fleur de mon âme

Три с лишним месяца спустя. Весна вступила в свои права окончательно, заливая особняк Чонов мягким, тёплым светом, который играл в хрустальных подвесках люстр и ласково касался дорогих паркетов. За это время в доме установился хрупкий, но работающий режим. Цирк банкета и напряжённая демонстрация наследника остались позади, сменившись рутиной, которая для их мира была сродни мирной жизни. Отношения между Чонгуком и Тэхёном… наладились. Если «наладились» можно было назвать отсутствие открытых скандалов, вежливые беседы за завтраком и способность координировать графики ради сына. Они не были парой в романтическом смысле. Они были партнёрами по сложной, многоуровневой сделке. Тэхён всё ещё носил кольцо, как-то не решался его снимать, но теперь не только как символ неволи, но и как знак статуса, которым он научился пользоваться. Он по-прежнему не доверял Чонгуку до конца. Слова альфы о чувствах, брошенные то в порыве страсти, то в моменты странной задумчивости, Тэхён отбрасывал, считая их либо игрой, либо самообманом сильного человека, запутавшегося в собственных расчётах. Всё это было из-за Чонхо. Только из-за него. Иначе зачем альфе, вершине их пищевой цепи, нужен был омега с острым языком и тяжёлым прошлым? Зато Тэхён нашёл себе другое применение. У Чонгука начался невероятно загруженный период в той части его империи, что существовала в тени. Столкновения на границах влияния, сложные переговоры с поставщиками, давление со стороны Совета — всё это требовало его постоянного присутствия «на передовой». И легальная часть бизнеса — лицо клана Чон — не могла оставаться без руля. Этим рулём стал Тэхён. Он оказался на удивление эффективен. Его аналитический ум, знание корпоративных механизмов и даже та самая, отточенная годами секретарской работы, дотошность стали неожиданным козырем. Он ездил в офис, проводил совещания, подписывал документы, которые Чонгук виртуально одобрял из неизвестной локации. Он стал тенью альфы в мире света, и делал это настолько хорошо, что даже скептически настроенный Намджун начал кивать ему с лёгким уважением. Идиллию (если это можно было так назвать) в тот солнечный весенний день нарушили крики. Не испуганные. Возмущённые. Громкие и ясные, разносившиеся из кабинета главы дома по всем коридорам так, что, казалось, их слышали даже розы в зимнем саду. — Это абсолютно безумно, Чонгук! Я отказываюсь! Ты слышишь? ОТ-КА-ЗЫ-ВА-ЮСЬ! Тэхён стоял посреди комнаты, его обычно безупречный вид слегка пострадал — он запустил пальцы в уложенные волосы, растрепав их. Чонгук сидел за своим массивным столом, на его лице — тонкие очки для чтения, а на экране планшета — карта с метками. Лицо альфа было бы искажено усталостью, если бы не упрямство альфы, что у него всё в порядке. Но тени под глазами выдавали его. — Это не просьба, — голос Чонгука звучал плоско, без эмоций, как констатация погоды. — В порту через пять часов будет стоять яхта «Черная Мадонна». На ней — человек, с которым мне нужно заключить перемирие и подписать контракт на поставки. Контракт на девяносто миллионов евро. Тэхён засмеялся, но смех вышел нервным и обрывистым. — Отлично! Шли своих переговорщиков, юристов, кого угодно! Зачем я? Ты же знаешь, что там будет! Все мелкие кланы сбегутся поглазеть, как на цирк. И, — он сделал паузу, — не только мелкие. Кто-то из четверки точно подъедет посмотреть на спектакль. Я не… — он запнулся, ища слово, — я не твой дипломат для таких прогулок. Я управляю бумагами, а не играю в шпионов на нейтральной территории! — Именно поэтому, — Чонгук снял очки, и его тёмный взгляд пригвоздил Тэхёна к месту. — На этой яхте будет новый глава семьи Коста. Итальянцы. Те самые, с которыми у меня были… разногласия. Они сами вышли на контакт. Это неожиданно. — И что в этом неожиданного? Деньги и связи пахнут лучше, чем принципы, — язвительно бросил Тэхён. — Неожиданно то, что новый глава — омега, — медленно проговорил Чонгук, внимательно следя за реакцией. — И он настаивает на встрече с равным по статусу в семье. С супругом. Не с главой-альфой, не с советником. Он хочет видеть супруга главы клана Чон. Прошу тебя напомнить мне кто мой супруг? В воздухе повисло тяжёлое молчание. Тэхён почувствовал, как ледяная волна прокатилась по спине. — Ты издеваешься? Ты хочешь, чтобы я, твой «супруг», поехал в нейтральный порт, где будут толпиться все гиены нашего мира, чтобы пожать руку какому-то итальянскому омеге-выскочке, которого его же альфы, наверное, уже к утру скинет с трона? Это ловушка! Для меня, для тебя, для нашего… для Чонхо! И тут Чонгук, заметив эту дрожь, эту мгновенную панику в широко раскрытых глазах Тэхёна, изменился. Жесткость в его плечах спала. Он не встал, а скорее обмяк в кресле, проведя рукой по лицу — жест, беспрецедентный в его исполнении, жест глубочайшей усталости. — Чонхо останется здесь. Со мной. Я… — он задержал взгляд на планшете с картой северных конфликтов, — я не могу быть в двух местах сразу. Если я сорвусь с севера, мы получим войну на два направления. А этот контракт с Коста… — он вздохнул, и голос его потерял сталь, стал ниже, почти исповедальным. — Это не просто деньги. Это воздух. Перемирие с ними лишает наших главных соперников в четверке мощного союзника. Это шахматный ход. И я… я прошу тебя сделать его за меня. Ты можешь не заключать союз, если почувствуешь неладное, какие-то ошибки в договорах, но я тебя прошу — поезжай. Последние слова прозвучали непривычно тихо. Не как приказ, а как просьба, вырванная усталостью и безвыходностью. Тэхён замер, ошеломлённый этой переменой. Он видел, как выглядит уставший Чонгук. Но чтобы он признался в усталости и попросил… — Я только на бумагах второй глава клана, — наконец выдохнул Тэхён, но уже без прежней ярости, с какой-то обречённой констатацией. — Я не знаю их правил, их намёков. Я могу всё испортить одним неверным словом. — Ты знаешь больше, чем думаешь, — Чонгук посмотрел на него, и в его взгляде была не только усталость, но и что-то похожее на веру. — Ты три месяца вёл мой легальный бизнес и держал удар. Ты умеешь читать людей. А Намджун поедет с тобой. Он будет твоей тенью и щитом. Но говорить, улыбаться и подписывать будешь ты. Ты должен показать им всем, что омега в нашем доме — это не слабость, а сила иного рода. Что наш союз — это союз умов, а не просто иерархия. Это испытание, Тэхён. Для нас обоих. Он отодвинул планшет и снова посмотрел на Тэхёна. В его глазах не было больше холодного расчёта, только тяжёлое бремя ответственности и странная, уязвимая надежда. Тэхён смотрел на него, на этого могущественного, внезапно сломленного усталостью альфа, который просил его о невозможном. Он думал о сыне, спящем в своей комнате под охраной. О том, что если Чонгук падёт под этим грузом, падут они все. Он медленно выпрямил спину. Страх не ушёл, но его затмило что-то другое — острое, колкое чувство долга, смешанное с чем-то, что он не решался назвать. — Хорошо, — тихо сказал он. — Но если это окажется ловушкой, и я вернусь с пулей в теле, то на том свете я найму лучших адвокатов, чтобы засудить тебя за нарушение условий нашей сделки. Уголки губ Чонгука дрогнули в слабой, но самой настоящей улыбке — усталой, но тёплой. — Справедливо. Подойди ко мне, mon cher époux [мой дорогой супруг]. Фраза, произнесённая на французском прозвучала привычно мягко и интимно в строгом кабинете. Тэхён, почти не задумываясь, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, а не приказу, обошёл стол и остановился перед креслом альфа. Чонгук потянулся, взял его за запястье — нежно, но не оставляя шанса сопротивляться — и усадил к себе на колени. Тэхён ахнул от неожиданности, инстинктивно попытаясь вскочить, но сильные руки обхватили его талию, прижимая спиной к груди альфа. Затем Чонгук опустил лицо к его шее, уткнувшись носом и губами в чувствительную кожу у линии роста волос. Глубокий, почти неслышный вдох. Его дыхание было горячим. — Чего ты… Прекрати! — зашипел Тэхён, пытаясь вырваться, но хватка была стальной, хоть и не причиняла боли. — Дай мне насладиться тобой пять минут, — прозвучал спокойный, глухой голос у самого уха. Голос, в котором не было страсти, а была лишь тяжёлая, почти физическая потребность в передышке. — И я продолжу работу. Что-то дрогнуло внутри Тэхёна. Он замер. Напряжение медленно начало покидать его плечи. Он сидел на коленях у самого опасного человека в городе, который вдруг казался не всемогущим паханом, а просто уставшим мужчиной, ищущим минутное утешение. Тэхён медленно, будто против собственной воли, поднял руку и коснулся темных волос Чонгука. Потом начал гладить, осторожно, как гладят взволнованного зверя. Его пальцы скользнули по виску, где пульсировала жилка. — Ты же ненавидишь итальянцев, — тихо произнёс Тэхён, больше думая вслух, чем задавая вопрос. Губы Чонгука прикоснулись к его коже в месте, которое могло быть и поцелуем, и просто жестом усталости. — Ненавижу, — подтвердил он, и голос его прозвучал приглушённо, прямо у его шеи. — Но я ненавижу перспективу войны на два фронта ещё больше. А ты… ты умеешь разговаривать. Даже с теми, кого ненавидишь. У тебя это получается лучше, чем у меня. Он замолчал, и несколько минут они просто сидели так — альфа, черпая тихую силу в близости и запахе своего омеги, а омега, сбитый с толку этой внезапной уязвимостью, не находя в себе сил её отвергнуть. Ровно через пять минут Чонгук ослабил хватку. Тэхён поднялся с его колен, поправил одежду, не глядя на него. — Три часа. Я буду готов, — бросил он, направляясь к двери. Его голос снова был ровным, деловым. — Тэхён, — окликнул его Чонгук, уже снова глядя на планшет, но не поднимая глаз. Тэхён обернулся у порога. — Oui? [Да?] — с легкой иронией, отсылая к французскому обращению, просто попытался повторить манеру Чонгука. — Merci, — тихо сказал Чонгук, и это «спасибо» прозвучало весомее любой похвалы. Тэхён кивнул, вышел и закрыл за собой дверь, оставив альфа в одиночестве с его картами, его войнами и его пятью минутами покоя, которые теперь пахли магнолией и терпким кофе. ⸻ Через три часа Тэхён сходил по мраморной лестнице, и каждый его шаг отдавался в тишине холла чётким, размеренным стуком каблуков. Тёмно-синий костюм облегал его фигуру с той точностью, которую могут обеспечить лишь деньги и личный портной семьи Чон. Шёлк галстука отливал глубоким, почти чёрным блеском, а на запястье лежали тяжёлые, прохладные часы — стоимостью больше, чем годовое жалование какого-нибудь офисного планктона, а то и в два раза. Он был превращён в идеальный артефакт, в живое оружие статуса и власти. Муж главы клана. Внизу, у открытой двери бронированного лимузина, ждали Намджун и двое охранников — безликие тени в безупречных чёрных костюмах. Намджун, как всегда, был воплощением собранной эффективности, отдавая тихие распоряжения. Услышав шаги, он обернулся. Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по Тэхёну — от идеально уложенных волос до идеальных туфлей в тон одежды. И что-то в уголках его обычно строгих губ дрогнуло, сложившись в лёгкую, почти неуловимую усмешку. — Господин Чон, — произнёс Намджун, и в его ровном голосе заплясали знакомые Тэхёну нотки иронии. — Рад видеть вас в полной боевой готовности и в добром здравии. Тэхён не сдержал выразительный вздох и закатил глаза, останавливаясь перед ним. — Намджун, ради всего святого, прекрати. От тебя такое звучит особенно нелепо. Намджун не смутился. Напротив, легкая ухмылка стала чуть шире. — Нелепо? Интересно. А я припоминаю, как совсем недавно, в коридорах главного офиса, мы обменивались куда более формальными титулами. «Господин Ким» и «Господин Ким», если я не ошибаюсь. Два секретаря. Разных сфер деятельности, но одного… уровня так скажем. Он сделал паузу, давая Тэхёну вновь ощутить вкус того старого, почти забытого равенства-соперничества. Времён, когда они оба были лишь инструментами в руках Чонгука, вежливо наблюдая друг за другом из-за баррикад своих обязанностей. — Уровень был один, — согласился Тэхён, но голос его стал тише. — Но «господин Чон» — это уже слишком. Давай без церемоний. — Здесь, за воротами, церемонии — это всё, что у нас есть, — голос Намджуна внезапно потерял всю иронию, став плоским и неоспоримым, как приказ. — Вы теперь — лицо семьи. И с этим лицом придётся считаться. Даже мне. Прошу, господин Чон, — он отступил, жестом указывая на зияющую чёрным провалом дверцу машины. — Наше время истекло. Тэхён задержал дыхание на секунду, встретившись с его взглядом. Ни насмешки, ни старой неприязни. Лишь холодная, отточенная сталь профессионала, готового выполнить свою часть договора. И в этой ледяной ясности было что-то пугающе надёжное. Он кивнул — коротко, резко — и скользнул на заднее сиденье. Дверь закрылась с глухим, окончательным щелчком, отсекая мир особняка с его весенним солнцем и призрачным уютом. Намджун занял место рядом с водителем, не оборачиваясь. — Маршрут утверждён — два часа пятнадцать. — Хорошо, — тихо отозвался Тэхён, глядя в тонированное стекло, за которым плыли знакомые, но внезапно чужие улицы. — В нише перед вами — досье на Винченцо Морриконе, — продолжил Намджун, его голос звучал теперь как голос советника, а не старого коллеги. — Новый глава семьи Коста. Рекомендую обратить внимание на его… нетрадиционный подход к дипломатии. Тэхён протянул руку и взял тонкую, но невероятно тяжёлую папку. Кожаный переплёт, тиснёный герб. Внутри — фотографии, биографии, сводки, прогнозы. Вся жизнь человека, сведённая к сухим строчкам и криминальным сводкам. Машина плавно тронулась с места, увозя его прочь от всего, что за три месяца успело стать подобием дома. Вперёд — к нейтральным водам, к чужим правилам, к итальянцу-омеге, который, как и он, оказался пешкой, внезапно ставшей ферзём. И к десяткам пар глаз, которые уже сейчас, наверное, следили за их кортежем, вычислив в нём слабое звено, новую игрушку, возможную жертву. Тэхён откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как холодный металл часов давит на запястье. За время изучения досье и пометок некоторых интересных деталей, которые он точно потом расскажет Чонгуку, Тэхён даже не заметил, как они прибыли в порт. Дорога растворилась в анализе биографии Винченцо Морриконе, но теперь это были не просто сухие факты. Между строк проступала история, от которой становилось холодно и... странно знакомо. Образование: Боккони. Степень в области финансов. Принудительно прервано. Семейное положение: овдовел. Супруг: Альдо «Брива» Морриконе. Причины смерти: огнестрельное ранение в упор. Дело не раскрыто. Примечание: Взлёт карьеры совпадает со смертью супруга и старших братьев. Имеет тесные, неафишируемые связи с бывшим главой охраны, Лукой Риккарди. Риккарди погиб в перестрелке за месяц до консолидации власти Морриконе. Тэхён отложил папку, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Он смотрел в тонированное стекло, но видел не дорогу, а другую судьбу. Омегу, которого выдали замуж насильно — не ради наследника, а ради политического альянса. Который терпел измены и побои от старого мужа-альфы. И который... нашёл в себе (или в любовнике) силы и жестокость, чтобы ждать. Ждать четыре года, укрепляя влияние, подбирая ключики к лояльности