fleur de mon âme

Страх?

Он всегда преследовал меня. Тот самый ледяной ком в груди, что не отпускает даже в самых обычных моментах.

Возможно, он так и останется со мной на всю жизнь — тихий, но неумолимый, как тень, которая следует за каждым моим шагом.

А секрет?

Секрет на то и секрет, что когда-то он раскроется. И я знаю, что это произойдет в момент, когда я меньше всего буду готов.

Это мой самый большой страх. И, возможно, единственное, что делает меня по-настоящему живым.

— Сорок восемь часов. До тех пор, ты остаешься здесь. В особняке. Это не просьба. Это мера безопасности. Для тебя. И для чистоты проверки. А теперь… о том пластыре. Мы отвлеклись. Сними его. Я не прошу. Я требую. Как работодатель, который видит, что его сотрудник скрывает следы возможного инцидента на рабочем месте. Или как человек, который устал от полуправд. Выбирай. Слова Чонгука повисли в библиотеке, тяжёлые и неумолимые, как приговор. Тэхён не двинулся с места. Он сидел, откинувшись в кресле, но каждая мышца в его теле была напряжена до предела, как у зверя, загнанного в угол. Его разум лихорадочно работал, перебирая варианты. Прямой отказ — признать, что под пластырем есть нечто важное. Подчинение — раскрыть метку, а значит, впустить в разговор тему принадлежности, инстинктов, той ночи. Ни то, ни другое не было безопасным. Внутри всё сжималось от ледяного страха, но на лице он позволил появиться лишь глубокой, презрительной хмурости. Его брови сдвинулись, губы изогнулись в едва уловимую, насмешливую гримасу. Он медленно перевёл взгляд с камина на Чонгука, и в его глазах не было ни страха, ни покорности — только холодное, вызывающее недовольство. — Вы не имеете права, — произнёс Тэхён, и его голос прозвучал тихо, но чётко, режущим лезвием в тишине. — Требовать такого. осесть, наблюдая, как в глазах альфы вспыхивает ответная искра раздражения. — Вы сами только что назвали меня здесь не сотрудником, а «партнёром» для видимости. А ещё раньше — объявили, что я нахожусь под вашей «защитой», как ценное имущество. — Тэхён чуть наклонил голову, его взгляд стал колким, аналитическим. — Так кто я теперь, господин? Подчинённый, над которым вы имеете власть? Или гость, чьи личные границы вы должны уважать? Определитесь. Потому что вы не можете требовать от меня одновременно лояльности секретаря и покорности омеги, которого вы держите здесь против его воли. Это… двойные стандарты. И мне они не нравятся. Он блефовал. Блефовал отчаянно, переводя разговор с конкретики метки на абстрактные категории власти и уважения. Он атаковал, заставляя Чонгука оправдываться, защищать свою позицию. — Этот пластырь, — продолжил Тэхён, слегка касаясь пальцами шеи, — это мой личный вопрос. Последствия старой… травмы. И вы хотите, чтобы я обнажил это перед вами? Просто потому что вы требуете? В его голосе прозвучала горькая, искусно подделанная горечь. Он вложил в эти слова всю накопленную за два года обиду, всю ярость от беспомощности, всё отчаяние человека, которого используют как пешку. Он играл на возможном чувстве вины, которого, возможно, не было. Но главное — он создавал образ: не скрывающий тайну заговорщик, а травмированный, гордый человек, защищающий последние крохи своего достоинства. Тэхён выпрямился, его взгляд стал прямым и вызовющим. — Так что нет, господин Чон Чонгук. Я не сниму его. Не потому что мне есть что скрывать от вашего расследования. А потому что это моё. Моё тело. Мой стыд. Моё решение. И если ваша «защита» означает, что я должен раздеться по первому вашему требованию, то, может, мне стоит просто позвонить Ёнхо и сдаться? Он, по крайней мере, честен в своём подонстве. Это был опасный ход. Ставить себя на одну доску с Ёнхо. Провоцировать. Но Тэхён видел, как сжались кулаки у Чонгука, как напряглась его челюсть. Он попал в больное место — в его ненависть к Ёнхо и в его (пусть и искажённое) чувство собственности. То, что принадлежит Чонгуку, не может перейти к врагу. Даже если это всего лишь лояльность запуганного омеги. Воздух в библиотеке стал густым, наэлектризованным. Между ними пробежала невидимая молния — борьба воли, хитрости и невысказанных угроз. Тэхён не опускал глаз. Чонгук не ответил сразу. Вместо этого он откинулся в кресле, его взгляд стал тяжёлым, пронизывающим. Он больше не давил. Он начал играть на струнах, которые, как ему казалось, он знал. — Ты прав, — тихо произнёс он, и в его голосе внезапно появилась странная, искусственная усталость. — Я требую слишком многого. После всего, что ты, должно быть, пережил. Он провёл рукой по лицу, изображая раскаяние, которого не чувствовал. — Я просто… хочу понять. Чтобы исправить. Чтобы защитить тебя по-настоящему, а не вот так, запирая в четырёх стенах. — Его взгляд стал пронзительным, полным фальшивого сочувствия. — Но как я могу это сделать, если ты отгораживаешься даже таким пустяком? Это же метка? Это ведь не просто шрам, правда, Тэхён? Это что-то большее. Что-то, что до сих пор причиняет тебе боль. Каждое слово было отравленной иглой, вонзающейся в самое уязвимое место — в чувство обиды, несправедливости и той глупой, детской надежды, что когда-нибудь тот, кто причинил боль, хотя бы поймёт. Чонгук мастерски притворялся тем самым понимающим альфой, которого Тэхён в самые тёмные ночи мог безумно желать. Тэхён чувствовал, как его защитные стены дают трещину. Гнев смешивался с чем-то старым и горьким, с обидой, которую он годами хоронил под слоем льда. Эта игра в искренность была грязнее прямого приказа. И она работала. — Перестаньте, — вырвалось у Тэхёна сквозь стиснутые зубы, его голос дрогнул, предательски. — Я не могу перестать, — мягко, почти шёпотом, парировал Чонгук. Он даже слегка наклонился вперёд, как будто делился тайной. — Потому что каждый раз, когда я вижу, как ты дотрагиваешься до этого места, как отворачиваешься… я чувствую, что теряю что-то важное. Это было уже слишком. Манипуляция достигла апогея, превратившись в извращённую игру на чувстве собственности и вины одновременно. Тэхён больше не мог это выносить. Его терпение, и так висевшее на волоске, лопнуло. Он резко вскочил, откинув кресло. Движение было таким порывистым. Полупустой бокал с водой опрокинулся с тихим звоном, покатившись по полированной поверхности. Тарелка с недоеденным десертом соскользнула на пол и разбилась с резким, звонким хрустом. Осколки фарфора разлетелись по паркету. — Довольно! — его голос, хриплый от ярости, прорвал тишину библиотеки. Он стоял, тяжело дыша, сжав кулаки, его глаза горели чистой, нефильтрованной ненавистью. К тому к кому сердце не ровно бьётся. — Вы этого так хотите? Хотите увидеть моё уязвимое место? Проклятый шрам, который я каждый день видя ненавижу на себе? Он сделал шаг назад, его грудь вздымалась. Взгляд был диким, неконтролируемым. — Хорошо! Завтра. Завтра утром, когда я высплюсь и у меня не будет кружиться голова от этой дурацкой игры, я всё вам покажу! Раз уж вам так не терпится. Но не сейчас. — Он ткнул пальцем в сторону двери. — Сейчас я устал. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Я хочу…отдохнуть. Или вы хотите продолжить этот цирк прямо сейчас, с истерикой и разбитой посудой? Думаю, вашему дворецкому это не понравится. Чонгук не встал. Он сидел, наблюдая за ним, как хищник, который только что спугнул добычу, но не стал бросаться в погоню, зная, что та загнана в тупик. На его лице не было ни злости, ни разочарования. Было холодное, удовлетворённое любопытство. — Как скажешь, — произнёс он на удивление спокойно. — Завтра утром. В девять. Здесь же. — Он кивнул в сторону осколков. — Чону всё уберёт. Спокойной ночи, Тэхён. Надеюсь, ты действительно выспишься. Его тон был почти заботливым, что делало всё происходящее ещё более жутким. Тэхён, не сказав больше ни слова, резко развернулся. — Извиняться не буду. Он вышел из библиотеки, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла в витринах с книгами. Он шёл по коридору, не видя ничего перед собой, сжимая в карманах дрожащие руки. Он проиграл этот раунд, поддавшись на провокацию. Но игра была ещё не окончена. И у него оставалась ночь, чтобы найти выход из тупика, в который он себя загнал. ⸻ Глубокая ночь. Сон, беспокойный и прерывистый, отпустил его резко, как будто кто-то выдернул вилку из розетки. Тэхён открыл глаза в полной темноте, сердце колотилось где-то в горле от остатков ночного кошмара. На секунду его