солдат, плетя сеть. И в конце концов — самолично нажать на курок. Не нанять киллера. Не подстроить несчастный случай. А взять в руки оружие и стереть того, кто делал его жизнь адом, с лица земли. В этой истории не было романтики Чонгука, который забрал его с «грязной улицы» и навязал свою защиту. Здесь была холодная, отточенная месть и воля к власти, выкованная в унижении. Тэхён волновался немного, но, что удивительно, ему не было страшно. По-настоящему страшно ему было всегда только от Чонгука — от этой непредсказуемой, всепоглощающей силы, которая могла быть и защитой, и тюрьмой, и... чем-то ещё, в чём Тэхён боялся себе признаться. Этот итальянец, пусть и убийца, пусть и хладнокровный мститель, был понятен. Он был продуктом той же грязи, просто вышел из неё иным путём. Машина плавно остановилась. Охранник открыл дверь. В лицо ударил солёный ветер и слепящий свет, отражавшийся от воды. Тот же охранник молча протянул Тэхёну узкие, стильные солнцезащитные очки в серебряной оправе. Тэхён принял их с лёгким кивком. «Делай всё, что захочешь». Эти слова Чонгука теперь звучали в нём не как разрешение, а как оружие. Надев очки, он вышел. «Черная Мадонна» покачивалась у причала, чёрная и безжалостная, как её новый хозяин. У трапа стояла группа. И в центре — Винченцо Морриконе. Невысокий, с взъерошенными тёмными кудрями и глазами, в которых застыла ледяная, накопленная за годы боль и холодная ярость, преобразованная в абсолютный контроль. Взгляд, который Тэхён узнал бы из тысячи — взгляд выжившего, который больше никогда не позволит себя унизить. — Синьор Морриконе, — начал Тэхён, его голос был ровен, но лишён искусственной сладости. Он видел перед собой не просто партнёра по переговорам. Он видел отражение в кривом зеркале. — Благодарю за приглашение. Переводчик, как понял Тэхен, перевёл сразу же своему боссу то, что только что сказал омега. Тот приподнял уголки губ, но приветствовать сразу не стал. Энцо повернулся к своим людям, отдавая тихие, быстрые распоряжения. Его голос звучал жестко, без того налёта показной вежливости. — Luca, rimani sulla barca, tieni la linea. Marco, tre uomini con me. Solo armi personali. Se è una trappola, il segnale come concordato. Voglio vedere in che tipo di gabbia d'oro vive questo "fiore". Forse le sue spine saranno più interessanti del previsto. [Лука, остаешься на яхте, держи связь. Марко, трое человек со мной. Только личное оружие. Если это ловушка, сигнал — как договорились. Я хочу посмотреть, в какой золотой клетке живёт этот «цветок». Возможно, его шипы окажутся интереснее, чем я думал.] Переводчик пытаясь не подавать виду, что было сказано явно не приветствие обернулся к Тэхену, собираясь перевести слова босса. — Синьор Чон, синьор Морриконе говорит, что... — La ringrazio per aver chiarito i dettagli, signor Morricone, — вдруг раздался спокойный, безупречный голос Тэхёна. Но звучал он не на корейском или английском. Он звучал на чистейшем, литературном итальянском, с лёгким флорентийским произношением, лишённым малейшего акцента. — Ma i miei uomini hanno già predisposto tutto il necessario. Il suo signor Luca può stare tranquillo. Nel territorio della villa la comunicazione sarà soggetta al protocollo di sicurezza, è procedura standard. E le assicuro che le mie spine, come lei le ha definite, non sono destinate agli ospiti... a meno che non infrangano le regole dell'ospitalità. [Благодарю вас за разъяснение деталей, синьор Морриконе. Но мои люди уже подготовили всё необходимое. Ваш синьор Лука может быть спокоен. На территории особняка связь будет ограничена протоколом безопасности, это стандартная процедура. И позвольте заверить — мои шипы, как вы выразились, не предназначены для гостей... если только они не нарушат правил гостеприимства.] В воздухе повисла мёртвая тишина. Переводчик застыл с открытым ртом. Охранники Энцо невольно потянулись к скрытому оружию. Намджун, стоявший позади Тэхёна, оставался каменным изваянием, но его брови чуть приподнялись. Но самым выразительным было лицо Винченцо Морриконе. Лёгкая усмешка мгновенно сошла с его губ. Глаза расширились, затем сузились, впиваясь в Тэхёна с новой, животной интенсивностью. Он медленно подошёл на шаг ближе, пренебрегая дистанцией. — Mi ha sorpreso, signor Chon. Profondamente. Mi avevano detto che lei era... un amministratore. Un bel viso sui documenti. [Вы меня удивили, синьор Чон. Глубоко. Мне сказали, что вы... администратор. Красивое лицо на документах.] Тэхён не отступил. Он лишь слегка наклонил голову. — Anche a me è stato detto molto, signor Morricone. Il più delle volte, si sbagliavano. Credo che per un dialogo produttivo sia meglio eliminare i filtri inutili. Compreso quello della lingua. Non è d'accordo? [Мне тоже много чего говорили, синьор Морриконе. Чаще всего — ошибались. Я считаю, что для продуктивного диалога лучше избавиться от лишних фильтров. В том числе и от фильтров языка. Вы не согласны?] Уголок губ Энцо дёрнулся в чём-то, что было уже не усмешкой, а скорее оскалом. — Concordo. Allora mi permetta di essere diretto: l'invito nella tana di suo marito è una mossa geniale o una stupidità suicida. Non ho ancora deciso quale. [Согласен. Тогда позвольте мне быть прямым: приглашение в логово вашего мужа — гениальный ход или самоубийственная глупость. Я ещё не решил, что именно.] — Spero che alla fine della nostra conversazione non avrà più dubbi, — парировал Тэхён. — E ora, se è pronto... La mia macchina aspetta. I suoi uomini possono seguire nella seconda. O può venire con me, se si fida. [Надеюсь, к концу нашей беседы у вас не останется сомнений. А теперь, если вы готовы... Моя машина ждёт. Ваши люди могут следовать во второй. Или вы можете поехать со мной, если доверяете.] Энцо засмеялся — коротко, сухо. — Oh, comincio a fidarmi di lei molto più di quanto mi aspettassi. Andiamo insieme. Ho molto di cui discutere... senza orecchie extra. [О, я начинаю доверять вам гораздо больше, чем ожидал. Поедем вместе. Мне есть что обсудить... без лишних ушей.] Он бросил взгляд на своего переводчика и охранников, жестом веля им отойти. Тэхён кивнул Намджуну, который молча открыл дверь машины уже не только для Тэхёна, но и для итальянского гостя. Когда дверь закрылась, отсекая их от внешнего мира в тихом, прохладном салоне, Энцо откинулся на спинку сиденья и выдохнул, изучая Тэхёна без церемоний. — Dove? Bocconi? La Sapienza? [Где? Боккони? Сапиенца?] — Auto-didatta, — мягко ответил Тэхён, снимая очки. — Quando ti preparano come... bene strategico, le lingue fanno parte del pacchetto base. Spagnolo, giapponese, italiano. Sono solo un allievo capace. [Самоучка. Когда тебя готовят как... стратегический актив, языки входят в базовый набор. Испанский, японский, итальянский. Я просто способный ученик.] — Un bene strategico, — повторил Энцо, и в его глазах вспыхнуло жёсткое понимание. Data in moglie. Come me. — E suo marito... sa quanto sia stato un allievo capace? [Стратегический актив. Выдали замуж. Как и меня. И ваш муж... он знает, насколько способным учеником вы оказались?] Тэхён позволил себе лёгкую, ничего не значащую улыбку. — Mio marito si fida di me per condurre questi negoziati. Credo che questa sia la risposta alla sua domanda. E ora, signor Morricone, parliamo di affari. La sua proposta di tregua. Discutiamo i dettagli prima di arrivare tra mura che, spero, non le saranno ostili. [Мой муж доверяет мне вести эти переговоры. Думаю, это ответ на ваш вопрос. А теперь, синьор Морриконе, поговорим о деле. Ваше предложение о перемирии. Обсудим детали до того, как мы окажемся в стенах, которые, я надеюсь, не станут для вас враждебными.] Машина тронулась. В салоне пахло кожей, дорогим парфюмом и напряжённой тишиной, которая была куда красноречивее любых слов. Тэхён только что кардинально изменил баланс сил. А Энцо Морриконе смотрел на него теперь не свысока, а как на загадку, которую ему смертельно захотелось разгадать. ⸻ Когда машины подъехали к особняку, у парадного входа их уже ожидали. Дворецкий в безупречной ливрее и двое слуг стояли в почтительных, отточенных позах. Их поклоны были глубокими, синхронными и безмолвными, как ритуал. Дворецкий сделал шаг вперед. — Господин Чон, — обратился он к Тэхёну. — Старший господин уехал по неотложным делам. Он просил передать, что вернётся к ужину и надеется лично приветствовать гостя. Молодой господин Чонхо в зимнем саду, у него дополнительное занятие по рисованию с преподавателем. Тэхён кивнул, сдержанно и с лёгким намёком на одобрение. Хорошо. Чонгук не просто уехал — он дал понять, что дело серьёзное, но не настолько, чтобы пренебречь ужином с гостем. А Чонхо — в безопасности, под присмотром, в самой дальней и защищённой части дома. — Благодарю. Пожалуйста, организуйте небольшой фуршет на южной веранде. И наш лучший чайный набор. — Он повернулся к Энцо, переходя на итальянский: —Если у вас нет возражений, синьор. Я покажу вам лучшее место для разговора. — Я буду почтён, — ответил Энцо, его взгляд уже скользил по фасаду особняка, впитывая каждую деталь — от безупречной кладки до расположения камер. Их проводили через коридоры, галереи, украшенную современным искусством, в сторону стеклянных дверей, ведущих в сад. Когда они вышли на просторную, залитую солнцем веранду, даже Энцо, видавший роскошь в Палермо и на виллах озера Комо, не смог сдержать тихого, искреннего возгласа. Прямо перед ними, в обрамлении искусно подобранных скал и древних карликовых сосен, низвергался искусственный водопад. Вода не ревела, а пела — мягкий, умиротворяющий гул наполнял пространство. Она падала каскадами в бирюзовый бассейн, где плавали яркие кои. А вокруг, на террасированных клумбах, буйствовала красота: нежно-розовые пионы, лиловые ирисы, белоснежные гортензии и алые розы, создавая живописный хаос, который мог быть только плодом тончайшего вкуса и огромных затрат. Воздух был напоён их смешанным ароматом и свежестью воды. — Какая красота... Кажется, будто мы попали в сказку, — прошептал Энцо, заворожённо глядя на водопад. — Моя родная Сицилия никогда не отпускает меня... но когда я смотрю на ваш великолепный водопад, сеньор Чон, на мгновение я даже забываю её зов. — Вода обладает таким свойством, — тихо ответил Тэхён. — Она смывает пыль пути и... тяжёлые мысли. Это одно из немногих мест в доме, где можно по-настоящему дышать. Слуги бесшумно появились, расставив на низком столе из тёмного дерева изысканные закуски: тарталетки с икрой, миниатюрные брускетты с трюфелями, тончайшие ломтики прошутто, свежие ягоды. Серебряный чайник с драконьим колодцем и два фарфоровых пиалы завершали картину. Тэхён жестом пригласил Энцо занять место в одном из глубоких плетёных кресел. — Прошу, присаживайтесь. Когда слуги удалились, оставив их в одиночестве под пение воды, Тэхён налил чай. Аромат жасмина и зелёных листьев смешался с цветочным благоуханием сада. — Мы в безопасности здесь, — сказал Тэхён, передавая пиалу. — Стены не имеют ушей, а вода скрывает слова лучше любого устройства. Мы можем говорить открыто, синьор Морриконе. О деле... и, возможно, о чём-то ещё. Энцо с лёгкой улыбкой взглянул на изящную чайную пиалу, а затем медленно покачал головой. — Чай — напиток для размышлений, — произнёс он, и в его голосе снова зазвучали тёплые, певучие ноты сицилийского акцента. — Но сегодня, после столь неожиданных открытий и такого... волшебного приёма, моё сердце просит чего-то, что празднует встречу равных. Вы позволите? Бокал вина? Или, если вы предпочитаете что-то более лёгкое, я никогда не откажусь от хорошего просекко. Тэхён задержал взгляд на его лице, читая не просто желание выпить, а жест — предложение разделить неформальный момент, снизить формальность. Он сам не был большим любителем крепкого алкоголя, особенно в середине дня, но лёгкая, игристая прохлада просекко казалась уместной в этой цветущей, поющей водопадом обстановке. Это был компромисс между строгим протоколом и зарождающимся диалогом. Он кивнул и, не отрывая взгляда от Энцо, слегка повернул голову в сторону двери, где в почтительной тени стоял один из слуг. — Просекко. Выбери лучшее из коллекции моего мужа. И бокалы, пожалуйста. Слуга молча склонился и бесшумно удалился. Буквально через некоторое время принося бутылку дорогого алкоголя и пару бокалов для него. — Отличный выбор, — одобрительно заметил Энцо, откидываясь в кресле. Его поза стала чуть более расслабленной, но глаза, внимательные и острые, не отпускали Тэхёна. — Лёгкое, свежее... как это ваше удивительное обиталище. Не похоже на крепость главы клана, а скорее... на убежище. — Каждая крепость, чтобы быть прочной, должна иметь в себе убежище, — парировал Тэхён, пока слуга возвращался с серебряным ведёрком со льдом, в котором покоилась изящная бутылка, и двумя тонкими бокалами-флютами. — Иначе те, кто внутри, сходят с ума от одних голых стен. Лёгкий хлопок пробки, тихое шипение. Золотистая жидкость с танцующими пузырьками наполнила бокалы. Слуга подал сначала Тэхёну, потом гостю, и снова отступил. Тэхён взял свой бокал за ножку, но не поднял его для тоста сразу. Он смотрел на игристые блики в кристально чистом стекле. — Итак, синьор Морриконе, — начал он, и его голос приобрёл деловой, но не холодный оттенок. — Вы пришли, чтобы поговорить о перемирии и контракте. Прежде чем перейти к деталям... почему сейчас? Почему с моим мужем? Энцо поднял свой бокал, повращав его, наблюдая за игрой света. — Потому что ваша семья — единственная, у кого хватит смелости иметь омегу не просто в постели, но и за столом переговоров, — ответил он прямо, глядя на Тэхёна поверх края бокала. — И потому что мне нужен партнёр, который понимает, что сила бывает разной. Мои... прежние союзники видели во мне только слабость, которую можно использовать, или угрозу, которую нужно устранить.Также мой покойный муж, не знал гордости и начал воевать ни с теми людьми. Он бы не выдержал откровенно говоря войны с вашим мужем, синьор Чон. Ваш муж, судя по тому, что он позволил вам быть здесь, понимает и то, и другое. И это делает его опасным. А с опасными людьми, синьор Чон, лучше заключать союзы, чем воевать. По крайней мере, пока это взаимовыгодно. Он сделал глоток, и его взгляд стал твёрдым, лишённым всякой поэзии. — И теперь мой вопрос к вам, синьор Чон. Вы здесь как его голос? Или у вас есть свой? Тишину между их словами заполнял лишь вечный гул водопада. Тэхён наконец поднял свой бокал, встретившись с его взглядом. — Голос моего мужа – мой голос, но мой голос, только мой, — произнёс он ясно и чётко. — Это мой единственный ответ, который имеет значение. За ваше здоровье, синьор Морриконе. И к взаимовыгодному диалогу. Границы были обозначены, уважение — заявлено. Теперь предстояло самое сложное: наполнить эту хрупкую чашу взаимопонимания конкретными условиями и ценами. Их диалог, начавшийся с поэзии водопада и просекко, быстро сменился жёсткой, математической конкретикой. Бумаги лежали на столе между тарелками с закусками. Тэхён, сняв пиджак и закатав рукава, вёл переговоры с холодной, хирургической точностью. Он оспаривал каждый пункт, каждую цифру, каждую оговорку о форс-мажоре. Энцо, вначале слегка удивлённый такой дотошностью, быстро включился в игру, отвечая жёсткостью на жёсткость, но с тем же уважением к деталям. Они говорили на итальянском, и фразы летели, быстрые и отточенные: логистика, проценты, гарантии, территориальные ограничения. Вода за их спинами заглушала всё, кроме их голосов. — Итак, пункт седьмой, раздел «Б». Три дня на реагирование в случае инцидента на транзитной территории. Это неприемлемо. Сорок восемь часов. Не больше, — твёрдо заявил Тэхён, указывая пальцем на текст. — Сорок восемь часов — это нереально для мобилизации людей из-за границы. Семьдесят два — это разумный минимум, учитывая... Энцо не договорил. Лёгкий, быстрый топот маленьких ног, доносящийся с каменной дорожки сада, заставил его замолчать. Оба мужчины невольно оторвались от бумаг и повернулись к источнику звука. В проёме, ведущем с веранды в сад, замер маленький силуэт. Чонхо, с разгорячёнными от бега щёчками, в аккуратных детских брючках и белой рубашке. В одной руке он сжимал лист бумаги с ярким, ещё влажным рисунком — синий водопад, жёлтое солнце и три смешные зелёные фигурки, похожие на людей. Его большие, любопытные глаза, столь похожие на глаза Чонгука, широко раскрылись при виде незнакомого мужчины. Мгновение растерянности скользнуло по его лицу. И тогда малыш выпрямил спинку. Он отпустил руку воспитательницы, которая беспокойно ждала позади, и сделал несколько уверенных шагов вперёд. Его движение было немного скованным, но исполненным врождённого достоинства. Он остановился на почтительном расстоянии от стола, сложил руки перед собой и совершил безупречный, не по-детски изящный поклон сначала в сторону Тэхёна, а затем — в сторону гостя. — Добрый день. Я Чонхо. Добро пожаловать в наш дом, — произнёс он чётко по-корейски, голосом звонким, но серьёзным. Фраза была выучена наизусть, отрепетирована для таких моментов — приветствие будущего хозяина. Тэхён почувствовал, как что-то тёплое и острое сжалось у него в груди — смесь гордости и щемящей нежности. Энцо же отреагировал иначе. Вся его деловая суровость растаяла. Его лицо озарила не просто улыбка, а настоящее, тёплое удивление. Он медленно поднялся со своего кресла. Понимая, что мальчик не говорит по-итальянски, он ответил на универсальном языке жестов и тона. — Привет, маленький принц, — сказал он мягко, ласково, и хотя слова были непонятны, интонация была ясна как день. Он слегка склонил голову в ответ на поклон, проявляя уважение. — Для меня честь встретиться с тобой. Затем он перевёл взгляд на Тэхёна, давая тому возможность перевести или взять инициативу. Чонхо, видя мягкую реакцию гостя, немного расслабился. Когда Чонхо приблизился, чтобы передать рисунок, Энцо, всё ещё сохраняя мягкую улыбку, присмотрелся к нему внимательнее. И его взгляд замер, задерживаясь на чертах маленького лица. Улыбка на губах итальянца застыла, сменившись выражением глубокого, почти шокированного узнавания. Глаза. Форма бровей. Даже этот серьёзный, оценивающий взгляд, который мальчик бросил на незнакомца, прежде чем поклониться — всё это было до боли знакомо. Энцо видел фотографии Чонгука в досье, изучал его портреты в интерьерах особняка, проходил мимо семейного портрета в холле. И сейчас перед ним стояла его живая, дышащая миниатюра. — Святое небо... — вырвалось у него тихий, прерывистый выдох, когда Чонхо, передав рисунок, уже повернулся, чтобы уйти. Он не смог сдержаться и обратился к Тэхёну, его голос прозвучал приглушённо, полный невольного изумления: — Он... это идеальная копия. Уменьшенная копия вашего мужа. Глаза, линия подбородка... даже эта манера смотреть. Поразительно. Энцо провёл рукой по своему лицу, будто стирая тень былой боли, и взгляд его стал отстранённым, задумчивым. — Мой покойный муж... Альдо... он ненавидел саму мысль о том, что в нём может быть что-то "слабое". Он бы никогда... — он резко оборвал себя, осознав, что говорит вслух. Сжал губы. Когда он снова заговорил, голос его был ровнее, но в нём слышалось нечто горькое. — Это сильное заявление. Иметь такого похожего наследника. В нашем мире это больше, чем продолжение рода. Это продолжение воли. Живой символ власти, который нельзя оспорить. Ваш муж... он очень умён. И, должно быть, безмерно горд. В его словах не было лести. Была констатация факта, смешанная с горечью человека, у которого никогда не будет такого — ни ребёнка, который носил бы его черты (его брак был бесплодным и отравленным ненавистью), ни уверенности, что его наследие перейдёт в надёжные руки по крови. Он снова посмотрел на удаляющуюся спинку маленького Чонхо, которого Тэхен отправил после похвалы вместе с воспитательницей обратно, так прямо держащего плечики, и в его глазах вспыхнуло что-то сложное: восхищение, щемящая зависть и новое, более глубокое понимание того, с кем и ради чего он здесь ведёт переговоры. — Простите, — сказал он, возвращаясь к делу, и взял в руки своё перо. — На чём мы остановились? Ах, да. Сорок восемь часов. Но теперь, когда он склонился над текстом контракта, его решимость казалась иной. Более острой, более личной. Он видел не просто партнёра по бизнесу. Он видел отца, защищающего будущее своей живой копии. А с такими людьми, как знал Энцо, нужно договариваться особенно тщательно — или не договариваться вовсе. Игра изменилась. И ставки в его глазах стали неизмеримо выше. ⸻ Ровно в тот момент, когда первые огни зажглись в саду, у парадного въезда послышался сдержанный рокот двигателей. Не лимузина, а чёрный внедорожник с запылёнными боками — Чонгук вернулся не с официального приёма, а прямо «с полей». Тэхён и Энцо вышли на ступени, привлечённые суетой охраны. Воздух вечера был прохладен и напоён запахом влажной земли и цветов. Дверь внедорожника распахнулась. Чонгук вышел. Его костюм, обычно безупречный, был слегка помят, на манжете белой рубашки проступало тёмное пятно, которое могла быть грязью, а могло быть и чем-то другим. Но это было не главное. Главным было его лицо. Оно было маской из ледяной, нечеловеческой усталости. Тени под глазами казались фиолетовыми синяками. А в самих глазах, обычно таких пронзительных и контролирующих, бушевала чистая, нефильтрованная ярость. Взгляд был пустым в том смысле, что в нём не осталось места ни для чего, кроме этой всепоглощающей чёрной бури. Он шёл к дому тяжёлой, целенаправленной походкой хищника, который дошёл до предела. Он поднял взгляд, увидел Тэхёна на ступенях. И проигнорировал всё остальное — гостя, охрану, слуг. Его мир сузился до одной точки. Чонгук шагнул вперёд, закрывая расстояние за два длинных шага. Он не сказал ни слова. Он просто схватил Тэхёна за подбородок одной рукой, грубо, без намёка на нежность, а другой — обхватил его за талию, притянув к себе так, что у того вырвалось короткое «Оф!». И поцеловал. Не как супруг, встречающий мужа после разлуки. А как утопающий, хватающийся за единственную соломинку. Поцелуй был жёстким, властным, почти болезненным, полным немого вопля того хаоса, что бушевал внутри него. Он впился в губы Тэхёна, будто пытаясь выпить из них покой, стереть с их поверхности горечь сегодняшнего дня. Тэхён отшатнулся, задохнувшись от неожиданности и ярости. Он упёрся ладонями в грудь Чонгука, пытаясь оттолкнуть. — Ты что себе позволяешь? — прошипел он сквозь сжатые зубы, его лицо пылало от гнева и смущения. — Чонгук, очнись! Не при гостях же! Но Чонгук не слушал. Он лишь глубже вдохнул, прижав лоб ко лбу Тэхёна, и на миг его веки дрогнули. И Тэхён, вблизи, увидел не просто ярость. Он увидел ту самую усталость, которая готова была сломать сталь. И почувствовал, как напряжение в мышцах альфа под его ладонями начало медленно, очень медленно уходить, сменяясь тяжелейшей, почти осязаемой разрядкой. Этот поцелуй был для Чонгука не проявлением чувств, а актом выживания. Якорем. Чонгук отстранился, сделав глубокий, содрогающийся вдох. Его глаза, наконец, сфокусировались. Ярость в них не исчезла, но отступила, уступив место привычному, хотя и истощённому, контролю. Он вытер тыльной стороной ладони рот и, наконец, повернул голову к гостю. Энцо стоял в двух шагах, застыв в вежливой, но ошеломлённой позе. Он только что стал свидетелем интимнейшего акта слияния и битвы, сыгранного за несколько секунд. И тогда Чонгук заговорил. Его голос был низким, хриплым от усталости, но произношение было безупречным, без малейшего акцента, с той же лёгкой окраской, что и у Тэхёна. — Добро пожаловать в мой дом, синьор Морриконе. Приношу извинения за... нетрадиционный приём. День выдался долгим. Эффект был даже сильнее, чем от поцелуя. Энцо, казалось, физически отшатнулся. Его глаза, уже видевшие сегодня множество сюрпризов, округлились. Сначала идеальный итальянский омеги-супруга, а теперь — и главы клана, чья репутация говорила о нём как о человеке действия, а не о полиглоте. Это ломало все его расчёты и представления об этой семье разом. Он заставил себя опомниться, совершил лёгкий, почтительный поклон, скрывая потрясение под маской светского тона. — Не стоит извинений, синьор Чон. Благодарен за ваше гостеприимство. И надеюсь, ваши... вопросы разрешились благополучно. — Разрешились? Нет, — Чонгук бросил взгляд на Тэхёна, и в его глазах на секунду промелькнуло что-то тёмное. — Но взяты под контроль. Пока. Это единственный итог, который имеет значение. Проходите. Мой супруг, — он сделал ударение на слове, и его рука легла на поясницу Тэхёна уже не как захват, а как привычное, властное прикосновение, — мне сказал, что вы договорились до ужина. Стремлюсь услышать детали. Он повёл гостя внутрь, его осанка вновь была безупречной, усталость спрятана за непроницаемой маской. Чонгук, отдав короткое распоряжение дворецкому насчёт вина к ужину, сухо кивнул гостю и удалился наверх — скинуть с себя пыль, кровь и тяжёлую ауру сегодняшнего дня. Его уход ощущался как затишье после бури. Тэхён, всё ещё ощущая на губах жгучее послевкусие того поцелуя, с безупречной вежливостью проводил Энцо в столовую. Длинный стол из тёмного дерева был накрыт с изысканной сдержанностью. Серебро, хрусталь, низкие композиции из белых орхидей. У одного конца стола, на специальном высоком стульчике, сидел Чонхо. Он был переодет в нарядную маленькую рубашку и выглядел сосредоточенно-серьёзным, как и подобает наследнику на официальном ужине. Увидев отца и незнакомого дядю, он не засуетился, а спокойно дождался, пока они подойдут, и снова, как учили, совершил лёгкий кивок головы в сторону гостя. Энцо, всё ещё под впечатлением от предыдущих сцен, ответил улыбкой, в которой было искреннее тепло. — Добрый вечер, маленький принц, — сказал он мягко. Чонхо смущённо улыбнулся в ответ, не понимая слов, но понимая интонацию. В этот момент в дверях столовой появился Чонгук. Он успел переодеться в свежий тёмный костюм, влажные волосы были зачёсаны назад. Он сделал шаг в зал, его взгляд скользнул по Тэхёну, по гостю, и наконец упал на сына. И тогда случилось то, чего никакие учителя правил этикета предвидеть не могли. Серьёзность с личика Чонхо мгновенно испарилась. Его глаза загорелись чистым, безудержным счастьем. Он не стал ждать, не поклонился. Он просто скатился со своего высокого стула и, не обращая внимания на приличия, короткими ножками понёсся через весь паркетный пол. — Папа! — звонко крикнул он, и это было единственное разрешённое в данный момент нарушение всех протоколов. Чонгук наклонился, широко раскрыв объятия, и подхватил налетевший на него комочек счастья. Он прижал сына к груди, высоко подняв, и на миг закрыл глаза, глубоко вдохнув знакомый детский запах шампуня и чистоты. Вся оставшаяся в нём скованность, весь оставшийся холод растаяли в этом прикосновении. Он прижал щеку к мягким волосам мальчика, и на его лице, наконец, появилось выражение, не имевшее ничего общего с главой мафиозного клана — просто усталого отца, который вернулся домой. — Мой маленький.. — прошептал он, так тихо, что слышал, наверное, только Тэхён, стоявший ближе всех. — Извини, что заставил ждать. Он посадил Чонхо на своё мощное предплечье, как делал это всегда, и только тогда подошёл к столу, держа сына, который теперь обнимал его за шею и с торжеством смотрел на гостя, как бы показывая: «Вот мой папа!». — Мои извинения, синьор Морриконе, — Чонгук кивнул гостю, но его жест был уже менее официальным, более человечным. Ребёнок на руках менял всё. — Обязанности отца иногда превосходят обязанности хозяина дома. Энцо наблюдал за этой сценой, и его лицо выражало сложную гамму чувств. Была и лёгкая, ностальгическая грусть, и то самое понимание, которое пришло к нему в саду. Это была сама суть, сердцевина, которую защищали эти стены. Он видел, как меняется Чонгук с сыном на руках — из ледяной глыбы власти он на мгновение становился просто человеком. — В извинениях нет нужды, синьор Чон, — ответил он искренне. — Это показатель чести любого дома. Чонгук занял своё место во главе стола, усадив Чонхо на специальную подушку рядом с собой. Тэхён сел напротив гостя. Ужин начался с лёгкой светской беседы — о вине, о саде, о впечатлениях Энцо от города. Но как только основные блюда были поданы и слуги на время удалились, Чонгук положил нож и вилку. Его поза изменилась. Он откинулся на спинку стула, одна рука лежала на столе рядом с бокалом, другая — на спинке стула, где сидел Чонхо, мирно ковыряющий вилкой макароны с сыром. Атмосфера в столовой сгустилась, стала плотной, деловой. Чонгук перевёл взгляд на Энцо, и вся мягкость, вызванная присутствием сына, испарилась. — Итак, синьор Морриконе, — начал он на чистом итальянском, его голос стал низким и плоским, как лезвие. —Поговорим о смерти вашего мужа, Альдо. Выстрел в висок в упор, во время его же дня рождения. Очень театральный поступок. И очень личный. Также все следы убийцы были тщательно скрыты, а у вас идеальное алиби. Интересно. Чонхо, услышав резкую интонацию отца, на секунду поднял на него глаза, но, увидев спокойное лицо и поняв, что речь не обращена к нему, снова вернулся к своей тарелке. Он не понимал ни слова, и естественно его это мало как интересовало. Энцо не моргнул глазом. Он отпил вина, поставил бокал. — Это было необходимо. Публичное унижение было единственным языком, который он понимал. Я хотел, чтобы все это увидели. Увидели конец старого порядка в прогнившем клане. — А ваши братья? — продолжил Чонгук без тени осуждения, лишь с холодным любопытством следователя. — Автомобильная авария в Палермо и «передозировка» в Милане. Удачное совпадение за один месяц. — Случай иногда благоволит терпеливым, парировал Энцо, и в его глазах вспыхнула твёрдая искра. — Я ждал четыре года. Они нет. Чонгук коротко усмехнулся на заявление омеги, а Тэхен лишь закатил глаза на реакцию альфы. — А вам, синьор Чон, — продолжил Энцо, его голос приобрёл оттенок горькой иронии, — может быть, это казалось странным? Что омега способен на такое? Убить, взять контроль над властью? Он отставил бокал и выпрямился, его взгляд стал острым, как бритва. — Напротив. Омеги хитры. Они упорны. Они могут добиться большего, чем «высшая категория» в нашем мире. Он провёл пальцем по краю ножа, лежавшего рядом с тарелкой, не как угрозу, а как иллюстрацию. — Мы осторожны. Мы наблюдаем. Мы учимся. И когда затрагивают нашу гордость... наше достоинство... Энцо замолчал на секунду, и в его глазах вспыхнула та самая холодная ярость, которую он носил в себе четыре долгих года. — ...