мозг, ещё не до конца проснувшийся, попытался найти знакомые очертания: тень шкафа на стене, мерцание уличного фонаря сквозь щель в шторах, тихое посапывание сына из соседней комнаты. Но ничего этого не было. Была только непроглядная, бархатная тьма и абсолютная тишина, нарушаемая лишь собственным дыханием. И запах. Этот чужой, фоновый запах альфы, вплетённый в саму ткань воздуха. Память вернулась обжигающим, унизительным потоком. Он резко сел. Тело отозвалось тупой болью в висках и одеревеневшей скованностью в плечах — расплата за вчерашнее напряжение. Взгляд, лихорадочный, запрыгал по комнате, выхватывая детали: массивная дубовая мебель, плотные портьеры, глухой камин. На тумбочке — графин с водой, стакан и… записка. Паника, острая и слепая, попыталась снова накатить, но он с силой вдохнул, заставляя себя думать. Он остался один на один со своей проблемой, и времени у него было в обрез — только до утра. Мысли метались, выстраивая и тут же отвергая планы. План первый: «Поддаться». Показать шрам. Но как? Просто снять пластырь — значит, предъявить Чонгуку чистую, старую метку, которая всё ещё могла нести в себе слабый, но уловимый для него самого запах альфы. Это было рискованно. Можно было попытаться её… испортить. Найти что-то острое, поцарапать кожу вокруг, оставить свежие следы поверх старого укуса. Он тут же отбросил эту мысль с отвращением. Во-первых, навредить себе — последнее дело. Рана может воспалиться, её придётся объяснять. Во-вторых, и это главное — даже если визуально метка будет испорчена, ферамоны, могут сохраняться в коже годами. Как только пластырь слетит с уха омеги, пространство заполнится смешанным ароматом. Чонгук сразу всё поймет. Он содрогнулся от одной этой мысли. Нет. Фальсификация не сработает. Это слишком опасно и унизительно. План второй: Побег. Он встал с кровати, босиком подошёл к окну. На улице горели расставленные по периметру парка фонари, отбрасывая жёсткие тени от голых деревьев. В одной из теней он уловил движение — силуэт человека в тёмной одежде, неторопливо прошедшего по маршруту. Охрана. Не просто частные охранники с дубинками. Люди Чонгука, его «нелегальный» отдел под руководством того самого Намджуна. Профессионалы, для которых такие места, как этот особняк, были крепостью. Высокая стена, вероятно, с датчиками, камеры, патрули. Он в пижаме, без телефона, без карты местности. Побег был чистой воды безумием, самоубийственной авантюрой, которая только подтвердила бы все подозрения Чонгука и, возможно, привела бы к ещё более жёсткому заключению. Он прислонился лбом к холодному стеклу, чувствуя, как отчаяние снова поднимается комом в горле. Два пути, и оба тупиковые. Его глаза наткнулись на записку. Чёткий, безличный почерк: «Господин Ким. Завтрак подадут в вашу комнату в восемь. Господин Чон ожидает вас в библиотеке в девять. При необходимости — нажмите кнопку звонка у кровати. Чон.» Расписание. Как для важного, но проблемного гостя. Унизительно и одновременно дающее слабый луч контроля. Хоть какая-то предсказуемость в этом абсурде. Тэхён медленно выдохнул. Тогда родился план третий, тёмный и рискованный, но единственный, в котором была хоть капля контроля. Игра на опережение. На манипуляцию. Если он не может скрыть метку и не может сбежать, значит, нужно использовать её. Но не как доказательство связи с Чонгуком, а как… как эмоциональное оружие. Как он и начал в библиотеке, но пойти дальше. Превратить свой «стыд» из слабости в щит. Сделать так, чтобы Чонгуку стало неудобно, неловко настаивать. Чтобы он сам отступил, увидев не скрывающего тайну заговорщика, а травмированного человека на грани срыва, которого своими требованиями толкают в пропасть. Нужно было сыграть так, чтобы альфа, этот холодный стратег, предпочёл отступить, чтобы не иметь дела с непредсказуемой, истеричной эмоциональностью. Чтобы его рассудочный ум счёл продолжение давления слишком затратным и бесперспективным. Тэхён медленно выдохнул, и в его глазах, отражавших тёмное окно, появился жёсткий, холодный блеск. Страх никуда не делся, но он был отодвинут, поставлен на службу этой новой цели. У него не было оружия, кроме своей боли и своего актёрского таланта. И метки, которая из доказательства должна была превратиться в театральный реквизит. Он вернулся в постель, но не чтобы спать. Он лежал в темноте, прокручивая в голове возможные сценарии, реплики, интонации. Каждую слезу, каждый взгляд, каждый срыв нужно было выверять. Он должен был не просто показать шрам. Он должен был показать дно, на которое его загнали. И сделать так, чтобы Чонгук испугался заглянуть туда вслед за ним. Усмехнувшись омега сдернул дорогие ткани с кровати, открыл окно настежь. Предрассветный холод, врывавшийся в комнату через распахнутое окно. — Посмотрим, кто кого запирать ещё будет.  Его босые ноги втоптали в холодный паркет дорогой шёлк сброшенного на пол покрывала. Он не думал. Движениями его руководила слепая, животная потребность что-то сломать, нарушить этот удушающий, безупречный порядок его тюрьмы. Он подошёл к комоду, ухватился за тяжелую фарфоровую лампу и швырнул её об стену. Глухой удар, звон разлетающихся осколков — звук был на удивление удовлетворительным. Потом полетели книги с ночного столика. Он сгрёб их рукой на пол. Зеркало в резной раме не разбилось, но упало с оглушительным грохотом, покрыв пол сетью трещин. Его дыхание стало прерывистым, в груди горело. Он подошёл к окну и с силой дёрнул шнур от шторы. Крепление не выдержало, и тяжёлый бархат рухнул на подоконник, подняв облако пыли. Комната, ещё минуту назад бывшая образцом чужого, холодного шика, теперь напоминала поле боя. Хаос. Его хаос. Единственное, что он мог здесь по-настоящему контролировать. Он стоял посреди этого разгрома, тяжело дыша, его руки дрожали, но на смену минутному удовлетворению уже ползла ледяная волна последствий. Что ты наделал? Это же детская истерика. Это ничего не изменит. Чонгук только посмотрит на этот погром с тем же холодным, оценивающим презрением. Но отступать было некуда. Разрушение уже случилось. И теперь это тоже часть игры. Доказательство его состояния. Его "нестабильности", на которой, возможно, можно будет сыграть. Он медленно опустился на край кровати среди обломков и смятого белья, снова почувствовав всю тяжесть усталости. Злость схлынула, оставив после себя пустоту и горькое осознание: ни побег, ни бунт не были решением. Единственное, что у него оставалось — это его ум и готовность пойти на любую ложь. И, как ни парадоксально, этот погром мог стать частью его защиты. Крайней мерой отчаявшегося человека, которого довели до ручки. Он поднял голову, его взгляд упал на дверь. Скоро восемь. Скоро завтрак. Скоро придут и увидят это. А в девять... в девять ему нужно будет смотреть в глаза человеку, который устроил всю эту ловушку, и показывать ему свою самую большую тайну. Он глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в руках. Разгром был совершён. Теперь нужно было подготовиться к следующему шагу — превратить эту вспышку отчаяния в оружие. В доказательство того, что давление Чонгука сводят его с ума. Что с ним нужно обращаться осторожнее. Или, в идеале, просто отпустить, пока он не разнёс в щепки не только свою комнату, но и тщательно выстроенный фасад спокойствия, за которым Чонгук, возможно, предпочитал находится. Ровно в восемь, как и было предписано, раздался чёткий, почти неслышный стук. Не дожидаясь ответа, дверь открылась. На пороге замерла не горничная, а сам дворецкий. Его безупречный костюм, каменное лицо и белые перчатки казались карикатурно неуместными на фоне разрушения. Его глаза, острые и ничего не выражающие, совершили быстрый, оценивающий круг по комнате: осколки фарфора, сброшенные книги, треснувшее зеркало, груда бархата на полу. На его лице не дрогнул ни один мускул. За ним стояла та же молодая горничная с подносом. Её глаза были опущены, но лёгкое напряжение в плечах выдавало шок. — Господин Ким, — произнёс Чону ровным, лишённым интонации голосом, как будто сообщая о погоде. — Завтрак. Куда прикажете поставить? Его вопрос, заданный с ледяной вежливостью, был идеальным ответом на хаос. Он не осуждал, не спрашивал, не выражал удивления. Он просто продолжал выполнять свои обязанности в изменившихся условиях. Тэхён, всё ещё сидя на кровати, махнул рукой в сторону единственного свободного угла у окна. — Туда. Чону