мы не остановимся ни перед чем. Потому что терпение — наше лучшее оружие. Тень — наш лучший союзник. Никто не ожидает рискованных шагов от «наивных» омег в нашем обществе, а когда узнают думают, что это не надолго. Чонгук слушал, не перебивая. Его лицо было непроницаемым, но в глубине глаз что-то шевельнулось — не удивление, а скорее признание, подтверждение какой-то его внутренней теории. Когда Энцо закончил, Чонгук медленно усмехнулся. Это была не весёлая усмешка, а нечто сродни уважительному оскалу хищника, встретившего другого на своей территории. И затем, не сводя взгляда с Энцо, он медленно повернул голову и посмотрел на Тэхёна. Взгляд его был тяжёлым, содержательным, полным невысказанных смыслов. Он смотрел на своего мужа, на этого «хрупкого» омегу с острым языком и стальной волей. Этот взгляд затянулся на долю секунды дольше, чем того требовала вежливость. В нём была смесь того самого восхищения, о котором он говорил ранее, и некой тёмной, горделивой удовлетворённости — как будто Чонгук не просто слышал слова Энцо, а видел в них живое подтверждение правильности своего самого рискованного и ценного «приобретения». Тэхён под этим взглядом слегка сжал губы, но не отвел глаз. Он понимал, о чём говорит итальянец. Слишком хорошо понимал. И видел, что Чонгук это понимает тоже. — Это урок, который многие на нашем месте усваивают слишком поздно, синьор Морриконе, — наконец произнёс Чонгук, возвращая взгляд к гостю. Его голос звучал почти задумчиво. — Я, к счастью, усвоил его вовремя. Он снова поднял бокал, на этот раз явно в сторону Тэхёна. — Тогда выпьем за омег. За самых недооценённых и, как следствие, самых опасных игроков в нашей игре. ⸻ На следующее утро воздух был свеж и прозрачен, солнце заливало городской пейзаж безмятежным светом, словно вчерашние тенистые разговоры за ужином и вовсе не происходили. Тэхён привёз Энцо в одно из самых респектабельных зданий в деловом районе — штаб-квартиру строительно-инвестиционного крыла империи Чонов. Стекло и сталь, безупречный лобби с тихими шагами сотрудников. Когда они вышли из лифта на исполнительный этаж, картина стала ещё яснее. Сотрудники в дорогих костюмах, проходя мимо, встречали взгляд Тэхёна и отвечали лёгкими, деловыми кивками: «Господин Чон». Ни намёка на снисходительность или пренебрежение. Тэхён кивал в ответ, иногда обмениваясь парой коротких фраз о текущих проектах. Он был в своей стихии — собранный, эффективный, знающий каждую деталь. И тут к ним почти бегом подошёл молодой человек в строгом, чуть менее дорогом, чем у Тэхёна, костюме. Его лицо было сосредоченным, в руках — планшет. Увидев Тэхёна, он остановился на почтительном расстоянии и совершил глубокий, почтительный поклон. — Господин Чон, доброе утро, — его голос был ровным, но в нём чувствовалось волнение. — Все отчёты по утренним совещаниям загружены в вашу систему. Текущие тендеры идут по графику, задержек нет. И… — молодой человек слегка замялся, бросив быстрый взгляд на Энцо, — в вашем кабинете ожидает господин Мин. Он просил передать, что дело не терпит отлагательств. Тэхён слушал, его лицо оставалось невозмутимым, лишь брови чуть приподнялись при упоминании Юнги. — Спасибо, Сохён. Принеси, пожалуйста, файлы по недавнему проекту из Японии в кабинет через десять минут. — Сразу же, господин Чон. Молодой человек — очевидно, новый личный помощник, занявший место Тэхёна — снова поклонился и быстро удалился, стараясь не создавать суеты. Тэхён повернулся к Энцо, который наблюдал за этой сценой с живым интересом. — Отчёт по работе, мой бывший ученик. Учится довольно быстро, — пояснил он на итальянском, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти неощутимая нота удовлетворения. — Также нас будет ждать в моем кабинете один человек из империи. Мин Юнги. Он жестом пригласил Энцо следовать за ним по коридору к массивной двери из тёмного дерева с лаконичной табличкой «Чон Тэхён. Вице-президент». Когда Тэхён открыл дверь своего кабинета, за широким письменным столом, в кресле для гостей, развалился омега. Он был одет в дорогой, но нарочито небрежный худи и джинсы, резко контрастируя с корпоративной атмосферой этажа. Его пронзительный, хищный взгляд, скрытый за стеклами тонких очков в стильной оправе, тут же устремился на вошедших. Он изучал Энцо с холодным, аналитическим любопытством. Сразу узнал того, на кого его просили собрать недавно данные. Тэхён вошёл, не смущаясь, и занял место за своим столом. — Юнги. Ранний визит? — произнёс он, опускаясь в кресло. Его тон был ровным, но в нём сквозила лёгкая усталая терпимость, с которой говорят с талантливым, но несносным родственником. — Это мой гость, синьор Винченцо Морриконе. Синьор Морриконе, это Мин Юнги. Наш... технический гений и старый друг семьи. Юнги не встал. Он лишь медленно убрал ноги со стола и склонил голову в едва уловимом, почти дерзком кивке в сторону гостя. Его взгляд, однако, не отрывался от Тэхёна. — Чон Тэхён, — начал он, намеренно используя полное имя, подчёркивая фамилию, которую Тэхён носил. Его голос был насмешливо-певучим. — Я бы не беспокоил, если бы дело не было срочным. Системы «Северного порта» сегодня в три часа выловили очень любопытную попытку несанкционированного доступа. Очень изящную. Почти идеальная. — Он бросил взгляд на Энцо, и в его глазах мелькнул острый интерес. — Не ваших людей, надеюсь? А то придётся показать все свои новые игрушки. Тэхён не дрогнул. Он взял со стола стилус, покрутил его в пальцах. — Если бы это были люди синьора Морриконе, Юнги, они бы не «пытались». Они бы уже были внутри. Или мы бы об этом не узнали. — Он перевёл взгляд на итальянца, переходя на итальянский: — Наш хакер немного... параноик. Не обращайте внимание на его тон. Он всегда так себя ведет. Энцо же тихо посмеялся и махнул рукой, ему было совершенно плевать, как к нему относится этот омега. Он присел на диванчик, скучающе разглядывая интерьер. Затем он вернулся к Юнги: — Откуда атака? — IP-цепочка ведёт через серверы в Македонии и Тайване. Классическая маскировка. Но почерк... — Юнги усмехнулся, и это было похоже на ухмылку кота. — Почерк знакомый. Пахнет старым «другом» нашего дорогого Чонгука. Тем, который с Совета и так любит устраивать проверки на прочность. Тэхён вздохнул. Деловая встреча с иностранным партнёром мгновенно превращалась в обсуждение внутренних угроз. — Хорошо. Усиль периметр и подготовь отчёт. Я изучу его с Чонгуком позже. А сейчас у нас запланирована встреча. Юнги наконец поднялся. Он ещё раз окинул Энцо оценивающим взглядом. — Не буду мешать вашим... переговорам, господин Чон, — произнёс он, делая акцент на фамилии, и в его голосе слышался тот самый язвительный подтекст. — Но если ваш гость захочет оценить нашу кибербезопасность — моя дверь всегда открыта. Для красивых атак у меня всегда находятся красивые контрмеры. С этими словами он, кивнув, вышел из кабинета. Тэхён закрыл глаза на секунду, собираясь с мыслями, а затем снова посмотрел на Энцо. — Прошу прощение за эту ситуацию. Юнги не мог оставить некоторые детали без внимания. Увы, последнее время не очень спокойная обстановка. Тэхён замолчал, его взгляд, устремлённый в окно на городскую панораму, стал остекленевшим, отрешённым. Внутри его сознания с бешеной скоростью проносились варианты, лица, возможные сценарии. Кто из четверки? Он даже не заметил, как Энцо поднялся с дивана. Лишь лёгкий шорох одежды, затем едва уловимый запах дорогого табака и тонкого аромата дерева мундштука заставил его вернуться в реальность. Тэхён перевёл взгляд. Энцо теперь сидел в кресле прямо напротив него, разделяя стол. Он курил тонкую, длинную сигарету через изящный мундштук, выпуская струйку дыма в сторону, подальше от Тэхёна. Его движения были медленными, элегантными, полными небрежной грации. Он элегантно сложил длинные, стройные ноги «ногой на ногу», поправил складку на брючине. В этой позе не было ничего расслабленного — только сосредоточенное внимание. — Могу ли я узнать, что сейчас происходит в Корее, сеньор Чон? — спросил он тихо, но чётко. Его взгляд был пристальным, лишённым теперь всякой светскости. Он сделал небольшую паузу, дав словам осесть. — Как ваш новый партнёр... не только в легальном бизнесе,— продолжил он, делая акцент на слове «легальном», — но и в целом. Я могу помочь всем, чем в моих силах. Если вопрос слишком... запутанный. Он не предлагал помощь как должное. Он предлагал её как равный, признавая сложность положения и демонстрируя готовность вложить ресурсы — не только финансовые, но и, судя по тону, вполне конкретные силовые или разведывательные — в защиту нового союза. Это был жест, выходящий далеко за рамки подписанного вчера контракта о поставках. Это была демонстрация политической и, возможно, военной поддержки. Тэхён медленно выдохнул. Он отложил стилус, который всё ещё вертел в пальцах. Глаза его снова стали живыми, аналитическими. Он оценивал не только угрозу, но и этого неожиданного союзника, который сам поднялся из грязи предательства и теперь предлагал руку. — Всё доволно запутанно, — наконец произнёс Тэхён, его голос был тихим, но каждое слово падало, как гирька на весы. — Старые «друзья» из совета кланов нашей страны пытается копать под наш клан, скрывая это и действуя из тени. Скорее всего это кто-то из влиятельных кланов, ведь увы мой муж не пользуется популярностью «доброжелательного союзника». Он посмотрел прямо в глаза Энцо. — У Совета свои игры. И у трёх других семей свои интересы. С нашим новым... альянсом, баланс меняется. Кому-то это не нравится. Энцо внимательно слушал, затягиваясь сигаретой. Пепел он аккуратно стряхнул в хрустальную пепельницу на столе Тэхёна. — Перемены всегда пугают старых псов, — заметил он философски. — Они боятся потерять своё место под солнцем. Но иногда... — он сделал паузу, и в его глазах блеснул холодный огонёк, — нужно напомнить им, что солнце встаёт и на востоке. И что у тех кто сидит тихо зубы острее. Если вам нужно имя, местонахождение, или... «ясное послание», чтобы отправить, мои ресурсы к вашим услугам. Он не уточнял, что это за ресурсы. В его спокойной уверенности было ясно — речь может идти о чём угодно: от информации, добытой его хакерами, до очень физического «убеждения» на улицах Сеула или в портах, где у семьи Коста ещё оставались связи. Тэхен наклонил голову чуть в бок. Изучая взгляд омеги напротив. Где-то в глубине души, та самая часть Тэхена, которая наотрез отказывал связывать свою жизнь и деятельность с нелегальным миром сейчас пошатнулась. Уверенность в словах Энцо его поразила, придала некой уверенности. — Благодарю, Вирченцо. Только позволь мне самому сейчас понаблюдать за ситуацией с моей стороны. Я приму во внимание ваше предложение о помощи. Энцо засмеялся искренне. — К чему формальности? Можешь звать меня «Энцо», Тэхён. Думаю мы с тобой отлично сработаемся, даже если я буду работать не с твоим мужем, а с тобой. Мне нравится, как ты мыслишь. ⸻ Прошла неделя. Странная, почти нереальная неделя затишья. Все договоры были подписаны, печати поставлены, и первый совместный конвой уже вышел в море. Давление со стороны Совета и других семей почему-то ослабло — то ли испугались нового альянса, то ли копили силы для нового удара. Но эта тишина, вместо того чтобы успокаивать, лишь сильнее напрягала нервы, как затишье перед настоящей бурей. Зато эта неделя позволила установиться новому, неожиданному ритму. Тэхён, к своему собственному удивлению, очень часто проводил время с Энцо. И не только за деловыми обедами. Итальянец, оказывается, был очарователен в неформальной обстановке. Он с лёгкостью находил общий язык с Чонхо, показывая ему фокусы с монетками и рассказывая на ломаном корейском, смешанном с итальянскими жестами, истории о Сицилии. Они гуляли в саду особняка, а Энцо учил Тэхёна разбираться в итальянских винах без той напускной снобской важности, которая обычно сопровождала такие уроки. Это было просто. Лёгко. По-человечески. Чонгук, наконец-то, мог нормально дышать. Он высыпался, его глаза потеряли тот лихорадочный блеск крайнего напряжения. Он даже провёл целых два дня, занимаясь только семьёй — играя с Чонхо и наблюдая, как Тэхён и Энцо что-то оживлённо обсуждают на веранде, жестикулируя и смеясь. Он наблюдал молча, с невыразимым лицом, но в его взгляде не было ревности. Была скорее... сложная оценка. Признание того, что его омега нашёл в этом итальянском выскочке что-то, чего он, возможно, дать не мог — понимание, рождённое в одинаковой грязи и проложенное к власти схожими путями преодоления. Но всему хорошему приходит конец. Пришло время провожать Энцо обратно в Италию. Тэхён стоял рядом с Энцо, подавая ему на прощание руку. Но итальянец, пренебрёг формальностью, обнял его крепко, по-дружески, похлопал по спине. — Мы точно скоро увидимся, Тэ. И помни – моё предложение для тебя всё ещё в силе. — Да, я знаю. Счастливого пути, Энцо,— ответил Тэхён, и в его голосе прозвучала искренняя, немножко сдержанная теплота. Энцо попрощался с Чонгуком более сдержанным, но не менее уважительным рукопожатием, помахал Чонхо, который махал ему в ответ обеими ручками с рук воспитательницы, и направился к своим людям. Именно в этот момент рядом раздался низкий, спокойный голос Чонгука. Он стоял так близко, что его слова были слышны даже сквозь шум волн и небольшого ветра. — Ой-ой,— протянул Чонгук, и в его тоне звенела откровенная, чуть хитрая насмешка. — Какие грустные глазки. Прямо как у покинутого котёнка. Неужто наш горячий итальянский друг так быстро растопил ледяное сердечко моего супруга? Тэхён медленно, с преувеличенным терпением, перевёл на него взгляд и закатил глаза так выразительно, что, казалось, это могло быть слышно. — Ой, да что вы, мистер Чон Чонгук, — парировал он саркастическим, сладким голоском. — Выспались наконец-то и сразу начали язвить? Прямо как наш двухлетний сын, когда он отдохнувший и хочет внимания. Чонгук не смутился. Напротив, его губы растянулись в широкой, довольной ухмылке. Он шагнул ещё ближе. — Может, и хочу. Но только не детского, — прошептал он, наклоняясь. — Признавайся, скучно теперь будет без этих итальянских разговоров? Тэхён отстранился, чтобы посмотреть ему в лицо. На его губах играла улыбка — невольная, сбитая с толку. — Боюсь, тебе придётся смириться. Теперь у меня есть международный партнёр, — сказал он, и в его глазах блеснула озорная искра. Он сделал паузу для драматизма. — Который, между прочим, пригласил меня лично приехать в Сицилию, чтобы обсудить следующую фазу на его вилле. Так что готовь билеты, дорогой. Твой муж собирается в Италию. Надолго. Он сказал это с таким напускным, высокомерным видом, подняв подбородок, что было очевидно — он язвит. Он не хотел ни в какую Италию. Он просто проверял реакцию, наслаждаясь возможностью повернуть ситуацию и слегка поддеть Чонгука. И реакция не заставила себя ждать. Игривость в глазах Чонгука сменилась мгновенной, острой вспышкой чего-то тёмного и цепкого. Не ревности даже, а скорее инстинктивного, животного несогласия. Его рука машинально сжала запястье Тэхёна — не больно, но достаточно твёрдо, чтобы тот почувствовал. — В Италию? На его виллу? — вырвалось у Чонгука, голос внезапно стал низким и опасным. Он тут же опомнился, увидев торжествующую усмешку в глазах Тэхёна, и расслабил хватку, но взгляд его оставался пристальным. — Мечтать не вредно, дорогой супруг. Пока я дышу, единственная вилла, на которую ты поедешь, — это наша летняя резиденция на Чеджу. И то только со мной. И с тройным эскортом. Тэхён фыркнул, наконец-то сорвав с лица маску высокомерия. — Расслабься. Мне и здесь хватает забот. И итальянского солнца, боюсь, моя кожа не выдержит. — Он выдернул руку, но сделал это беззлобно. — Просто хотелось посмотреть, как быстро ты сорвёшься с цепи при одном намёке. Оказалось, мгновенно. Полезно знать. Чонгук тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу, но в уголках его губ дрогнуло. — Чёрт тебя побери, Тэхён, — пробормотал он, но уже без гнева, с оттенком смирения перед этой его колкостью. — Ладно, едем домой. И забудь про Италию. Вместо этого сегодня вечером будешь объяснять мне, что это за «следующая фаза», которую ты с ним там насоветовал. В деталях. Но Тэхён, чувствуя вкус небольшой победы и желая подначить его ещё, не унимался. Он остановился у открытой двери машины и повернулся к Чонгуку с невинным видом. — Ну, если не Италия... Может, тогда Франция? У тебя же там тот большой особняк под Парижем, кажется? — Он сказал это с лёгкой, игривой ухмылкой, зная, что Чонгук часто бывает во Франции несколько раз в год(за этот год он был там всего один раз). — Можно провести там «деловые переговоры» в более... уединённой обстановке. Без лишних глаз. Чонгук, уже собиравшийся сесть в машину, замер. Он медленно обернулся, и его взгляд стал пристальным, изучающим. Вся игривость из него улетучилась, сменившись тихой, но интенсивной сосредоточенностью. — Франция? — переспросил он, и его голос стал ровным, почти задумчивым. — Ты хочешь во Францию? Тэхён почувствовал, как атмосфера снова изменилась, став более серьёзной. Он пожимал плечами, стараясь сохранить лёгкость. — Ну, знаешь, просто как вариант. Раз уж мы заговорили о поездках... — Хорошо, — неожиданно согласился Чонгук, перебивая его. Решение в его голосе прозвучало твёрдо и окончательно. — Франция. Через две недели. Я всё организую. Теперь уже Тэхён опешил. — Подожди, я же пошутил... Я не собирался... — Собираешься, — мягко, но не оставляя пространства для возражений, парировал Чонгук. Он снова приблизился, и теперь в его глазах светилась уже не ревность, а нечто иное — расчётливая, тёплая решимость. — Ты прав. Уединённая обстановка без лишних глаз — именно то, что нам нужно. Чтобы обсудить не только «деловые переговоры». И чтобы никто, — он сделал едва уловимый акцент, — даже любезные итальянские друзья, не могли помешать. Он открыл дверь и жестом пригласил Тэхёна внутрь, уже полностью вернув себе контроль и инициативу. — Две недели, Тэхён. Упакуй чемоданы. И возьми пару тёплых вещей — в Нормандии в это время года прохладно. И, — он добавил, уже садясь рядом и захлопывая дверь, — начни учить французский. Проверю лично. Машина тронулась. Тэхён сидел, ошеломлённо глядя в окно. Его попытка поддеть Чонгука обернулась против него самым неожиданным образом. Он украдкой взглянул на Чонгука. Тот смотрел прямо перед собой, и на его лице играла едва заметная, но несомненная улыбка удовлетворения. ⸻ Всё было бы хорошо, если бы через две недели Тэхён действительно верил, что поездка во Францию — всего лишь очередная игра Чонгука, пустая угроза, чтобы поставить его на место. Но он ошибся. Ровно в шесть утра в день отъезда дверь его спальни беззвучно открылась. Тэхён, укутанный в мягкие одеяла и погружённый в глубокий, безмятежный сон, лишь смутно почувствовал, как край матраца прогнулся под чьим-то весом. Потом на его щеке, на виске, на сомкнутых ресницах возникли лёгкие, тёплые прикосновения. Нежные, почти воздушные поцелуи, смешанные с тёплым дыханием и знакомым, терпким запахом кожи и ферамона Чонгука. Сонное сознание Тэхёна с радостью приняло это ласковое вторжение. Он нежился, издавая недовольный, но довольный звук, и даже инстинктивно потянулся навстречу источнику тепла, бормоча что-то неразборчивое. — Просыпайся, mon chéri. Чонгук убирал пряди с лица Тэхёна, продолжая усыпать его поцелуями. Каждая родинка на лице омеги не осталась без внимания губ альфы. Именно в этот момент мозг наконец-то проснулся и выдал жёсткую, неприятную реальность: Это Чонгук. А ты ему не доверяешь. И настоящим мужем становиться не собирался. Как от ожога, Тэхён дёрнулся и сел на кровати. Полусонная нежность мгновенно сменилась ледяной яростью и чувством глубокого предательства — предательства собственного расслабленного тела. Не думая, он запустил руку в растрёпанные волосы и шлёпнул Чонгука по затылку. Не сильно, но достаточно звонко и оскорбительно. — Какого чёрта?! — прошипел он, его голос был хриплым от сна и гнева. — Ты что, с ума сошёл? Кто тебе разрешил врываться ко мне в спальню и…и приставать ко мне! Чонгук лишь отшатнулся от удара, но не рассердился. Напротив, низкий, довольный смех разорвал утреннюю тишину спальни. Он сидел на краю кровати, освещённый первыми лучами солнца, и смотрел на разъярённого, взъерошенного Тэхёна как на самое забавное зрелище на свете. — Ой, какой сердитый, — проворковал он, всё ещё усмехаясь. — А всего минуту назад так мило прижимался. Ладно, просыпайся, mon chéri. Все твои вещи уже собраны и погружены в машину. Самолёт ждёт. Тэхён хлопал глазами, его мозг отказывался обрабатывать информацию. «Вещи... самолёт...» — Что... какой самолёт? — выдавил он. — Во Францию, конечно. Две недели как раз прошли. Неужто забыл? — Чонгук поднялся с кровати, его взгляд стал оценивающим. — И раз уж мы заговорили... Проверим твой французский. Как там будет «доброе утро, дорогой муж, сегодня чудесный день для путешествия»? В голове у Тэхёна была пустота. Полная, абсолютная пустота. Он не то что фразы — он и алфавит-то не вспомнил бы. Он смотрел на Чонгука с немым шоком и непониманием. Единственным логичным действием в этот момент показалось спрятаться. Тэхён с рычанием схватил одеяло и с силой натянул его себе на голову, укутавшись с ног до головы в тёмный, мягкий кокон неведения. Из-под одеяла донёсся глухой, утробный стон: — Убирайся. Или я задушу тебя этой подушкой. Я ничего не учил. Я никуда не еду. Я сплю. Над кроватью снова прозвучал смех Чонгука — теперь уже открытый, полный настоящего веселья. — Слишком поздно, Тэхён. Даже наш сын уже встал и в восторге от новости. Пятнадцать минут на душ и одежду. Или я вынесу тебя на руках как есть, в пижаме и под этим одеялом. Выбор за тобой. Allez, debout! [Давай, поднимайся!] Одеяло зашевелилось. Последовал ещё один нечленоразделенный звук ярости и отчаяния. Чонгук выиграл этот раунд. И, судя по его сияющему виду, он намерен был выиграть и всю поездку. Естественно, Тэхён не собирался вставать. Под одеялом было темно, тепло и безопасно. Он лежал, проклиная Чонгука, его наглость, Францию и всё французское на свете, и строил в голове планы саботажа. Может, притвориться больным? Или устроить истерику? Но мысль о том, что Чонгук с лёгкостью может проигнорировать и то, и другое, а то и вынести его на руках, как и обещал, заставляла сжиматься от бессильной злости. В своих яростных, сонных раздумьях он даже не заметил, как его тело, действуя на автопилоте многолетней привычки к ранним подъёмам на работу, подчинилось команде «пятнадцать минут». Он выполз из-под одеяла, проклиная всё на свете, и поплёлся в ванную. Холодная вода на лице немного прояснила сознание, но не улучшила настроение. Он смотрел на своё отражение в зеркале — растрёпанное, недовольное, с тенью под глазами — и думал, как же он дошёл до жизни такой. «Приму душ. Медленный, очень медленный. Пусть ждёт», — решил он, включая воду погорячее. Пар заполнил пространство, вода смывала остатки сна и часть злости. Тэхён стоял под почти обжигающими струями, отключаясь от реальности, и, конечно же, совершенно забыл о времени. Пятнадцать минут истекли незаметно. Щелчок открывающейся двери ванной прозвучал как выстрел. Тэхён резко обернулся, застигнутый врасплох, и через запотевшее стекло душевой кабины увидел нечёткий, но узнаваемый силуэт Чонгука. Альфа не просто зашёл. Он облокотился о косяк, скрестив руки на груди, и с явным удовольствием наблюдал за ним. Тэхён инстинктивно прикрылся, хотя стекло и скрывало детали. — Выйди! — рявкнул он, но голос его в гулкой ванной прозвучал не так грозно, как хотелось. Чонгук не двинулся с места. Его взгляд, полный откровенного любопытства и насмешки, скользнул по контурам фигуры за стеклом. — Соблазнение неплохое, Чон Тэхён, — произнёс он, растягивая слова. Голос его был низким и бархатным, специально подобранным, чтобы звучать максимально двусмысленно. — Весь такой мокрый, беспомощный за стеклом... Прямо просится, чтобы его вытащили и завернули в полотенце. — Я не соблазняю! Я моюсь! Выйди немедленно! — Тэхён попытался выключить воду, но дрожащие от ярости пальцы промахнулись. — Но, увы, — Чонгук с преувеличенной грустью покачал головой, — даже твои лучшие старания меня не остановят. Время вышло. Мы всё равно едем. Он сделал шаг вперёд и потянулся к полке, где лежало большое, пушистое банное полотенце. Тэхён, видя это, замер в ужасе. — Не смей! Я сам! Я выйду сам! — Уже не верится, — парировал Чонгук, открывая дверцу душевой. Пар хлынул наружу. — Ты уже продемонстрировал полное неуважение к графику. Теперь тобой командуют. Выходи. Сейчас. Тэхён стоял, обливаясь то горячей, то ледяной от ярости водой, понимая полное своё поражение. Он был в ловушке — мокрый, раздетый и абсолютно униженный. Стиснув зубы, он сделал шаг вперёд, выходя из-под струй, и тут же был окутан тёплым, мягким полотенцем, которое Чонгук набросил на него. — Изврат... — Вот и молодец, — проворковал Чонгук, начиная вытирать его спину с неприличной, властной нежностью. — Видишь, как всё просто, когда не сопротивляешься? Следующая остановка — гардероб. А потом — завтрак и в путь. Не бойся, в самолёте сможешь поспать. Если, конечно, не захочешь продолжить наш... урок французского. Тэхён лишь глухо застонал, позволяя себя вытирать и вести, как большую, несчастную куклу. Мысль о том, чтобы снова закутаться в одеяло и забыться, казалась теперь райской. Переодевшись в предложенную Чонгуком удобную, но дорогую дорожную одежду, он не удивился, что альфа ждал его в коридоре, прислонившись к стене с видом полного удовлетворения. Тэхён фыркнул, обиженно надул губы и, не глядя на него, направился в столовую. Там их, скорее всего, уже ждал сын, полный предвкушения приключения, и несколько слуг с самым что ни на есть многообещающим завтраком. Путешествие, против его воли начатое с унизительного пробуждения, теперь официально начиналось. 08:23AM Частная взлетная площадка клана Чон. Через три часа они уже заходили в борт частного самолета. Салон был воплощением тихой роскоши — мягкие кожаные кресла, отделанный деревянными панелями интерьер, приглушенный свет. Чонхо, ещё полный утренней энергии, радостно забегал внутрь, исследуя каждый уголок и выбирая себе самое «крутое» место у иллюминатора. Чонгук, спокойный и уверенный, здоровался с экипажем — двумя пилотами и двумя стюардами. Он представил их как свою семью: «Мой супруг, Чон Тэхён, и наш сын, Чонхо». Тэхён в ответ лишь кивнул, сохраняя холодную, отстранённую маску. Затем Чонгук мягко, но твёрдо усадил перевозбуждённого сына, зная, что тот, проснувшийся слишком рано, скоро выдохнется. Сам же проводил Тэхёна на их места рядом друг с другом. Всю первую часть полёта Тэхён сидел, отвернувшись к окну, и яростно бубнил себе под нос оскорбления в адрес наглого альфы, который его похитил. На любые попытки Чонгука завести разговор он только шикал или отвечал односложно. Его план был прост — сделать поездку максимально невыносимой для похитителя. Но его внимание постепенно начали перетягивать другие раздражители. А именно — один из стюардов, молодой омега с миловидной улыбкой. С Тэхёном он был вежлив, но холодно-отстранён, едва удостаивая его взглядом. Зато к Чонгуку его поведение кардинально менялось. Он ловил каждый его взгляд, отвечал с подобострастной мягкостью, наклонялся чуть ближе, чем того требовала служба, и его глаза, когда он смотрел на альфа, буквально светились восхищением. Это начало бесить Тэхёна с какой-то неожиданной, острой силой. Когда через двадцать минут Чонхо, как и предсказывал отец, мирно уснул, и его аккуратно перенесли на откидную кровать, Чонгук вернулся к Тэхёну. — Давай переоденемся во что-то более удобное, — предложил он, указывая на сумку с дорожной одеждой. Тэхён, всё ещё молчаливый, лишь кивнул и направился в уборную, чтобы сменить костюм на мягкие брюки и свитер. Возвращаясь в салон, он замер в дверях. Тот самый стюард-омега стоял рядом с Чонгуком, который, сняв рубашку, стоял посреди салона с обнажённым торсом. Мускулатура альфа подчёркивалась узором татуировок на руке и спине, и стюард, прикрыв рот рукой, что-то восхищённо говорил, предлагая «помочь с чем угодно» с таким сладким выражением лица, что у Тэхёна в глазах потемнело. Внутри что-то щёлкнуло. Ярость, ревность, оскорблённая гордость — всё слилось в один белый, ослепляющий импульс. Какого чёрта эта шваль лезет к ЕГО мужу? Вскинув подбородок, Тэхён собрал в кулак всю свою наглую, язвительную натуру, которую обычно направлял против самого Чонгука. Он громко подошёл, его шаги были чёткими и быстрыми по мягкому ковру. Не говоря ни слова, он обхватил голую, татуированную руку Чонгука обеими руками и прижался к ней щекой, демонстративно игнорируя стюарда. Его движение было властным, заявляющим о правах собственности. — Дорогой, — сладким, томным голосом начал он, глядя на Чонгука снизу вверх, и в его глазах играли опасные искорки. — Я так соскучился, пока переодевался. А ты тут без меня развлекаешься? Тебе не холодно без рубашки? Он провёл ладонью по бицепсу альфа, его прикосновение было одновременно ласковым и требовательным. Затем обвил рукой его талию, прижимаясь всем телом, и приподнялся на цыпочках, чтобы прошептать ему прямо в ухо, но так, чтобы наверняка слышал стюард: — Может, пойдём в спальную зону? Скучно мне тут. И ты мне обещал... продолжить утренний разговор. Без посторонних. Его взгляд, полный вызова и фальшивой нежности, скользнул по лицу ошеломлённого стюарда, прежде чем вернуться к Чонгуку. Вся его поза кричала: «Моё. Убирайся». Чонгук, который вначале лишь приподнял бровь от неожиданности, медленно улыбнулся. Широкая, довольная ухмылка тронула его губы. Он не стал разубеждать Тэхёна или отстраняться. Наоборот, он обвил его свободной рукой за плечи, прижимая к себе. — Извини, — сказал он стюарду, и его голос звучал ровно, но без прежней лёгкости. — Нас не беспокоить до конца полёта. Всё необходимое есть. Стюард, покраснев и смутившись, быстро ретировался. Как только он скрылся за шторкой, Тэхён тут же отпрянул от Чонгука, сбрасывая с себя маску соблазнителя, его лицо снова стало кислым и недовольным. — Извращенец, — буркнул он, собираясь отойти на своё место. Но Чонгук не отпустил его. Его рука на плече Тэхёна оставалась твёрдой. — Ой, нет, дорогой, — прошептал он, его голос стал низким и тёплым, полным торжествующего