кивнул, и горничная, ловко минуя осколки, поставила поднос на указанное место. На нём, как и вчера, была идеальная сервировка, свежий кофе и еда, которая сейчас вызывала у Тэхёна лишь тошноту. — Господин Чон поручил передать, — продолжил дворецкий, его взгляд на мгновение задержался на открытом настежь окне, от которого дул ледяной сквозняк, — что если вам холодно, в гардеробе есть тёплый халат. А также что стекло для треснувшего зеркала уже заказано. Его заменят после вашего отъезда. Опять это. Спокойное, рациональное принятие его истерики, которое унижало сильнее любой ругани. Они не просто готовы были убирать за ним — они ожидали этого. Заранее заказали стекло. Это означало, что Чонгук просчитал и этот вариант. Возможно, даже спровоцировал его на это. — Благодарю, — сквозь зубы выдавил Тэхён, чувствуя, как жгучий стыд смешивается с яростью. — Кроме того, — добавил Чону, и в его голосе впервые промелькнула едва уловимая, металлическая нотка, — господин Чон просил быть внимательнее к ногам. Осколки фарфора, особенно старинного, бывают очень остры. Ранение в текущей ситуации было бы крайне нежелательно. И с этими словами, ещё раз кивнув, дворецкий развернулся и вышел, тихо закрыв дверь. Горничная последовала за ним, не подняв глаз. Тэхён остался один. Его спектакль разрушения был принят, каталогизирован и… проигнорирован как незначительная помеха. Это отрезвляло. Он поднялся, осторожно ступая среди обломков, подошёл к подносу. Кофе был обжигающе горячим. Он выпил его залпом, почти не чувствуя вкуса, позволяя жару распространиться по телу и прогнать остатки дрожи. Ему нужна была ясность. Он подошёл к гардеробу и распахнул его. Среди безупречных костюмов он нашёл то, что искал: простую тёмную водолазку с высоким воротником. Он переоделся, выбросил пижаму в общую кучу хлама и подошёл к осколкам зеркала. Его отражение дробилось в трещинах, было испещрено чёрными линиями. Уродливое, разбитое, как и всё вокруг. И как он сам изнутри. Но на этом разбитом лице его глаза горели холодным, решительным огнём. Страх никуда не делся, но он был спрессован в твёрдый, алмазный стержень воли. Час до встречи. Он использовал его, чтобы продумать каждое слово, каждый жест. Он не будет оправдываться за погром. Он превратит его в симптом. В доказательство того давления, под которым он находится. Когда Чонгук увидит это, Тэхён посмотрит на него не с вызовом, а с усталой, почти клинической отстранённостью. «Видишь, до чего ты меня довёл?» Не будет того безупречного секретаря Ким, а будет просто уставший от всего этого — Ким Тэхен. А потом он покажет ему шрам. Не как доказательство их связи, а как последнюю рану, которую он готов обнажить, чтобы это кошмарное противостояние наконец закончилось. Он разыграет сцену полного эмоционального истощения. Человека, сломленного обстоятельствами, который капитулирует не потому, что проиграл, а потому, что устал бороться. Он подошёл к окну, закрыл его. Ледяной поток воздуха прекратился. В комнате стало тихо и мертво, пахло пылью, холодом и разбитым фарфором. Без пяти девять он стоял посреди руин, которые сам и создал, глядя на дверь. Он был готов. Он был разбитым зеркалом, готовым показать своё искажённое отражение. И надеялся, что то, что увидит в нём Чонгук, заставит его отступить. ⸻ Ровно без пяти девять раздался привычный уже тихий стук, и дверь открылась. В проёме, как и ожидалось, стоял дворецкий Чон. Его бесстрастный взгляд скользнул по разрушенной комнате и остановился на Тэхёне, который неподвижно стоял у окна, спиной к двери. — Господин Ким, — произнёс Чону своим ровным, безжизненным голосом. — Господин Чон ожидает вас в библиотеке. Если вы готовы, я провожу вас. Тэхён не обернулся. Он продолжал смотреть в окно на серый, унылый сад. — Нет, — сказал он просто, и его голос, тихий, но чёткий, прозвучал в тишине комнаты. За спиной воцарилась лёгкая, почти неуловимая пауза. Даже для безупречного Чону это, кажется, было нестандартной ситуацией. — Простите? — переспросил дворецкий, тон его голоса не изменился. Тэхён медленно повернулся. Его лицо было бледным, с тёмными кругами под глазами, но выражение — твёрдым, почти каменным. Он встретился взглядом со слугой. — Я сказал, нет. Я никуда не пойду. — Он сделал небольшой жест рукой, указывая на окружающий их хаос. — Вы видите, в каком я состоянии. Я не в себе. Я не готов к… цивилизованной беседе. Он сделал шаг вперёд, и его взгляд стал острым, колющим. — Если господину так уж необходимо меня видеть, если ему так важно то, что под этим пластырем, — он слегка коснулся уха, — то пусть придёт сюда. Сам. Пусть увидит, во что превратилось его «почётное заточение». Пусть дышит этим воздухом. Может, тогда он поймёт, о чём я вчера пытался сказать. Это был не просто отказ. Это был контрвызов. Тэхён отказывался играть по навязанным правилам. Он отказывался быть приведённым, как провинившийся школьник, в кабинет директора. Он менял локацию, перенося поле битвы на свою, испорченную им же территорию. Здесь, среди осколков и беспорядка, он чувствовал хоть какую-то, пусть и иллюзорную, власть. И он заставлял Чонгука опуститься до его уровня, войти в его пространство безумия и отчаяния. Чону не моргнул. Он лишь слегка наклонил голову. — Я передам господину Чон ваши слова. — И передай, — добавил Тэхён, и в его голосе прозвучала ледяная, уставшаяд насмешка, — что если он хочет чистоты эксперимента, то пусть оценит все условия. В том числе и среду обитания своего подопытного кролика. Я буду ждать. Здесь. Дворецкий ещё раз кивнул, развернулся и вышел, снова оставив Тэхёна в одиночестве. Дверь закрылась, но на этот раз щелчок замка прозвучал не как приговор, а как начало новой партии. Тэхён медленно выдохнул. Его руки дрожали, но внутри бушевало странное, почти лихорадочное возбуждение. Он сделал это. Он бросил вызов. Теперь всё зависело от того, примет ли его Чонгук. Придёт ли альфа в эту разгромленную комнату, снизойдёт ли до уровня своего пленника? Или же его гордость и контроль не позволят ему уступить, и он пришлёт охрану, чтобы силой доставить Тэхёна в библиотеку? Он подошёл к кровати, сел на край, среди смятого белья, и приготовился ждать. Тишина в комнате после ухода Чона длилась недолго. Может, минуту. Может, пять. Для Тэхёна, прислушивающегося к каждому звуку за дверью, время растянулось в мучительную неизвестность. Потом он услышал шаги. Не бесшумную поступь дворецкого и не лёгкую походку горничной. Это был тяжёлый, уверенный, властный шаг, от которого, казалось, вибрировали полы в коридоре. Шаги приближались быстрее, чем Тэхён ожидал, и в них не было ничего от неторопливого размышления. В них был гнев. Он не успел даже подняться с кровати, как шаги замерли прямо за дверью. Ни стука. Ни предупреждения. Раздался оглушительный удар — не кулаком, а всем весом тела, подкреплённым вспышкой чистой, неконтролируемой ярости. Массивная дубовая дверь, казавшаяся такой непробиваемой, содрогнулась в раме так, что со стены рядом с ней посыпалась штукатурка. Защелка с треском поддалась, и дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В проёме, залитом светом из коридора, стоял Чонгук. Он был без пиджака, воротник рубашки расстёгнут, на лице — не холодная маска, а живая, дикая ярость. Его глаза, обычно такие расчётливые, горели тёмным огнём. Грудь тяжело вздымалась. Он вошёл, даже не глядя на Тэхёна, его взгляд скользнул по разгромленной комнате, и эта картина, кажется, лишь подлила масла в огонь. — Ты думаешь, это игра? — его голос был низким, хриплым, как рык. Он не кричал, но каждое слово било по тишине с физической силой. — Ты думаешь, ты можешь тут устанавливать свои правила? Диктовать мне условия? Он сделал шаг вперёд, и его присутствие заполнило комнату, вытеснив даже запах пыли и разрушения своим острым, агрессивным феромоном. Это был запах потери контроля, и он был в тысячу раз опаснее вчерашней холодной уверенности. — Я велел тебя привести. А ты… ты отказываешься? — Он произнёс это с таким изумлённым презрением, будто столкнулся с чем-то немыслимым. Тэхён вскочил на ноги, отступая на шаг, его спина упёрлась в холодное окно. Страх, острый и животный, пронзил его при виде такой ярости. Но вместе со страхом пришло и странное удовлетворение. Он сорвал с Чонгука маску. Вывел его из себя. Заставил реагировать, а не холодно рассчитывать. — Я не собака, чтобы её вели! — выкрикнул Тэхён