удовольствия. — Ты начал эту игру. Теперь придётся её закончить. Спальная зона, говоришь? Отличная идея. Пойдём «продолжим разговор». Очень хочу послушать, как же ты по мне «соскучился». И, не оставляя шанса на сопротивление, он мягко, но неумолимо повёл покрасневшего от ярости и смущения Тэхёна вглубь самолёта, к уединённому купе. Тэхён попытался вырваться, когда Чонгук повёл его к купе, но все его движения были сдержанными, тихими — он боялся разбудить сына. Это давало альфа огромное преимущество. — Пусти, идиот, я не... — начинал он шипеть, но Чонгук лишь усмехался в ответ. — Тсс, разбудишь Чонхо, — прошептал он с притворной заботой, и в его глазах плясали весёлые искорки. И прежде чем Тэхён успел найти новый аргумент, сильные руки обхватили его под коленями и за спину, легко подняв в воздух. — Чонгук! — выдохнул Тэхён от неожиданности, инстинктивно обвиваясь руками вокруг его шеи для равновесия, но тут же опомнившись и попытавшись оттолкнуться. — Поставь меня. Но его уже несли по узкому проходу. Чонгук двигался легко, будто в его руках была не взрослая, сопротивляющаяся особь, а лёгкий свёрток. Он шагнул в уединённое купе, дверь захлопнулась за ними с тихим щелчком, отсекая их от остального мира. Здесь было тихо и полутемно, лишь зашторенный иллюминатор пропускал полоску света. И тогда Чонгук не стал церемониться. Он просто отпустил руки, и Тэхён с мягким, но ощутимым «бух» повалился на широкую, застеленную мягким бельём кровать. Прежде чем Тэхён успел вскочить или что-то выкрикнуть, Чонгук уже навис над ним, опершись руками по обе стороны от его головы. Его тело создавало над Тэхёном тёплую, незыблемую тень. Всё пространство было заполнено им — его запахом, его теплом, его абсолютным, подавляющим присутствием. Тэхён замер, задирая голову, чтобы встретиться с его взглядом. Ярость в его глазах смешалась с чем-то другим — с инстинктивной настороженностью, с осознанием собственной уязвимости в этой позе. — Ну что, — тихо произнёс Чонгук, и его голос был густым, как мёд, и опасным, как лезвие. Он наклонился чуть ниже, так что его губы оказались в сантиметре от уха Тэхёна. — Продолжим твой... спектакль? Ты так убедительно играл ревнивую супругу там, на глазах у того омеги. Мне понравилось. Очень. Тэхён сглотнул, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в горле. — Это не спектакль! Он вёл себя как... — Как что? — перебил Чонгук, мягко, но настойчиво. Он провёл пальцем по линии челюсти Тэхёна, заставив того вздрогнуть. — Как наглый служака, который забыл своё место? Или как... кто-то, кто посмел смотреть на то, что принадлежит тебе? Он сделал паузу, давая словам висеть в воздухе. «Принадлежит». Слово обжигало. — Я тебе не принадлежу, как и ты не принадлежишь мне, — выдохнул Тэхён, но в его голосе не было прежней уверенности. — Нет? — Чонгук усмехнулся, и это был звук полного, безраздельного торжества. — А кто только что обвивал мою руку и строил глазки, как будто собирался снять с меня кожу, если тот парень подойдёт ближе? Кто заявил свои права при всех, пусть даже из вредности? Это называется собственностью, дорогой. И, кажется, ты сам только что это подтвердил. Тэхён зло смотрел на Чонгука. Эта близость, этот властный тон, этот грубый намёк на собственность — всё это должно было бесить его до белого каления. И оно бесило. Но, к его собственному ужасу, ядро этой ярости было направлено не на альфу над ним, а на того, миловидного стюарда с томными глазами. И это признание, пронзившее его изнутри, было горше любого оскорбления. Да, чёрт бы его побрал, он ревновал. И этот факт, признанный в глубине души, сжигал его изнутри стыдом и бессилием. Как бы он ни ненавидел эти обстоятельства, как бы ни не доверял Чонгуку и ни убеждал себя, что этот брак — лишь сделка ради сына, правда была в другом. Он был влюблён в этого наглого, опасного, невыносимого альфу по уши. И скрывал это даже от самого себя. Эта внутренняя буря отразилась в его глазах — ярость, смешанная с болью, смущением и той самой запретной нежностью, которую он так яростно подавлял. Он не мог сказать это вслух. Никогда. Но он мог выплеснуть хоть часть этого клубка эмоций. С резким движением он схватил Чонгука за запястье той руки, что опиралась рядом с его головой. Хватка была твёрдой, почти болезненной. Он приподнялся на локте, сокращая и без того крошечную дистанцию между их лицами. — И часто к тебе так омеги пристают? — выдохнул он, и его голос звучал хрипло, пропитанный ядом и чем-то ещё — уязвимостью, которую он не мог скрыть. — На работе? В доме? Этот... — он кивнул в сторону двери, — явно не первый. И ты, конечно, этому только рад. Любуешься, как они готовы лизать тебе ботинки за один твой взгляд. В его словах была не только ревность. Была горечь от понимания, что Чонгук, с его статусом, властью и этой проклятой, животной притягательностью, всегда будет магнитом для таких взглядов. И что сам Тэхён, со своим острым языком и «сдельным» браком, на их фоне мог казаться лишь неудачной, капризной обузой. Он впился взглядом в Чонгука, пытаясь прочесть в его глазах подтверждение своим самым страшным опасениям. Ожидание затянулось на секунду дольше, чем мог вынести Тэхён. Напряжённая тишина, взгляд Чонгука, который что-то слишком внимательно читал на его лице — всё это переполнило чашу его терпения. Внутренняя боль и злость вырвались наружу в виде ядовитой, горькой усмешки. — Ну да, конечно, рад, — выплюнул он, и его голос зазвучал пронзительно-саркастически, почти истерично. — Я же тебе за время работы личного секретаря подбирал омег для одноразового секса, разве забыл? Красивых, покладистых, безотказных. Конечно же, все в клане, наверное, тоже были под тобой, если они тебе нравились. Омеги из Совета, наверное, выстраивались в очередь? — Он дёрнул запястье Чонгука, которое всё ещё сжимал. — Понравилось внимание сейчас, господин Чон? Этот восторженный взгляд? Ответь. Быстро. Он выпалил это скороговоркой, каждое слово — как удар хлыста, направленный не только на Чонгука, но и на самого себя. За этими ядовитыми словами скрывалась ужасающая, унизительная картина, которую он сам же и нарисовал в своей голове за годы работы рядом с ним. Картина, в которой он был лишь эффективным администратором, подбирающим своему боссу развлечения на стороне, пока сам питал к нему эти немыслимые, запретные чувства. Тэхён ждал. Ждал подтверждения. Ждал холодного кивка, снисходительного «не твоё дело» или, что ещё хуже, откровенного признания с той же небрежностью, с которой Чонгук обсуждал деловые контракты. Он готовился к тому, что эта боль, эта ревность, наконец, убьют в нём последние глупые надежды и окончательно заморозят всё внутри. Но ответ Чонгука оказался иным. Он не рассмеялся. Не отмахнулся. Его лицо, нависавшее над Тэхёном, стало серьёзным, почти суровым. Тот самый насмешливый блеск в глазах погас, сменившись чем-то тяжёлым и непроницаемым. Он не стал вырывать руку. Вместо этого он накрыл своей свободной ладонью руку Тэхёна, всё ещё сжимающую его запястье. Его прикосновение было неожиданно тёплым, почти... сдерживающим. — Тэхён, — произнёс он тихо, и в его голосе не было ни насмешки, ни злости. Была лишь усталая, плоская констатация. — Ты был моим личным секретарём. Ты вёл мой график, финансы, переговоры. Ты знаешь каждый мой шаг за последние годы. Каждую встречу. Каждую ночь. Он сделал паузу, заставляя Тэхёна встретиться с его взглядом. — И за всё это время, — продолжил Чонгук медленно, вдавливая каждое слово, — ты действительно видел в моём расписании хоть одно окно для «одноразового секса» с кем-то, кого ты подобрал? Или для кого-то ещё? После того, как ты появился рядом? Вопрос повис в воздухе. Он не требовал ответа. Он сам был ответом. Жёстким, неоспоримым. Чонгук наклонился ещё ближе, так что их носы почти касались. — Да, на меня смотрят. Всегда смотрели. Да я спал с омега до тебя, да и не мало их было. И этот взгляд сегодня — детская игра по сравнению с тем, что я вижу каждый день от тех, кто хочет меня съесть, а не раздеть. — Его голос стал тише, гуще. — Но единственный взгляд, который заставил меня сегодня забыть о всей этой ерунде... был твой. Тот, с которым ты смотрел на него. Злой, ревнивый, живой. И единственное прикосновение, которого я ждал... было вот это. Он сжал его руку под своей ладонью. — Так что не задавай глупых вопросов, на которые ты сам знаешь ответ. Ты умнее этого. И перестань сводить всё к сделке. Уже поздно. Я твой муж и изменять тебе никогда не собирался. Если бы я узнал еще тогда два года назад обо всем, запер бы тебя у себя дома и был бы только с тобой. Я не трогал тебя, потому что ты казался слишком светлым для моей гниющей жизни. Чонгук не ждал возражений. Он просто закрыл оставшееся между ними расстояние, прижавшись лбом ко лбу Тэхёна в жесте, который был одновременно и властным, и, странным образом, уязвимым. — Теперь твоя очередь. Признайся, что тебя бесит не он, а мысль, что чьё-то прикосновение ко мне может быть не таким... ненавистным, как твоё. Тэхён тяжело выдохнул. Злость, горькая и едкая, всё ещё клокотала в нём, но сквозь её пелену пробивались слова Чонгука. Где-то в самой глубине, в том самом месте, которое он яростно охранял, ему хотелось верить. Но верить было страшно. Страшнее, чем злиться. Поэтому он не стал признаваться. Вместо этого он собрал остатки своего достоинства, своей колючей защиты, и выдвинул ультиматум. Его голос прозвучал низко, хрипло, но с ледяной чёткостью: — Если я ещё раз увижу кого-то — омегу, бету, кого угодно — рядом с тобой, строящего глазки и забывающего о границах, — он сделал паузу, впиваясь взглядом в Чонгука, — я пристрелю его. А тебя — двумя пулями. Одну в сердце. Другую в пах. Чтобы помнил. Это была дикая, гиперболическая угроза, вырвавшаяся из самой гущи его ревности и чувства беспомощности. Он не стрелок. Он управленец. Но в этот момент он чувствовал себя готовым на всё. Чонгук не испугался. Не нахмурился. Уголки его губ дрогнули, а затем растянулись в медленной, широкой, откровенно довольной ухмылке. В его глазах вспыхнул тёплый, опасный азарт. — Ох, — прошептал он, и его голос прозвучал смущённо-восхищённо. — Как сексуально. Эти два слова, сказанные с такой искренней, почти неприличной радостью, обезоружили Тэхёна больше, чем любое оправдание или гнев. Это был не тот ответ, которого он ожидал. И прежде чем Тэхён успел что-то возразить, возмутиться или просто осмыслить эту реакцию, Чонгук закрыл оставшееся между ними расстояние. Его губы нашли губы Тэхёна. Это был не властный, захватнический поцелуй, как утром. Это был поцелуй-утверждение. Глубокий, медленный, полный той самой тёмной радости, что прозвучала в его словах. Тэхён на мгновение замер, его тело напряглось от неожиданности. А потом... потом он ответил. Неохотно, со злостью ещё на губах, но ответил. Его руки, всё ещё сжатые в кулаки, разжались и впились в волосы Чонгука, не то чтобы притягивая, а просто не позволяя отстраниться. Это была капитуляция. И вызов одновременно. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, лбы их снова соприкоснулись. Воздух в купе стал густым и сладким от их смешанных дыханий. Чонгук провёл ладонью по талии Тэхёна, и его прикосновение, тёплое и уверенное, заставило всё тело омеги отозваться мгновенной, предательской дрожью. Тэхён зажмурился, стиснув зубы, пытаясь бороться с этой реакцией, но его тело уже сдалось, подчиняясь знакомой, хоть и ненавистной власти альфа. В ответ на ласку, больше из ярости и невозможности выразить всё словами, он впился аккуратными, но острыми ногтями в обнажённые плечи Чонгука, оставляя на смуглой коже тонкие, красные полоски. Чонгук вздрогнул, но не от боли — от наслаждения. Низкий, довольный смешок вырвался у него из груди. — Неожиданно, — прошептал он прямо в губы Тэхёну. — Мой муж решил оставить на мне следы? Чтобы все видели? Он не стал ждать ответа. Его руки, сильные и быстрые, схватились за пояс мягких брюк Тэхёна и одним резким движением стянули их вниз вместе с нижним бельём, обнажая кожу. Прохладный воздух купе ударил по телу, но тут же его сменило жаркое прикосновение ладоней альфа, которые легли на его бёдра, прижимая к матрасу. — Хорошо, — голос Чонгука стал густым, хриплым, лишённым теперь всякой игривости. В нём звучала только тёмная, жадная уверенность. — Пусть видят. Но тогда и я оставлю свои. Чтобы никто не сомневался, кому принадлежит эта яростная, прекрасная омега. Он наклонился, и его губы обжигающе горячими поцелуями прошлись по шее Тэхёна, затем опустились ниже, к ключице, оставляя на нежной коже отметины, которые завтра точно превратятся в синяки. Тэхён выгнулся, издав сдавленный звук — не то протеста, не то одобрения. Его пальцы снова впились в спину Чонгука, оставляя новые царапины, уже глубже, уже с большей силой. — Да, вот так, — прошептал Чонгук против его кожи, его дыхание было горячим. — Чем больше, тем лучше. Пусть все знают, какую цену я плачу за право прикасаться к тебе. Он снова поцеловал его в губы, заглушая любой возможный ответ, и его руки совершали своё властное, неотступное исследование, заставляя Тэхёна терять остатки контроля, погружаясь в водоворот ощущений, где уже было не понять, где кончается гнев и начинается неистовая, отчаянная потребность. Чонгук наслаждался каждой реакцией Тэхёна, как гурман изысканным блюдом. Он опускался поцелуями всё ниже, смакуя каждый сантиметр кожи — от напряжённого живота до дрожащих внутренних поверхностей бёдер. Его губы, язык, зубы оставляли на нежной коже следы. Растягивать Тэхёна долго не пришлось. Омега был на взводе, его тело, преданное собственными инстинктами, уже давно забыло о сопротивлении. Сдержанные стоны переросли в нетерпеливые, прерывистые вздохи. Он сам выгибался навстречу, его пальцы спутывались в волосах Чонгука, то притягивая, то слабо отталкивая. — Перестань... не издевайся, — вырвалось у Тэхёна сквозь стиснутые зубы, но в его голосе не было силы, только рычащая, беспомощная нужда. Чонгук лишь усмехнулся, но послушался — в своей манере. Он отстранился на мгновение, чтобы закинуть ноги Тэхёна себе на плечи. Поза была властной, раскрывающей, лишающей последних остатков укрытия. И тогда он склонился снова, но не туда, куда ждал Тэхён. Он принялся целовать его щиколотки, нежные косточки, проводя языком по чувствительной коже. Это было одновременно невыносимо интимно и унизительно — такая почтительность к самой дальней части его тела, когда всё существо кричало о другом. — Чонгук... — имя сорвалось с губ Тэхёна как мольба и проклятие одновременно. Тогда альфа наконец сбросил с себя последние остатки одежды. В тесном пространстве купе его тело, мощное и полностью возбуждённое, казалось, занимало всё пространство. Он придвинулся ближе, и Тэхён почувствовал жар его кожи, толчок напряжённого члена о своё бедро. И тогда он вздрогнул всем телом, издав короткий, обрывающийся стон. Не от размера или натиска. От неожиданного, леденяще-прохладного прикосновения металла к самой чувствительной коже своего внутреннего бедра. Пирсинг. На уздечке. Холодное, твёрдое колечко или штанга — в полутьме было не разглядеть, но ощущение было острым, непривычным, шокирующе эротичным. Оно резануло по нервам, заставляя всё тело Тэхёна сжаться в новом, непонятном спазме — между болью и острейшим возбуждением. Чонгук заметил эту реакцию, и его глаза в полумраке вспыхнули тёмным огнём. Он медленно, нарочито провёл членом по тому же месту, снова заставляя холодный металл скользнуть по коже. — Чувствуешь? — прошептал он, его голос был густым от желания и чего-то вроде гордости. — Это только для тебя. Чтобы ты всегда помнил.... И прежде чем Тэхён успел что-то сказать — выругаться, спросить, просто закричать, — Чонгук выпрямился, надёжно держа его ноги на своих плечах, и, направляя себя одной рукой, другим движением бедер вошел в него. Медленно, неумолимо, заполняя его одним глубоким, растягивающим толчком, в котором жар плоти смешивался с леденящими вспышками от прикосновения металла глубоко внутри. Тэхён вскрикнул, его голос сорвался, спина выгнулась дугой. Мир сузился до этого пронзительного, нестерпимого ощущения — вторжения, обладания и этого чёртового холодного металла. Тэхён извивался под ним, как рыба на крючке. Его ноги, закинутые на плечи Чонгука, предательски дрожали, а руки метались, ища хоть какую-то опору в этом качающемся, плывущем мире ощущений. С момента их последнего секса. Его тело отвыкло от такой всепоглощающей, грубой интенсивности. Оно было одновременно слишком чувствительным и отчаянно жаждавшим большего. Чонгук, наблюдая за его метаниями, облизнул губы. В его взгляде читалась тёмная, хищная радость. Он не сбавлял темпа, его движения были глубокими, размеренными, неумолимыми, каждый толчок доводя Тэхёна до нового предела. А потом он наклонился, всё так же крепко держа его ноги, и его свободная рука — большая, сильная — нашла тонкую шею Тэхёна. Он не давил. Он просто обхватил её, приложив ладонь к бьющемуся, как птица, горлу, и чуть-чуть, едва ощутимо, придушил. Эффект был мгновенным. Глаза Тэхёна закатились, его рот приоткрылся в беззвучном крике. Инстинкт самосохранения смешался с таким шквалом наслаждения, что его сознание поплыло. Он впился пальцами в руку Чонгука на своей шее, не пытаясь оторвать, а наоборот, царапая её, впиваясь ногтями, как бы подтверждая и умножая это опасное, головокружительное ощущение. — Кто я, Тэхён? — прорычал Чонгук, входя в него особенно глубоко, почти болезненно, и металл пирсинга снова отозвался ледяной вспышкой внутри. Его голос был хриплым, лишённым всякой игры, лишь чистая, животная потребность в признании. Тэхён не выдержал. Его тело выгнулось в неестественной, красивой дуге, спина оторвалась от матраса. Из его горла, сдавленного ладонью альфа, вырвался протяжный, срывающийся, влажный стон. И в этом стоне, среди хрипа и одышки, проскользнули два слова, выдавленные наружу всем его существом: — Мой... муж... ⸻ Тэхён проснулся в полумраке купе, ощущая каждую мышцу в теле так, будто его пропустили через мясорубку. Тяжёлая, горячая рука Чонгука лежала на его талии, дыхание альфа было ровным и глубоким рядом с его ухом. Неизвестно, сколько прошло времени — час, два? После нескольких раундов их яростного, почти звериного секса он просто отрубился, истощённый до предела. Аккуратно, сдерживая стоны, он высвободился из-под руки Чонгука и выполз из кровати. Тело гудело, между бёдрами было липко и чувствительно, а на шее пылали свежие, явные следы — синяки от поцелуев и отпечатки пальцев. Он нашёл на полу просторную чёрную футболку Чонгука, пахнущую его феромоном и дорогим парфюмом, и натянул её. Она доходила ему почти до середины бёдер, скрывая самые пикантные детали, но оставляя длинные, стройные ноги и всю историю на шее напоказ. Ему было всё равно. Горло пересохло так, будто он глотал песок. Он хотел пить больше всего на свете. Смешанный аромат секса, кожи Чонгука и его собственного пота висел в воздухе, с каждым его движением напоминая о том, что было в купе. Тэхён вышел в основной салон, потирая затекшую шею. Свет здесь был мягким, приглушённым. Оба стюарда находились на своих местах. Тот, что вызывал у него не очень приятные чувства, встретил его широко раскрытыми глазами, которые тут же опустились, но не раньше, чем скользнули по его шее и слишком большой футболке. Второй, более старший и спокойный, смотрел на него с нейтральным, почти уважительным вниманием. Именно этот второй вежливо поклонился, как только Тэхён приблизился. — Господин Чон? Вы хотите перекусить? Что вы предпочитаете? Тэхён почувствовал, как по его спине пробежали мурашки от этого обращения — «господин Чон». Но он лишь слабо, устало улыбнулся. Его взгляд, однако, был острым, как бритва, когда он перевёл его на первого стюарда, того самого. — Не ты, — произнёс он тихо, но так чётко, что в салоне стало тихо. Он указал пальцем на виновника своего всплеска ревности. — Пусть он выполнит. Молодой омега вздрогнул и побледнел. Тэхён продолжал, его голос был ровным, деловым, но каждый звук был отточенным оружием: — Я всеяден. Острое только не люблю. Также графин чистой, очень холодной воды. И бокал белого сухого, что есть в лучшем исполнении. — Он сделал небольшую паузу, и его губы тронула едва уловимая, усталая усмешка. — Также можете начать готовить что-нибудь для моего мужа. Думаю, он скоро... «проснётся». И наверняка будет голоден. Он подчеркнул слово «муж», глядя прямо в испуганные глаза стюарда. Старший стюард кивнул, не проявляя эмоций. — Сразу же, господин Чон. Второй, получив прямой взгляд Тэхёна, засуетился, поклонился ещё раз и почти побежал на кухню, стараясь не встречаться с ним глазами. Тэхён сел в кресло у иллюминатора, поджав под себя босые ноги, всё так же глядя в бесконечную белую пелену за окном. Его лицо было бесстрастным, но в уголках губ застыла усталая, острая усмешка. Он чувствовал на себе взгляд — тот самый, жгучий и испуганный, от стюарда, который сейчас суетился на крошечной бортовой кухне. Спустя некоторое время стюард появился с подносом. Его движения были отточенными, профессиональными, но в них читалась лёгкая, почти невидимая дрожь. Он аккуратно расставил перед Тэхёном хрустальный графин с ледяной водой, в которой плавали дольки лимона, высокий бокал для вина, который тут же наполнил бледно-золотистой жидкостью, и несколько изящных тарелочек с закусками — фруктами, сырами, тонкими ломтиками прошутто. Тэхён не торопился. Он позволил ему закончить, наблюдая, как его пальцы слегка дрожат, когда он ставит последнюю тарелку. Когда стюард закончил и сделал шаг назад, готовый удалиться, Тэхён медленно перевёл на него взгляд. Он не сказал «спасибо». Не кивнул. Его глаза, тёмные и бездонные, скользнули по лицу молодого омеги, затем медленно, нарочито, опустились вниз, будто изучая его униформу, а потом снова поднялись, встретившись с его испуганным взглядом. — Понравился вид? — спросил Тэхён тихо. Его голос был спокоен, почти ласков, но каждый слог был отточен, как лезвие. Он не уточнял, о каком виде идёт речь. О виде из окна? О виде закусок? Нет. Он видел, как зрачки стюарда расширились от страха. — Вид моего мужа без рубашки, — продолжил Тэхён, его голос стал бархатно-опасным. Он откинулся на спинку кресла, опершись локтем о подлокотник и подперев голову рукой. Другой ладонью он медленно повёл перед своим лицом, будто обмахиваясь от несуществующей духоты, и свет от иллюминатора ярко блеснул на массивном обручальном кольце. — И, конечно, звуки из-за двери. Ты же всё слышал, да? Он сделал паузу, позволяя унижению и страху просочиться в каждую пору стюарда. — Жалко, тебе не удалось увидеть, что было потом, — Тэхён усмехнулся, и в этой усмешке была ледяная, ядовитая сладость. — Я обожаю смотреть на его тело во время секса. Как работают мышцы. Как блестит кожа. Как он теряет контроль... только из-за меня. Он наклонился вперёд, сокращая дистанцию, и его шепот стал пронзительным, как шило. — Надеюсь, ты теперь окончательно осознал своё место. Не перед ним. Передо мной. Потому что всё, что ты хотел, всё, на что ты надеялся, глядя на него… это моё. И я ни с кем не делюсь. Молодой омега, лицо которого исказилось от ужаса и осознания своей чудовищной ошибки, не выдержал. Его колени подкосились, и он с глухим стуком рухнул на ковёр салона, в ноги Тэхёну. — Простите! Пожалуйста, простите, господин Чон! — его голос сорвался, стал визгливым от паники. — Я не подумал... я не хотел... я просто... Тэхён смотрел на него сверху вниз, не моргнув глазом. Потом он тяжело, устало выдохнул, будто всё это ему уже надоело. — Имя? — отрезал он одним словом, без эмоций. — Со... Соджун, господин! Мин Соджун! — выпалил стюард, трясясь. — Хорошо, Соджун, — Тэхён произнёс его имя так, будто это было что-то неприятное, что прилипло к подошве. — Возвращайся к своей работе. Теперь встань. И запомни этот разговор на всю оставшуюся, надеюсь, очень короткую карьеру в этой авиакомпании. Если она, конечно, продолжится. А теперь иди и приготовь кофе для моего мужа. Крепкий. Без сахара. И чтобы я больше тебя не видел и не слышал до конца полёта. Понятно? — Понятно! Спасибо, господин! Спасибо! — Соджун поднялся на дрожащих ногах, не поднимая глаз, и почти побежал прочь, спотыкаясь. Тэхён снова откинулся в кресле, взял бокал и сделал долгий глоток вина. Горечь на языке была приятной. Он чувствовал усталость, боль в теле, но также и странное, чистое удовлетворение. Лёгкое прикосновение больших, тёплых ладоней к его обнажённым плечам заставило Тэхёна вздрогнуть, но не от испуга. За ним последовал нежный, почти воздушный поцелуй в макушку, и знакомый, насыщенный голос прозвучал прямо у его уха, тихо, но так, что слышно было каждое слово: — Мой дорогой супруг так милосерден, — прошептал Чонгук, и в его тоне звучала смесь искреннего восхищения и тёмного, хищного веселья. — Я бы за один такой взгляд на тебя, на твою шею, на то, как ты сейчас выглядишь в моей футболке... уже пристрелил бы этого человека. Без разговоров. Он поднял Тэхена. Его руки скользнули вниз, обвивая Тэхёна за талию, и альфа притянул его спиной к своей обнажённой, всё ещё горячей от сна груди. Тэхён почувствовал, как по его коже пробежали мурашки — от прикосновения, от слов, от этого опасного контраста между нежностью и смертельной серьёзностью в голосе Чонгука. — Но твой способ... — Чонгук продолжил, его губы коснулись чувствительного места за ухом Тэхёна. — Мне нравится больше. Холодно, ядовито, не оставляя шансов. Ты уничтожил его, даже не испачкав рук. Ты дал ему понять, что даже мысль о соперничестве смехотворна. — Он сделал паузу, вдыхая запах его волос. — Это невероятно сексуально. И заставляет меня хотеть снова придушить тебя, но уже просто от восторга. Тэхён молчал, позволяя себя держать, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в горле. Он не ожидал, что Чонгук всё слышал. И уж точно не ожидал... такой реакции. Не осуждения за жестокость, не насмешки. А этого... одобрения. Признания в его жестокой, изощрённой игре. — Я не хотел шума, — наконец пробормотал Тэхён, глядя в своё отражение в тёмном стекле иллюминатора, где виднелся силуэт Чонгука, обнимающего его сзади. — И правильно, — Чонгук мягко укусил его за мочку уха. — Шум бы разбудил сына, — Он обнял его крепче. — Моя умная, безжалостная половинка. Теперь я понимаю, почему ты так блестяще вёл переговоры с итальянцами. Он повернул Тэхёна к себе, одной рукой всё ещё обнимая за талию, а другой приподняв его подбородок, чтобы встретиться взглядом. В глазах Чонгука не было ни капли насмешки. — Но теперь, — прошептал он, и его губы снова оказались в сантиметре от губ Тэхёна, — поскольку ты так красиво навел порядок в моём... личном пространстве, я думаю, ты заслужил награду. Кофе подождет. И прежде чем Тэхён успел что-то сказать — возразить, согласиться, просто фыркнуть, — Чонгук снова поцеловал его, глубоко и властно, забирая себе вкус вина с его губ. ⸻ Самолёт плавно коснулся взлётной полосы частного аэродрома под Парижем. После нескольких часов полёта, наполненных бурей, перемирием и тихими переговорами , они приземлились. Трап подали быстро. Когда дверь открылась, навстречу ударил прохладный, влажный воздух Нормандии, пахнущий свежескошенной травой и далёким морем. Они выходили, уже полностью собранные, облачённые с иголочки в дорожные костюмы оттенков угля и тёмного шоколада. Выглядели как идеальная, невозмутимая картинка из глянца о жизни высшего света. Чонгук шагал первым. На одной его мощной, уверенной руке, удобно устроившись на сгибе локтя, сидел Чонхо. Малыш, несмотря на долгий перелёт и долгий сон, теперь был бодр и любопытен. Его большие глаза широко раскрылись, разглядывая незнакомую обстановку, слуг в чёрном, выстроившихся в ряд, и раскинувшиеся вдалеке зелёные поля. Второй рукой Чонгук крепко, почти властно держал за талию Тэхёна, ведя его рядом с собой. Тэхён шёл, стараясь сохранять бесстрастное, слегка отстранённое выражение лица. Но его взгляд, скользнувший по сцене внизу, заставил его внутренне напрячься. У подножия трапа, на идеально подстриженном газоне, выстроилась целая группа людей — не менее двадцати. Слуги в ливреях, водители, охранники в чёрном, управляющий в строгом костюме. Все они, как по команде, склонились в глубоком, почтительном поклоне, встречая своих господ. Картина была одновременно впечатляющей и немного подавляющей. Но среди этого моря склонённых голов и чёрных спин, чуть впереди, стоял один человек. Невысокий, стройный омега с аккуратной стрижкой и пронзительным, живым взглядом. В отличие от остальных, он не кланялся. Он стоял прямо, и на его лице сияла широкая, открытая, абсолютно бесстрашная улыбка. Он смотрел прямо на них, вернее — прямо на Тэхёна, и в его улыбке было что-то неуловимо знакомое — смесь любопытства, острой оценки и неподдельной радости. Чонгук отпустил талию Тэхёна, но не для того, чтобы отдалиться. Вместо этого его рука скользнула ниже, нашла руку Тэхёна и взяла её в свою крепкую, тёплую ладонь. Он поднял её, так чтобы на солнце ярко блеснуло массивное обручальное кольцо, и нежно, почти ритуально, коснулся её губами, оставив лёгкий, но отчётливый поцелуй на костяшках пальцев. А потом он произнёс просто, без пафоса, но так, что слова прозвучали с абсолютной ясностью: — Это мой папа. Тэхён замер. Его сердце, только что колотившееся от неожиданности, на секунду словно остановилось, а потом забилось с новой, тревожной силой. Он почувствовал, как кровь отливает от лица. Его отец. Омега-отец Чонгука. Тот, о ком он слышал лишь обрывки фраз, кто существовал где-то на периферии его новой жизни как далёкая, почти мифическая фигура. И вот он здесь. Стоит, не кланяясь, улыбается... и смотрит прямо на него. Испуганно, почти по-детски, Тэхён начал метать взгляд между Чонгуком и незнакомым омегой. Его ум лихорадочно работал, пытаясь сопоставить черты — да, сейчас, под этим пристальным взглядом, он видел сходство. Та же форма бровей, тот же острый, оценивающий разрез глаз, который у Чонгука выглядел как лезвие, а у этого мужчины — как проницательность. И эта улыбка... Чонгук, почувствовав его напряжение, снова сжал его руку. Он кивнул папе, и в его взгляде, обращённом к родителю, промелькнуло что-то редкое — тихое, глубокое уважение и та самая связь, которую не могут разорвать ни расстояние, ни власть, ни тени бизнеса. Омега сделал шаг вперёд, закрывая оставшееся расстояние. Его улыбка не