в ответ, его собственный голос сорвался от адреналина. — Ты сказал, я не секретарь здесь! Так вот, я и не секретарь! Я твой пленник! И у пленников тоже есть право на протест! Тэхен не сдерживаясь опустил формальности, впервые в лицо Чонгуку обращаясь к нему на «ты». Чонгук коротко, беззвучно рассмеялся, и этот звук был страшнее крика. Он прошёлся по комнате, его взгляд скользнул по осколкам вазы, по сброшенным шторам. Казалось, он оценивал масштаб ущерба, но на самом деле он оценивал состояние Тэхёна. — Протест? — он повторил, останавливаясь прямо перед ним. Они стояли так близко, что Тэхён чувствовал исходящее от него тепло и напряжение каждой мышцы. — Это не протест. Это истерика. Детская истерика испорченного ребёнка, который не получил свою конфетку. Он резко вытянул руку и схватил Тэхёна за подбородок, заставив поднять голову. Прикосновение было жёстким, почти болезненным. — А теперь слушай внимательно. У нас была договорённость. Ты обещал показать. И мы это сделаем. Сейчас. Здесь. Потому что я устал от твоих игр, от твоих полуправд и от этого… — он с силой дёрнул головой Тэхёна, заставляя того окинуть взглядом комнату, — цирка. Ты хотел, чтобы я пришёл в твоё болото? Я пришёл. Поздравляю. Теперь выполняй свою часть сделки. Или я перестану быть вежливым. Его пальцы впились в челюсть, его взгляд бурил Тэхён, не оставляя места для манёвра. Ярость альфы была сконцентрированной, взрывной, и Тэхён понимал — следующее неправильное слово, и эта ярость может обрушиться на него физически. Его тактика зашла слишком далеко. Он вывел зверя из клетки, и теперь этот зверь стоял перед ним, готовый растерзать. Прикосновение пальцев Чонгука к его коже было как ожог. Дежавю. — Убери от меня свои руки, — прошипел Тэхён, и его голос звучал не криком, а низким, опасным вибрато, полным такой ненависти, что Чонгук на мгновение замер. Этого было достаточно. Тэхён рванулся, с силой вырвав подбородок из его хватки и отшвырнув его руку прочь. Движение было резким, неожиданным, подкреплённым всей накопленной за годы злобой. Он не отступил. Он сделал шаг вперёд, сокращая и без того минимальную дистанцию между ними, его глаза горели прямо в лицо альфе. — Хочешь видеть? — его голос дрожал, но не от страха, а от напряжения. — На, смотри! Полюбуйся! Он резко, почти яростно, вцепился пальцами в край пластыря. Не аккуратно, не медленно, а с грубым рывком, от которого кожа болезненно заныла. Лейкопластырь с хрустящим звуком отклеился. Тэхён не стал его аккуратно снимать. Он швырнул смятый кусок материала прямо на пол между ними, как вызов. Затем он откинул голову, подставляя голову так, чтобы Чонгук мог в мельчайших деталях осмотреть его ухо. На бледной коне явственно проступил шрам. Бледно-серебристый, зубчатый след от укуса, уже давно заживший, но навсегда впившийся в плоть. В этом освещении он казался ещё более заметным, почти сияющим. Символом насилия. Символом собственности. Символом всего, что Тэхён ненавидел. — Вот! — его голос сорвался, но он не опустил взгляд. Он смотрел прямо в глаза Чонгуку, в его внезапно остолбеневшее, застывшее лицо. — Доволен? Это то, что ты хотел увидеть? Он стоял, тяжело дыша, его грудь вздымалась, а шрам на ухе пульсировал в такт бешеному сердцебиению. Он обнажил не просто старую рану. Он обнажил свою боль, свой стыд, свою ярость. И он сделал это не как жертва, а как обвинитель. Он превратил акт подчинения в акт агрессии. Комната замерла. Даже воздух, казалось, перестал двигаться. Весь гнев Чонгука, вся его ярость, выплеснувшаяся в выбивании двери, схлынула, сменившись чем-то другим — шоком? Признанием? Его взгляд был прикован к шраму. Он смотрел на него не с триумфом, а с каким-то странным, леденящим оцепенением. Его рука, которую Тэхён отшвырнул, медленно опустилась. Слова вырвались наружу, как гной из вскрытого нарыва. Горькие, обжигающие, полные такой накопившейся за два года горечи, что они казались осязаемыми в воздухе. — Я всей душой ненавижу тебя, Чон Чонгук! — голос Тэхёна не дрожал теперь. Он звучал чисто, ясно и невероятно громко в каменной тишине комнаты. — Ненавижу каждый день, когда мне приходилось вставать и идти к тебе на работу! Ненавижу, что мне приходилось это скрывать, — он ткнул пальцем в свой шрам, — ведь пошли бы слухи! Ведь все бы смотрели на меня, как на твою игрушку! Твою вещь! Он сделал шаг вперёд, подступая к Чонгуку, который стоял, всё ещё не в силах отвести взгляд от метки. — А я тебе «помог» в тот вечер! Я пытался тебя вытащить, привести в чувство, когда ты был в отключке! И чем ты мне отплатил? — Тэхён задохнулся, в его глазах блеснули настоящие, яростные слёзы. — ЭТИМ! Наградой стал укус какому-то случайному альфе в баре, который увидел лёгкую добычу? Или ты всё-таки думаешь, что это твоя работа? Какой ужасный сюрприз! Он почти кричал, смешивая ложь о баре с намёками на правду о том вечере, создавая ядовитую, неразборчивую смесь. Он хотел, чтобы Чонгук запутался. Чтобы его мучили и стыд, и гнев, и сомнения. — И теперь из-за этого шрама, из-за этого позора, Ёнхо держит меня за горло! А ты… ты ещё и решил сыграть в благородного защитника? Запер меня здесь, как в клетке! Ты думаешь, это помогает? Это только хуже! Каждый час в этих стенах, в твоём присутствии, рядом с твоим запахом — это пытка! Напоминание! Тэхён выдохся, его плечи опустились, но глаза продолжали метать молнии. Он довёл себя до нужной точки — точки эмоционального срыва, который выглядел абсолютно искренним. Он показал себя не холодным манипулятором, а сломленным, истеричным, затравленным человеком, который достиг своего предела. — Так что да, я ненавижу тебя. За то, что было. За то, что есть. И за то, что будет, потому что из-за тебя моя жизнь разрушена. И никакое расследование Намджуна этого не изменит. Оно только принесёт больше боли. Только отпусти меня. Просто… отпусти. Прекрати это. Дай мне уйти. Последние слова он произнёс уже почти шёпотом, с внезапной, леденящей усталостью. Слова Тэхёна повисли в воздухе, тяжёлые и ядовитые, как смог. Он ждал. Ждал гнева, ответной вспышки, нового захвата, чего угодно. Но Чонгук просто стоял. Молча. Его лицо было бледным, выражение — нечитаемым. Он смотрел на шрам, на слёзы ярости в глазах Тэхёна, на всю эту картину краха, которую создал перед ним. Но не отвечал. Эта тишина, эта ледяная, всевидящая пауза, была хуже любого крика. Она означала, что Чонгук переваривает. Анализирует. И это было невыносимо. Пауза затянулась на три секунды, пять, десять. И этого было достаточно. Контроль, который Тэхён с таким трудом удерживал над собой, лопнул. Разум, перегруженный страхом, ложью, ненавистью и мучительным ожиданием, отключился. Он не думал. Он просто двинулся. Омега рванулся к двери, к тому самому проёму, который Чонгук выбил ногой. Он не смотрел на альфу, не рассчитывал маршрут. Он видел только путь на свободу, туда, где нет этого запаха, этих стен, этого невыносимого взгляда. Он пронёсся мимо застывшего Чонгука, его плечо задело дверной косяк, но он даже не почувствовал боли. Он выскочил в коридор и побежал. Босые ноги шлёпали по холодному паркету, его дыхание стало прерывистым, диким. Он бежал туда, где, как ему помнилось, были лестница и главный холл. Из тени у стены материализовалась фигура. Чону. Дворецкий стоял на его пути, его лицо по-прежнему было каменным, но в позе читалась готовность преградить дорогу. Его рука поднялась, не для захвата, но как твёрдый, непреодолимый барьер. — Господин Ким, остановитесь, — прозвучал его безжизненный голос. Тэхён, не сбавляя скорости, попытался проскочить, оттолкнуться, но Чону был силён и непоколебим, как скала. Отчаяние охватило Тэхёна с новой силой. Он застрял. Его прорыв длился всего несколько секунд. И тут из комнаты за ним раздался голос. Голос Чонгука. Не громкий. Не яростный. Глухой, сдавленный, но прорезавший тишину коридора с абсолютной властностью. — Чону. Дворецкий замер. — Lâche-le.[Отпусти его.] В приказе не было ни капли сомнения. Но в нём не было и гнева. Была какая-то странная, леденящая пустота. Как будто Чонгук наблюдал за экспериментом, который вышел из-под контроля, и теперь решил посмотреть, что будет дальше. Чону, ни на миг не выразив удивления, опустил руку и отступил в сторону, прижавшись к стене, освобождая путь. Тэхён не стал раздумывать. Он проскочил мимо, слетел вниз по лестнице, почти падая, увидев как служанка преподносит ему обувь он её быстро принимает, на ходу обуваясь. Он не оглядывался. Он просто побежал. Пробежал мимо охраны, какого-то человека, который странно на него посмотрел и окликнул. Он просто бежал. Потому что оставаться в той комнате, под тем взглядом, было уже равносильно смерти. А в разгромленной комнате наверху Чонгук стоял у окна. Он смотрел, как маленькая, хрупкая фигура в чёрном мелькает между деревьями, удаляясь от особняка. Его лицо было непроницаемо. На полу у его ног лежал смятый пластырь, а в воздухе всё ещё висел эхо крика: «Я всей душой ненавижу тебя». Он медленно поднял руку и набрал номер на своём телефоне. — Намджун, — произнёс он, и его голос снова был плоским, деловым. — Тэхён вышел за периметр. Не трогать. Только следить. Куда пойдёт, с кем встретится. Особое внимание — на любые контакты. И ускорь проверку по Пак Ёнхо. Мне нужны все данные. Вечером. Подключи чёртова Чон Хосока, Мин Юнги, мне плевать кого. Он положил трубку. Чонгук смотрел в окно, пока фигура Тэхёна не скрылась из виду. ⸻ Бегство было слепым, неистовым и изматывающим. Каждый камешек, каждый сучок впивался в подошвы, но боль была далёким, второстепенным чувством. Он сворачивал в переулки, прятался за мокрыми стволами деревьев, когда слышал звук машины, двигавшейся слишком медленно для обычной улицы. Он не знал, следуют ли за ним. Он только знал, что должен добраться домой. Дорога заняла вечность. Он шёл, спотыкаясь, его мокрая водолазка холодным грузом тянула вниз, а волосы были слипшимися от дождя и пота. Без денег, без телефона, в тонкой одежде, он был похож на призрак, выброшенного из роскошного ада в сырую, промозглую осеннюю реальность. Когда он наконец увидел знакомый, скромный частный дом на окраине, с почтовым ящиком, который сын разукрасил кривыми жёлтыми и красными линиями (осенние краски, как он сказал), слёзы облегчения смешались со слезами отчаяния. Он подбежал к двери, его дрожащие, замёрзшие пальцы с трудом нашли спрятанный запасной ключ у двери. Внутри пахло домом — тёплым молоком, печеньем, детским кремом и сухой листвой, которую няня, наверное, принесла для поделок. Тишиной. Слишком большой тишиной. — Чонхо? — его голос прозвучал хрипло, сорвавшимся шёпотом. Из гостиной донесся знакомый топот маленьких ног по деревянному полу. И затем он появился в дверном проёме. Его сын. Пухлые щёки, тёмные, любопытные глаза, которые так странно и рано приобрели внимательную, оценивающую глубину — черта альфы. На нём были пижамные штаны с динозаврами и растянутая футболка. Лицо мальчика сначала озарилось безудержной радостью. Он улыбнулся во весь рот, собираясь броситься навстречу. — Папа! Но через секунду его брови, такие же тёмные и выразительные, сдвинулись. Маленький ротик надулся в обиженную гримасу. — Ты обещал вернуться, — заявил он, переставляя ногу на ногу, детский упрёк в голосе. — Я ждал. А ты не пришёл. И тут его взгляд, острый и интуитивный, скользнул по родителю. По бледному, исцарапанному лицу. По мокрым, грязным ногам. По дрожащим рукам и той дикой, незнакомой панике, что читалась в каждом мускуле. Детская обида мгновенно испарилась, сменившись настороженностью. Чонхо не заплакал. Он насупился, его маленькое личико стало серьёзным и сосредоточенным. — Папа… плохо? — тихо спросил он, делая неуверенный шаг вперёд. Эти слова, полные детской заботы, пронзили Тэхёна острее любого ножа. Он хотел упасть на колени и обнять его, заплакать, но времени не было. Каждая секунда была на счету. — Всё хорошо, солнышко, всё хорошо, — залепетал он, его голос дрожал. — Папе просто… нужно быстро собраться. Тихонько уехать. С тобой. Он бросился в спальню, оставив сына стоять в недоумении посреди коридора. Его разум лихорадочно работал. Документы. Где документы? Сейф в шкафу за книгой. Он рванул к шкафу, сгрёб стопку книг на пол, нашёл маленький сейф. Пальцы скользили по кнопкам кода — дата рождения Чонхо. Щелчок. Внутри: их с сыном паспорта, свидетельство о рождении, медицинские карты, небольшая пачка наличных «на чёрный день», который, кажется, наступил прямо сейчас. Он сунул всё в поясную сумку. Затем он схватил с полки небольшой, походный чемодан и начал сваливать в него всё, что попадалось под руку: тёплую одежду для сына, свои джинсы и свитера, пачку подгузников (про запас), аптечку. Всё наугад, беспорядочно. Его движения были резкими, судорожными. Чонхо осторожно подошёл к дверям спальни и смотрел, прижав к груди своего плюшевого медведя. Его глаза были широко раскрыты. — Мы играем в побег? — спросил он шёпотом, как будто это была секретная игра. Тэхён обернулся, увидел его испуганное, но полное доверия лицо, и сердце у него разорвалось. — Да, солнышко, — прошептал он, пытаясь улыбнуться, но получалась лишь жалкая гримаса. — Мы играем в побег. Быстро-быстро. Поможешь папе? Принеси свою самую тёплую куртку. И ту, с капюшоном. Мальчик кивнул, серьёзный, как взрослый, и побежал в свою комнату. Тэхён в последний раз окинул взглядом дом — их маленькое, хрупкое убежище, которое уже никогда не будет безопасным. Он застегнул чемодан, натянул первую попавшуюся тёплую обувь. сумку с документами. Чонхо вернулся, таща за собой куртку-пуховик, слишком большую для него. — Молодец, — Тэхён накинул куртку на него, не застёгивая. — Где няня? — Ушла в магазин, она сказала, что быстро-быстро. — Хорошо, теперь мы как мышки. Пошли. Он взял сына на руки, прижал к груди, почувствовав его тёплое, доверчивое дыхание у своей шеи, и схватил чемодан. Он сделал последний шаг к двери, к сырому осеннему воздуху и неизвестности, которая теперь казалась страшнее всего, что он оставлял позади. Они должны были исчезнуть. Сейчас же. Дверь захлопнулась за ними с тихим, но окончательным щелчком. Сырой осенний ветер обдал лицо, заставляя Чонхо прижаться к его шее теплее. Тэхён стоял на пороге, чемодан в одной руке, сын на другой руке, и чувствовал леденящую пустоту. Куда? Мысли метались, как пойманные птицы. Автомобиль? Нет, его собственной машины не было, а покупать или воровать — слишком рискованно и требует времени, которого нет. Поезд? Билеты, паспортный контроль, камеры на каждом шагу. Он и его сын будут как на ладони. Аэропорт — то же самое, только хуже. Паника снова начала подниматься, сжимая горло. Он выглянул из-за угла дома. Улица казалась пустой. Но кто знает... И тогда, как вспышка в темноте, в его памяти возник образ. Не картинка, а скорее запах — морской соли, старого дерева, йода и пыли. И чувство… заброшенного покоя, за сотни километров от шума и власти Сеула. Мокпхо. Старый дом деда. По отцовской линии. В провинции Чолла-Намдо, на самом юго-западе страны. Он почти забыл о нём. Дедушка, суровый и молчаливый рыбак, умер, когда Тэхён был ещё подростком. Он оставил дом родителям Тэхёна, но те, поглощённые жизнью в Сеуле, так никогда туда и не переехали. А потом их не стало. И дом остался. Заброшенный, запертый, в тихом переулке где-то на окраине портового города. Налоги на него исправно платились автоматическим переводом со старого счёта, о котором, кажется, знал только Тэхён. Расстояние было огромным. Почти 400 километров. Это был не побег в пригород. Это было бегство в другую жизнь, в другое измерение, подальше от сферы влияния Чонгука. Это делало идею одновременно безумной... и идеальной. Добраться до автовокзала. Не до главного терминала «Сеул-Экспресс», а до одного из крупных междугородних, например, «Намбу» или «Донг-Сеул». Смешаться с толпой. Купить билет. На автобус. Дальнего следования. Дорога займёт несколько часов. Это долго и утомительно, особенно с двухлетним ребёнком, но зато можно оплатить наличными, не предъявляя документы. Выбрать компанию поменьше, не самую популярную. Исчезнуть. В Мокпхо их никто не знает. Дом заброшен. Можно залечь на дно, не высовываясь. Он быстро оценил сына. Мальчик был тихим, но его глаза смотрели на папу с немым вопросом. Тэхён прижал его крепче. — Слушай, солнышко. Мы едем в очень-очень долгое путешествие. На автобусе. К большому-большому морю. В старый дом, где жил мой дедушка. Там будет тихо и безопасно. Но дорога будет долгой, и нам нужно быть очень терпеливыми и тихими. Договорились? Чонхо серьёзно кивнул, его детский ум схватывал главное — серьёзность в голосе родителя. — Далеко? — спросил он, сморщив носик. — Очень далеко, — честно ответил Тэхён. — Так далеко, что... что нас там никто не найдёт. Он окинул взглядом улицу ещё раз, приняв решение. Первый шаг — уйти отсюда. Сейчас же. Не своим обычным маршрутом. — Пошли, — прошептал он. — Держись крепче. Он крепче прижал к себе сына, подхватил чемодан и зашагал не в сторону станции метро, а в противоположном направлении, к оживлённой улице, где можно было поймать случайное такси до первого попавшегося крупного магазина, а оттуда, сменив машину или сев на автобус, — двигаться к автовокзалу. Каждый лишний виток, каждая смена транспорта — крошечная помеха для возможного преследования. Он шагал, чувствуя, как каждое удаляющееся от дома расстояние даётся ему ценой невероятного напряжения. Но впереди был призрак старого дома у моря. Их последний, отчаянный шанс. Он должен был сработать. Он должен был увести его сына из Сеула, из этого кошмара, даже если для этого придётся проехать полстраны. ⸻ Глубокий вечер впился в особняк клыками осеннего холода и дождя. В кабинете, залитом алым светом от камина и холодными пятнами от ламп, воздух был не просто густым — он был вязким, как кровь, замешанная на дорогом сигарном дыму и запахе мокрой шерсти. Тишину резало лишь шипение поленьев да отчаянный стук дождя в стекло, будто кто-то пытался вломиться. Чонгук стоял у камина, неподвижный, как столб. Толстая сигара между пальцев была не аксессуаром, а фитилём, медленно прожигающим его терпение. Он не курил. Он наблюдал, как тление пожирает табак, сантиметр за сантиметром. Джун, державший увесистую папку, чувствовал, как подмышки становятся влажными не от жары. Он окинул взглядом собравшихся — ядро их теневой «Империи». Без предупреждения. В такое время. Это пахло не оперативкой. Это пахло катастрофой. Его взгляд снова прилип к спине Чонгука, к напряжённым плечам под тонкой тканью рубашки. Было тихо. Слишком тихо. В такой тишине обычно взрываются гранаты. Хосок не сидел, а скорее влип в ручку кресла рядом со своим омегой, Юнги. Его обычная хищная раскованность куда-то испарилась, лицо было хмурым, почти серым. Юнги, встревоженный, тронул его руку — холодную и неживую. Альфа даже не дрогнул, только зрачки сузились, глядя в пустоту. Это был не Хосок. Это был призрак, и это пугало больше всего. Джин, невозмутимо смаковавший чай от дворецкого, уже минут десять не мог отделаться от ощущения, что пьёт он не чёрный эрл грей, а расплавленный свинец. Спокойствие было его броней, но тишина, давящая, как похоронный саван, начинала эту броню крошить. Чимин, прислонившийся к оконному косяку, ловил в отражении стекла искажённое пламенем лицо брата. Он видел, как сюда подъезжал, видел ту жалкую, промокшую фигурку, выскочившую из ворот, как заяц под выстрелами. Секретарь. Но что за погоня была без выстрелов? Что за собрание было из-за сбежавшего клерка? — Мы упустили его, — голос Чонгука прозвучал из тишины, как скрип ржавой петли. Хриплый, плоский, безжизненный. Замешательство ударило по комнате током. Чимин выпрямился. — Кого упустили, Гук? Кого, блядь, мы могли упустить, чтобы собирать тут всех в ночь? — его голос прозвучал резче, чем планировалось. Чонгук повернулся. Огонь камина выхватывал из полумрака не лицо, а череп, обтянутый бледной кожей. Глаза — две угольные ямы, полные чего-то чёрного и бурлящего. — Намджун, — прошипел он, и имя прозвучало как плевок. — Отчёт. Весь. До последней чёртовой запятой. Сейчас. Это не был приказ. Это был ультиматум, вырванный из горла вместе с куском ярости. Джун кивнул, коротко и резко. Его взгляд на секунду встретился с Хосоком. Без слов. Всё уже было сказано. И кое-что ещё. Хосок поднялся, его движения были резкими, отрывистыми. Он вырвал папку из рук Намджуна, швырнул её на стол, разлетевшуюся веером. — Ким Тэхён, — начал он, и его голос, обычно бархатный, теперь резал стеклом. — Твой пай-секретарь в этом чистом, вылизаном фасаде «Герцогства Чон». Его сказка про шантаж Ёнхо — хуйня собачья, рассыпалась в прах за первые два часа проверки. Ёнхо крутил свою карусель, но не с ним. Много чего он тебе не рассказал. Как и один человек здесь присутствующий. Его взгляд, острый и обвиняющий, вонзился в Чимина. Тот нахмурился, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — В ту ночь, два года назад, твой милый секретарь стал свидетелем не просто того, как ты отключился от гребаных стимуляторов. Он видел, как ты, в состоянии этого пиздецового «гона», перепахавшем мозги в фарш, застрелил губернатора и двух омег, которых к тебе подсунули, чтобы «успокоить». Инцидент с несовершеннолетними и последующее убийство — готовый компромат от клана Пак. Ёнхо хотел тебя на эту удочку поймать. А Тэхён… он просто оказался не в том месте. И стал не свидетелем. А жертвой. Твоей жертвой, Чонгук. Ты его трахнул. На том же столе, где лежали трупы. Пока не остыли. В воздухе повисло гробовое молчание, нарушаемое только треском огня. Юнги замер, его пальцы сжались на планшете до хруста. Джин медленно поставил чашку, звук был невероятно громким. Чимин побледнел. — И наш милый Чимин, — Хосок повернулся к нему, и в его голосе зазвучала ледяная ненависть, — знал. Знал от хозяев тех самых омег. Знает всю подноготную. Но предпочёл смотаться в Штаты и не пачкаться. Мотив? Да похуй. Просто было не до того. Так? Чимин открыл рот, чтобы что-то сказать, но Хосок уже отвернулся, его внимание снова приковано к Чонгуку, чьё лицо было теперь маской из чистого льда, только мускул на щеке дёргался в такт бешеному пульсу. — Метка на его ухе…. Мы можем с вероятностью в 99% утверждать, что она твоя. Скрывал он её не только из-за страха перед Ёнхо. — Хосок сделал паузу, вдыхая так, будто воздух был отравлен. — углублённая проверка его финансов и перемещений за последние два года выявила систему регулярных, скрытых платежей. Частным врачам. Педиатрам. Няне. Покупки детских товаров через подставные схемы. В кабинете повисла мёртвая тишина. Даже дождь за окном будто затих. — Что ты хочешь сказать? — тихо спросил Сокджин, его медицинский ум уже складывал факты. — Мы пролезли в его дом. Нашли детскую. Соску. Подгузники. Порошок. Игрушки. Провели тихую экспертизу. Сделали ДНК-тест. Он выдержал паузу, наслаждаясь тем, как последние остатки цвета стекают с лица Чонгука. — У Кима Тэхёна есть сын. Два года. Рождён в полной тайне. Всё замед, всё скрыто. И, — Хосок произнёс следующее медленно, отчеканивая каждое слово, — согласно анализу ДНК, отец этого ребёнка — ты, Чон Чонгук. Чонгук резко рванулся вперёд и с размаху вколотил сигару в мрамор камина, раздавив её в крошево тлеющих углей. Он обернулся к ним, и это уже был не человек, а раненый зверь в клетке. Его глаза дико метались, в них не было ни расчёта, ни холодной ярости — только первобытный, всепоглощающий ужас и ярость, смешанные в один коктейль. — Что… что ты сказал? — его голос сорвался на хрип. — Повтори. Блядь, повтори, что ты только что сказал! — У тебя есть сын, — чётко, без колебаний, произнёс Хосок. — И твой омега, которого ты поимел на трупах, два года скрывал от тебя твоего же ребёнка. А теперь он взял его и смылся. Нахуй из твоей жизни. И, судя по всему, не собирается возвращаться. Чонгук замер. Вся ярость, весь шок, казалось, схлопнулись внутрь, оставив после себя ледяную, звенящую пустоту. Он медленно поднял взгляд, и теперь в его глазах горел уже другой огонь — не панический, а хищный, мёртвый и абсолютно решительный. — Найти их, — прошипел он так тихо, что все невольно наклонились. — Включить всё. Каждый спутник, каждую камеру, каждого человека. Я не хочу отчётов. Я хочу адрес. Хочу координаты. Сейчас. Он не мог просто испариться. Он мой. И ребёнок… — голос его дрогнул, но тут же закалился сталью, — мой. Вернуть. Любой ценой. Понятно всем, сукины дети? Или мне нужно повторить? Слова Чонгука, тяжёлые и окончательные, ещё висели в прокуренном воздухе: «Вернуть. Любой ценой.» Команда застыла, мозги уже просчитывали варианты: спутниковое слежение, давление на транспортные компании, все порты и вокзалы. И тут Намджун, до сих пор стоявший как монолит, медленно, почти неохотно, поднял голову. Его лицо было ещё более замкнутым, чем обычно. — Есть ещё один аспект, босс, — его голос прозвучал глухо, перебивая нарастающее напряжение. — Пока мы копали на Кима Тэхёна, мы заметили активность на параллельном канале. Он сделал паузу, чтобы убедиться, что все внимание на нём. Даже Чонгук прекратил свой бессмысленный, яростный шаг по кабинету. — Пак Ёнхо. Он тоже начал рыть. Глубоко. И, судя по запросам, которые проскакивали в его сети (спасибо Юнги), его интересует уже не просто компромат на вас через того вечера. Его интересуют… перемещения Тэхёна за последние два года. Его расходы. Его «болезни». И, — Намджун выдохнул, — возможные места, связанные с его семьёй, точнее, с родителями. В комнате стало тихо настолько, что слышно было, как в камине осыпается уголёк. — Ты хочешь сказать, — медленно, словно пробуя на вкус каждое слово, проговорил Чимин, — что этот жирный ублюдок Ёнхо… он уже знает? Или вот-вот узнает? — С высокой долей вероятности, да, — кивнул Намджун. — Мы двигались быстрее и имели прямой доступ к медицинским записям через Сокджина. Но Ёнхо не идиот. У него свои люди в регистратурах, свои блоггеры в частных клиниках. Он складывает пазл. И деталь «незапланированный ребёнок у личного секретаря Чон Чонгука» — это не просто козырь. Это туз в рукаве. И он его уже, блядь, почти нащупал. Чонгук ударил кулаком по тяжёлой дубовой столешнице. Звук был похож на выстрел. — ЭТОГО ЕЩЁ НЕ ХВАТАЛО! — его рёв оглушил всех. — Этот гнилой крысёнышь, этот подзаборный шакал… Он посмеет… Он посмеет даже подумать сунуть свой нос… Он не договорил. Представить это было слишком. Его сын. Его кровь. Разменная монета в грязных играх Пак Ёнхо. Картинка встала перед глазами: намёки в прессе, шантаж, попытки выкрасть ребёнка, чтобы держать его, Чонгука, на коротком поводке… или что ещё хуже. — Это меняет всё, — хрипло произнёс Хосок. В его глазах не было страха, только холодная, профессиональная ярость. — Это уже не просто поиск. Это операция по обезвреживанию. На двух фронтах. Найти Тэхёна с ребёнком ДО того, как это сделает Ёнхо. И параллельно — накрыть самого Ёнхо так, чтобы он навсегда забыл дорогу к каким-либо архивам. — Есть предложение, — тихо, но чётко сказал Юнги, не отрываясь от своего планшета. — Мы можем подбросить ему «улику». Сфабрикованный след, который уведёт его в сторону. В глушь. Пока он будет копать там, мы будем работать здесь. Но на это нужно время. Которого у нас, возможно, нет. Сокджин наконец заговорил: — Если Ёнхо узнает о ребёнке, он получит не просто рычаг, Чонгук. Он получит детонатор. Который может разнести вдребезги не только твою репутацию, но и всю Империю. Наследник, зачатый в такой… ситуации. Чонгук закрыл глаза. Вся его мощь, его гордость, его железный контроль — всё это рассыпалось в прах за один вечер. Теперь он был не хищником на вершине, а зверем в ловушке, которого окружают с факелами и копьями. И самое ценное, что у него было (о чём он даже не подозревал час назад), находилось где-то там, в темноте, и за ним охотились сразу несколько стай. — Хосок, Юнги, — его голос был низким, но в нём снова появилась та самая, смертоносная сталь. — Всё, что вы сказали. Делайте. Забейте все его каналы мусором. Накройте его операции. Я не хочу слышать, что у него осталась хоть одна свободная рука, чтобы копать. Намджун, — он повернулся к нему, — твой приоритет номер один. Адрес. Координаты. Я не спрашиваю, как. Я жду результат. Вчера. Сокджин, готовь всё необходимое. На месте может понадобиться медицинская помощь. Ребёнку… или ему. Приказ прозвучал, планы начали складываться в головах. Хосок уже тянулся к телефону, Юнги погрузился в свой планшет, Намджун кивнул, готовый к действию. Сокджин уже мысленно составлял список необходимого для полевой аптечки. — Все, — раздался голос Чонгука, ледяной и отстранённый. — Выйдите. Ждите инструкций. Чимин. Останься. Слово «останься» прозвучало не как приглашение, а как захлопывающаяся ловушка. Остальные замерли на мгновение, обменявшись быстрыми взглядами. Хосок бросил на «друга» взгляд, полный презрения, и первым вышел, увлекая за собой встревоженного Юнги. Намджун и Сокджин последовали за ним беззвучно, плотно закрыв за собой дверь кабинета. Щелчок замка прозвучал как приговор. Чимин остался стоять у окна, чувствуя, как под его кожей начинает бежать холодный пот. Кабинет, и без того огромный, теперь казался камерой смертников. Чонгук не смотрел на него. Он медленно подошёл к бару, налил себе виски — не в бокал, а в стопку — и выпил залпом. Поставил стопку с тихим, но чётким стуком. — Два года, — начал он тихо, глядя на пустую стопку. — Два года я жил с дырой в памяти. С чувством, что меня обманули, использовали, но не мог понять, как. Два года я искал правду в ложных направлениях. И всё это время… — он наконец повернул голову, и его взгляд был подобен лезвию, — ты знал. Ты. Мой брат. Кровь. И молчал. — Гук, — попытался начать Чимин, но голос его подвёл. — Tais-toi, Jimin.Ferme ta gueule pourrie.[ Заткнись, Чимин. Заткни свою гнилую пасть.] — Чонгук не кричал. Он прошипел это с такой сконцентрированной яростью, что Чимин физически отшатнулся. — У тебя не будет права голоса. Ты его потерял. Ты знал. Ты знал про омег. Ты знал, что я сделал с Тэхёном. И ты… ты просто умыл руки. Укатил в свои солнечные Штаты играть в бизнес. Чонгук сделал шаг вперёд. Его движения были медленными, хищными. — И из-за твоего молчания, из-за твоего, блядь, равнодушия, там оказался LUI [ОН]. Тэхён. Он стал не свидетелем, а участником. Жертвой. MA VICTIME [МОЕЙ] жертвой. — Голос Чонгука дрогнул на последнем слове. — И теперь у меня есть сын. О котором я не знал. Которого скрывали от меня. И всё это — цепочка последствий, которая началась с TA TRAHISON. [ТВОЕГО ПРЕДАТЕЛЬСТВА.] — Я не предавал! — вырвалось у Чимина, отчаяние заставило его защищаться. — Я просто… не хотел в это ввязываться! Это была грязная игра Паков! Я думал, ты сам разберёшься! — TU VAS T’EN SORTIR [РАЗБЕРЁШЬСЯ]? — Чонгук рассмеялся, коротко и уродливо. — Мне вкатили дозу, от которой звери в цирке с ума сходят! Меня подставили на убийство! И ты думал, я «разберусь»? Ты не брат. Ты трус. И подлец. Он подошёл так близко, что Чимин почувствовал его дыхание — горячее, с примесью виски и безумия. — Сейчас ты будешь искупать свою вину. Не деньгами. Не извинениями. Кровью и потом. Твоя сеть, твои контакты, твоё, блядь, обаяние — всё это теперь работает на одну цель. Найти их. И обезвредить Ёнхо. Ты будешь на передовой. Ты будешь делать самую грязную работу. И если ты хоть раз дрогнешь, если хоть что-то пойдёт не так из-за тебя… — Чонгук впился в него взглядом, — я лично сотру тебя в порошок. Ты мне не брат. Ты мой актив. Расходный материал. Понял? Чимин стоял, сжав кулаки, униженный и раздавленный. Гордость кричала внутри, но страх и осознание глубины своего проступка были сильнее. Он кивнул, не в силах вымолвить слова. — Сейчас выйдешь и скажешь Намджуну, что полностью подчиняешься его оперативному командованию. Будешь выполнять любые, абсолютно любые его приказы. А теперь, — Чонгук отступил, жестом указав на дверь, — выметайся с моих глаз. И сделай так, чтобы я никогда больше не пожалел, что не вышвырнул тебя к чёртовой матери сегодня. Чимин, бледный как полотно, неловко кивнул ещё раз и, почти не глядя, вышел из кабинета. Дверь закрылась, оставив Чонгука в одиночестве. Он снова подошёл к камину, уставившись на огонь. Ярость к брату ещё кипела в нём, но её уже вытесняло другое, более острое чувство — страх. Не за себя. За них. За Тэхёна, который два года нёс этот крест в одиночку. И за мальчика. Его сына. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Теперь всё было ясно. Вся картина. И ему было неважно, что чувствовал Тэхён — ненависть, страх, презрение. Он должен был найти их. Защитить. И разобраться со всеми, кто посмел им угрожать. Начиная с Пак Ёнхо. И заканчивая… самим собой. ⸻ Держать лицо становилось всё сложнее для омеги. Путь был долгим, изматывающим и пропитанным страхом. Автобус трясся по осенним трассам, унося их всё дальше от душного ада Сеула. Чонхо, утомлённый и сбитый с толку, плакал первые полчаса, уткнувшись лицом в грудь омеги. Тэхёну самому хотелось взвыть вместе с сыном, но только ради ребёнка он старался держаться из последних сил. Тэхён не спал ни секунды. Его взгляд метался по лицам пассажиров, по каждой машине, которая слишком долго ехала рядом. Каждый стоп-сигнал казался засадой, каждый полицейский на трассе — посланником Чонгука. Они сделали пересадку на другой автобус, более старый и раздолбанный. Пейзаж за окном менялся: безликие пригороды сменились холмами, оголёнными осенью, а потом мелькнули первые, редкие огоньки над водой — приближалось море. Воздух, просачивавшийся через щели в окне, теперь пах не гарью и бензином, а йодом, солью и мокрой галькой. Мокпхо. На терминале, маленьком и полупустом, они были просто двумя уставшими людьми среди других уставших людей. Тэхён купил у водителя два пирожка с горячим сладким кремом — один себе, один сыну, — и это было их первым ужином за этот бесконечный день. Оставшийся путь они преодолели на такси. Тэхён назвал район, который помнил с детства, и улицу, название которой выудил из глубин памяти. Водитель, пожилой мужчина с лицом, обветренным морскими бризами, покосился на его бледное лицо и спящего на руках ребёнка, но ничего не спросил. Дом отыскался не сразу. Он стоял в конце узкой, тупиковой улочки, вросшей в склон холма. Не дом, а скорее тень дома. Небольшой, одноэтажный, под черепичной крышей, покрытой мхом и опавшей листвой. Стены когда-то были белыми, но теперь поблёкшие, в жёлто-серых разводах от влаги и времени. Деревянные ставни на окнах закрыты, одна из них оторвалась и висела на одной петле, тихо поскрипывая на ветру. Маленький палисадник перед ним давно превратился в непроходимые джунгли из сухого борщевика, лопухов и вьюнка. Тэхён расплатился с таксистом, взял чемодан и, прижимая к себе сонного Чонхо, остался стоять перед ржавыми коваными воротами. Сердце колотилось. Ворота скрипнули, неохотно поддаваясь. Он вошёл во двор, и его обдало запахом сырой земли, гниющих листьев и чужого забвения. Было тихо. Тишиной, которую не нарушал даже шум близкого моря — только шелест влажной листвы под ногами и далёкий крик чайки. Он подошёл к двери. Замок, старый и простой, заржавел намертво. Пришлось нажать плечом, приложить силу. Дерево прогнулось с жалобным скрипом, и дверь отворилась, пропустив их внутрь. Запах ударил в нос — затхлый, пыльный, с нотками старой бумаги, плесени и чего-то сладковатого, возможно, забытых яблок в кладовке. В предрассветных сумерках, пробивавшихся сквозь грязные стёкла, он разглядел контуры комнаты. Простой деревянный пол, покрытый толстым слоем пыли. Массивный стол, застеленный жёлтой газетой десятилетней давности. Потрескавшаяся керамическая печь в углу. Полки с книгами, которые превратились в пирамиды из серой массы. Это было не убежище. Это была гробница. Гробница прошлого его семьи. И теперь — их последнее пристанище. Чонхо, разбуженный толчком и новыми запахами, завозился у него на руке и тихо заплакал. — Тихо, солнышко, тихо, — прошептал Тэхён, автоматически укачивая его, сам чувствуя, как по спине ползут мурашки. — Мы приехали. Мы дома. Он поставил чемодан на пол, поднял голову и осмотрелся. Усталость навалилась на него всей своей тяжестью. Не было сил ни чистить, ни думать, ни бояться. Было только это пустое, пыльное пространство, холодный воздух и ребёнок, которого нужно было согреть и накормить. Он нашёл в углу относительно чистый, заправленный старым стёганым одеялом топчан — видимо, то самое место, где спал дед. Аккуратно уложил туда Чонхо, завернул в одеяло. Мальчик, обессилев, почти сразу снова провалился в сон, зажав в кулачке полу отцовской водолазки. Тэхён отстегнул сумку, достал бутылку воды и пачку печенья, купленные на автовокзале. Сел на пол рядом с топчаном, прислонившись спиной к холодной стене. Он жевал безвкусное печенье, слушал ровное дыхание сына и смотрел в пыльную тьму. Они доехали. Они спрятались. Но облегчения не было. Была только звенящая пустота и понимание, что этот дом с продуваемыми всеми ветрами стенами — не крепость. Это последний рубеж. За которым — только море. И что-то подсказывало ему, что даже здесь, в этом забытом богом и людьми уголке, покой будет недолгим. Запах страха, который они принесли с собой из Сеула, казалось, уже впитался в эти старые стены. Уснуть получилось, но кажется будто бы он и не спал вовсе. Ведь вот вроде бы он только прикрыл глаза, голова опустела, а тут уже серый, бесцветный свет осеннего утра пробился сквозь грязные стёкла, выхватывая из темноты пыльные столбы и призрачные очертания мебели. Тэхён открыл глаза, не понимая первую секунду, где он. Потом память ударила, как обухом: скрип ворот, запах плесени, сонное дыхание сына рядом. Чонхо спал, свернувшись калачиком под стёганым одеялом, его щёка прижата к старой, пахнущей пылью подушке. Лицо во сне было спокойным, доверчивым. Эта картина заставила что-то сжаться внутри Тэхёна. Он должен был сделать это место безопасным. Хотя бы на вид. Он осторожно выбрался из-под края одеяла. Холод в доме был пронизывающим, сырым, впитывающимся в кости. Он натянул на себя свитер из чемодана и первым делом подошёл к маленькой печи в углу. Осмотрел её. Старая, но целая. Рядом, в коробке, лежали охапки серых, рассыпающихся в пальцах газет и несколько поленьев, сухих, но тоже покрытых пылью. Он действовал механически, по памяти из детских поездок с родителями: смял бумагу, аккуратно сложил поверх неё щепки, потом полешки. Спички нашлись на полке рядом, в жестяной коробке с выцветшим корабликом. Первая потухла, вторая чиркнула, вспыхнул жёлтый огонёк. Он поднёс его к бумаге, затаив дыхание. Бумага занялась, щепки затрещали, и наконец, с неохотным гулом, занялись дрова. Слабый, жидкий жар потянулся от открытой дверцы. Первая маленькая победа. Пока печь набирала жар, он взял старый, ржавый чайник, нашёл под раковиной в крошечной прихожей-кухне единственный кран. Вода пошла ржавая, с пузырями воздуха, но пошла. Он сполоснул чайник, наполнил, поставил на печь. Звук начинающего закипать чайника был почти домашним. Потом он взялся за уборку. Не генеральную, нет. На это не было сил. Он сделал вид. Смахнул пыль со стола тряпкой, найденной под раковиной. Вымел пол в центре комнаты старой щёткой, сгрёб пыльные комья в угол. Освободил одну полку, сложив туда их нехитрые запасы: воду, печенье, детское питание. Каждое движение было отмеренным, медленным, будто он разыгрывал ритуал: вот человек обустраивает свой дом. Но его взгляд постоянно метался к окнам, прислушивался к каждому звуку с улицы — к редкому карканью вороны, к далёкому гудку парома. Чонхо проснулся, когда в комнате уже немного потеплело и запах дыма смешался с запахом пыли. Он сел на топчане, протёр кулачками глаза и огляделся. — Папа, где мы? — В доме у моря, помнишь? — Тэхён подошёл, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Хочешь посмотреть? Он взял сына на руки, поднёс к самому чистому окну, протёр ладонью мутное стекло. За зарослями сада угадывалась полоска серого моря и тёмный силуэт какого-то острова. — Видишь? Море. Чонхо молчал, впечатлённый. Потом его животик громко урчал. Тэхён усадил его за стол, разогрел на печи баночку детского пюре, которое взял с собой, и наскоро приготовил кашу из растворимых хлопьев для себя. Они ели молча, под треск дров. Еда была безвкусной, но горячей. Это было главное. После завтрака Тэхён попытался превратить всё в игру. — Давай поиграем в исследователей! Нужно найти в доме всё интересное! Он дал сыну фонарик из сумки (последняя батарейка), и они, взявшись за руки, осторожно обследовали другие комнаты. Маленькую спальню с кроватью под горой старого тряпья. Кладовку, где пахло сушёной рыбой и мышами. Ванную с проржавевшей ванной и паутиной в углах. Чонхо вполголоса комментировал: «Тёмно!», «Паук!», «Пахнет!». Его детский интерес был лучшим лекарством от страха. К полудню Тэхён, окончательно вымотанный, но удовлетворённый видимостью порядка, придвинул два старых, скрипучих кресла к печке. Завернул Чонхо в одеяло, усадил рядом, достал из чемодана единственную, помятую книжку со сказками — «На случай, если заскучаешь». Он начал читать, голос его звучал монотонно, но ровно. Мальчик притих, уставившись в огонь. Тэхён читал и смотрел на языки пламени, отражавшиеся в широких глазах сына. Этот маленький островок тепла и ложного уюта посреди запустения был всем, что он мог ему дать. Он обустраивал не дом. Он обустраивал последнее убежище. Каждый очищенный от пыли сантиметр, каждый согретый уголок был попыткой отгородить сына от ужаса, который витал за этими стенами. И от того, что однажды этот ужас может эти стены преодолеть. Но пока здесь горел огонь, пока сын слушал сказку, можно было делать вид, что они в безопасности. Хотя бы до следующего скрипа ворот или шороха за окном, от которых Тэхён вздрагивал, даже не переставая читать.

«Un frisson de terreur me traverse jusqu’aux os.» — «Дрожь ужаса пробегает через меня до костей.»

Et quand la lumière viendra-t-elle ?