померкла, а стала ещё мягче, когда он увидел замешательство на лице Тэхёна. — Ох, не смущайся, сынок, — сказал он, и его голос был низким, успокаивающим, полным той же тёплой силы, что и его улыбка. Лёгкий французский акцент окрашивал его корейскую речь, делая её мелодичной и невероятно тёплой. — Я Абель. И я так счастлив наконец встретить тебя. Он протянул руку не для рукопожатия, а чтобы мягко, почти по-отечески, прикоснуться к плечу Тэхёна. Его прикосновение было лёгким, но в нём чувствовалась бездна принятия и доброты. Потом его взгляд перешёл на Чонхо, который с любопытством разглядывал нового дедушку, и его глаза наполнились неподдельным, сияющим восторгом. — Боже мой, — прошептал Абель, и его голос дрогнул от эмоций. Он сделал ещё один шаг, уже не обращая внимания на взрослых, и заглянул в широко раскрытые детские глаза. — А вот и моё сокровище... Он не стал брать ребёнка на руки, не нарушая пространства, но его лицо озарилось такой чистотой любви, что у Тэхёна невольно сжалось сердце. Абель просто смотрел на внука, и в этом взгляде была вся история — годы ожидания, надежды и, наконец, это тихое, совершенное счастье. Чонхо, почувствовав искреннюю ласку, застенчиво улыбнулся и спрятал лицо в шее отца. Чонгук в ответ на это лишь усмехнулся, поглаживая сына по спинке. — Он немного стесняется, папа, — сказал Чонгук, и в его голосе прозвучала необычная для него мягкость, когда он обращался к отцу. — Это прекрасно, — Абель оторвал взгляд от внука и снова посмотрел на Тэхёна. Его глаза блестели. — Значит, у него есть чуткое сердце. Как и у его папы, я вижу. — Он сделал паузу, давая словам проникнуть внутрь. — Ну что, пойдём в дом? Там уже всё готово. И думаю, кому-то нужно как следует отдохнуть после полёта. Они прошли по каменной дорожке, ведущей от аэродрома к главному дому. Особняк, показавшийся вдали, был не помпезным замком, а чем-то изысканно-уютным — старинное здание из светлого камня, увитое ещё голыми, но готовыми распуститься плющом и глицинией. Но даже сейчас, ранней весной, он утопал в зелени. В кадках у входа и на террасах буйствовали вечнозелёные самшиты, подстриженные в причудливые формы, яркими пятнами выделялись первоцветы и тюльпаны. Воздух, прохладный и влажный, пах свежевскопанной землёй, хвоей и далёким, едва уловимым ароматом цветущего миндаля где-то в глубине сада. Весна в Нормандии была сдержанной, но неумолимой, вступающей в свои права с каждым распустившимся бутоном. Чонгук, наконец, опустил Чонхо на землю. Малыш, почувствовав под ногами твердь, тут же ухватился за штанину Тэхёна, а другую ручкой потянулся к руке Чонгука. Он шёл между ними, маленький и серьёзный, осматривая огромный незнакомый мир с безопасной позиции между двумя своими опорами. Он всё ещё стеснялся нового дедушки, но любопытство понемногу побеждало, и он украдкой поглядывал на улыбающегося Абеля. Тот шёл чуть впереди, время от времени оборачиваясь, и его смех, лёгкий и звонкий, разносился по тихому воздуху поместья. — Ох, смотрите на него! — воскликнул Абель, указывая на Чонхо, который, прячась, прижимался к ноге Тэхёна, но один глаз всё равно выглядывал. — Точная копия! Даже в этой маленькой детали — он так же стеснялся и ходил за мной или за отцом хвостиком в новом месте, пока не осваивался. Прямо наш маленький Гукки воскрес! Чонгук, слушая отца, неловко крякнул, но углы его губ невольно подрагивали. Он смотрел на сына, цепляющегося за Тэхёна, и что-то в его взгляде смягчалось. — Не преувеличивай, папа. — Да я не преувеличиваю! — Абель остановился, пропуская их в распахнутую двустворчатую дверь, ведущую в светлый, просторный холл. — Помнишь, когда мы впервые привезли тебя в Швейцарию на лыжи? Ты двое суток не отходил от меня дальше чем на метр и всё норовил спрятаться за мою спину, когда с тобой пытались заговорить незнакомцы. Тэхён, слушая этот лёгкий, семейный рассказ, чувствовал, как внутри него что-то тает и в то же время сжимается от странной, щемящей зависти. У него не было таких воспоминаний. Не было такого детства. Видеть Чонгука — этого железного, опасного человека — через призму таких простых, человеческих историй было... сюрреалистично. И невероятно трогательно. Чонхо, услышав, что его сравнивают с отцом наконец поднял на Абеля полный любопытства взгляд. Дедушка поймал этот взгляд и подмигнул ему. — Ничего, сокровище. Скогда освоишься, покажу тебе сад. Там у меня живёт ёжик. И спрятаны сокровища. Малыш широко раскрыл глаза, и его хватка за штанину Тэхёна немного ослабла. Первая стена недоверия дала трещину. Абель жестом пригласил их дальше в дом, где уже пахло свежей выпечкой, дровяным камином и домашним уютом, так непохожим на стерильную роскошь особняка в Корее. Абель обернулся к ним, его глаза всё ещё сияли от счастья, но в них появилась и практичная, хозяйская искорка. Он легко взял ситуацию в свои руки, как человек, привыкший заботиться о семье. — Ну что же, дорогие, — произнёс он, мягко, но уверенно. — Чонгук, отведи наше сокровище, чтобы он помыл руки перед обедом. А мы с Тэхёном, — он повернулся к омеге, и его улыбка стала чуть более заговорщической, — пойдём подготовим последние штрихи на кухне. Ты же не против, Тэхён? Вопрос прозвучал как формальность, но в его тоне была неподдельная надежда и желание остаться наедине. Это было приглашение в самое сердце дома, в святая святых, куда пускают только своих. И испытание одновременно. Тэхён почувствовал лёгкий толчок тревоги под ложечкой. Остаться наедине с отцом Чонгука? С этим добрым, проницательным человеком, который смотрел на него так, будто видел насквозь? Его инстинкт подсказывал сжаться, отказаться, найти предлог. Но его взгляд встретился с взглядом Абеля — открытым, тёплым, без единой тени высокомерия или оценки. Это был взгляд человека, который искренне хотел его узнать. Чонгук, державший Чонхо за руку, наблюдал за ними молча. Он не вмешивался. Он просто ждал решения Тэхёна, и в его взгляде читалось спокойное доверие — к отцу и, как ни странно, к самому Тэхёну. «Он не сожрёт тебя, — казалось, говорил этот взгляд. — Он просто хочет поговорить». Тэхён сглотнул, почувствовав сухость во рту. Он кивнул, коротко и немного резко. — Конечно. Я помогу. — Его голос прозвучал тише, чем он хотел. Лицо Абеля озарилось новой улыбкой, ещё более тёплой. — Прекрасно. Пойдём. Гукки, не забудь показать внуку ту самую раковину в виде ракушки, он должен оценить. Чонгук фыркнул, но в его глазах мелькнула тень улыбки. — Будет сделано, папа. — Он легко подхватил Чонхо, который уже начинал капризничать от усталости и голода, и повёл его вглубь дома, в сторону, как Тэхён предположил, гостевого санузла. Абель жестом пригласил Тэхёна следовать за собой в противоположном направлении, через уютную гостиную в сторону ароматов, становившихся всё сильнее. Кухня оказалась огромной, светлой комнатой в стиле прованс, с массивным деревянным столом посередине, медными кастрюлями на стенах и огромным окном, выходящим в тот самый цветущий сад. Здесь пахло ещё сильнее — свежим хлебом, томящимся в духовке мясом, травами и чем-то сладким, возможно, яблочным пирогом. Абель, войдя, сбросил свой лёгкий кардиган на спинку стула и закатал рукава рубашки с привычной, домашней ловкостью. — Ну что, — сказал он, поворачиваясь к Тэхёну и окидывая его добрым, но внимательным взглядом. — Давай проверим соус и нарежем зелень для салата. А заодно... немного познакомимся. Мой сын, как ты уже мог заметить, не очень разговорчив в личных вопросах. Приходится добывать информацию окольными путями. Тэхён кивнул, ещё один короткий, решительный кивок. Он снял пиджак, повесив его аккуратно на спинку соседнего стула, затем закатал рукава своей дорогой, слегка помятой рубашки до локтей. Его движения были точными, привычными — отголосок лет работы, где чёткость и практичность ценились выше всего. Он подошёл к огромной старинной раковине, тщательно вымыл руки с мылом, которое пахло лавандой и лимоном, и вытер их на чистое льняное полотенце. — Что нужно делать? — спросил он, подходя к столу, где Абель уже разложил пучки свежей зелени — петрушки, укропа, кервеля. — А, отлично, — Абель улыбнулся, протягивая ему острый нож и деревянную разделочную доску. — Мелко поруби зелень, пожалуйста. Для соуса. А я пока помешаю рагу, чтобы не пригорело. Он повернулся к массивной чугунной кастрюле на плите, но его внимание явно оставалось прикованным к Тэхёну. На кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня, шипением рагу и мягким постукиванием ножа по доске. Это была не неловкая тишина, а скорее рабочая, дающая пространство для мыслей. Абель первым нарушил её, не оборачиваясь, голосом, полным тёплой задумчивости. — Знаешь, я очень боялся за него. После того как его отец... ушёл, и всё бремя легло на его плечи. Он так закрылся. Стал похож на крепость — неприступную, холодную. Я боялся, что он так и останется один за этими стенами. Что будет править своей империей, но в его собственном мире будет вечная зима. Тэхён замедлил движения ножа, слушая. Его пальцы сжались вокруг рукоятки. — Он... справляется, — осторожно сказал он, не поднимая головы. — О, справляется, — Абель мягко согласился, пробуя соус ложкой и добавляя щепотку соли. — Справляется слишком «хорошо». Пока ты не появился. Тэхён замер. Нож застыл в воздухе. — Я... я не думаю, что что-то изменил. — Не изменил? — Абель наконец обернулся, облокотившись о столешницу. Его глаза, мудрые и добрые, изучали Тэхёна. — Мой сын только что привёз тебя сюда. В этот дом, где он сам бывает раз несколько раз в год. Он представил тебя мне как своего мужа, не как делового партнёра или няню для ребёнка. И он смотрит на тебя... — Абель сделал паузу, подбирая слова, — как на точку опоры. Да, он всё ещё пытается этим управлять, всё ещё демонстрирует власть. Но это потому, что он не знает, как иначе. Он боится потерять то, к чему привык считать себя неспособным. Тэхён опустил взгляд на изумрудную зелень на доске. Его сердце бешено колотилось. Слова Абеля были как ключ, отпирающий двери, которые он сам старательно запирал. — У нас...сложные отношения, — выдохнул он, почти про себя. — Сейчас всё, что мы делаем вместе для Чонхо. Чтобы у него была полноценная семья. — Дети — это часто повод, а не причина, сынок, — тихо сказал Абель. — Повод сделать шаг, на который у тебя не хватает смелости. Повод признать то, что уже живёт у тебя внутри. — Он подошёл ближе и положил руку поверх руки Тэхёна, останавливая его суетливые движения. — Я вижу, как ты на него смотришь. И я вижу, как он замирает, когда ты начинаешь говорить. Это начало чего-то настоящего. Просто будьте осторожны друг с другом. Вы оба... сломаны по-своему. И оба боитесь, что другой увидит эти трещины. Он убрал руку, снова возвращаясь к своему соусу, как будто только что обсуждал погоду. — Так что, руби дальше. И попробуй этот соус, скажи, не слишком ли он пряный для ребёнка. Тэхён стоял, ощущая тепло на том месте, где лежала рука Абеля, и слушая эхо его слов в своей голове. Он молча взял ложку, которую протянул Абель, и попробовал соус. Он был тёплым, насыщенным, с глубоким вкусом. — В самый раз, — прошептал он. — Идеально. Абель улыбнулся, и в его улыбке была бездна понимания. — Вот и славно. — Он… он не говорил о вас много, — осторожно начал Тэхён, глядя на мелко порубленную петрушку. — Только что вы живёте в Европе. Я думал… — Он запнулся. — Что мы холодные аристократы, которые смотрят свысока на его корейскую авантюру и на его… неожиданный выбор супруга? — Абель закончил за него, и в его голосе не было обиды, лишь понимающая грусть. Он помешал соус и притушил огонь. — Нет, сынок. Мы просто дали ему пространство. Его отец… мой альфа… он был таким же, как Гукки сейчас. Сильным, целеустремлённым, но видевшим мир как шахматную доску. Когда он умер, Гукки должен был стать этой доской, и фигурой, и игроком одновременно. Мы с его отцом всегда знали, что рано или поздно ему придётся уехать в Корею, взять на себя наследие семьи. Наше присутствие там стало бы лишь… отягощением. Целью для его врагов. Так что он оставил меня здесь после смерти моего мужа. Чтобы быть его тихой гаванью, а не ещё одним фронтом. Он подошёл к холодильнику, достал бутылку сидра и налил два бокала, один из которых протянул Тэхёну. — Но я всегда следил. Через доверенных людей. Видел, как он хорошеет, как крепчает, как становится всё более одиноким. А потом… появился ты. Абель прислонился к кухонному острову, делая глоток. — Сначала я думал, ты просто ещё один его секретарь. Эффективный, незаменимый. Потом… подумал, что ты его любовник. Но отчёты были странными. Ты жил отдельно, общение было чисто деловым. А потом — бац! — свадьба. И ребёнок. — Он покачал головой, усмехаясь. — Это было похоже на самый безумный ход в его жизни. И самый человечный. Поэтому я и хотел встретить тебя. Увидеть человека, который заставил моего сына, наконец, сделать что-то не из чистого расчёта. Тэхён взял бокал, почувствовав прохладу стекла. Он отпил маленький глоток. Сладковатый, игристый вкус разлился по языку. — Это не было его решением. Это была необходимость, — тихо сказал он. — Чтобы защитить Чонхо. — Necessity…[Необходимость] — Абель повторил слово за ним, растягивая его на французский манер. — Часто самые важные вещи в нашей жизни начинаются с необходимости, а не с выбора. Любовь к ребёнку — это необходимость заботиться. Верность семье — необходимость защищать. А что насчёт… необходимости быть рядом с кем-то, кто видит тебя настоящего? Даже если этот «настоящий» — колючий, злой и недоверчивый? Тэхён опустил взгляд. Его пальцы сжались вокруг бокала. — Я не знаю, какой он настоящий, — признался он с горькой прямотой. — Он для меня — стена. То холодная и неприступная, то… обжигающая. Я не понимаю его правил. — А ты попробуй играть без правил, — мягко предложил Абель. — Он их сам не знает, когда дело касается такого. Он привык, что всё имеет цену, условия, последствия. А чувства… они не входят в его бизнес-планы. Они его пугают. Так же, как и тебя. Он помолчал, давая словам осесть. — Расскажи мне о себе, Тэхён. Не как о муже моего сына. Как о человеке. Чем ты увлекался? О чём мечтал, до того как весь этот… водоворот начался? Вопрос был простым, но он застал Тэхёна врасплох. Никто не спрашивал его об этом с тех самых пор. Он был Тэхён-секретарь, Тэхён-сделка, Тэхён-папа. Но не просто Тэхён. — Я… — он начал неуверенно. — Я любил архитектуру. Старые здания. Я даже немного рисовал, эскизы… глупости. — Он махнул рукой, отпивая ещё глоток сидра, чтобы скрыть смущение. — А мечтал… о тишине. Просто о тихом месте, где не нужно всё время быть настороже, всё просчитывать. Абель слушал, внимательно глядя на него, и его взгляд стал очень мягким. — Архитектура, — повторил он. — Это объясняет, почему ты так внимателен к деталям в контрактах. Ты строишь, сынок. Просто сейчас твоими материалами являются не камни, а договоры и альянсы. А что насчёт тишины… — Он вздохнул. — Я надеюсь, ты сможешь найти её здесь. Хотя бы на время. Этот дом много повидал, но он умеет хранить секреты и давать покой. Из гостиной донёсся радостный визг Чонхо и низкий смех Чонгука — они, судя по всему, играли. — Кажется, они без нас даже не скучают, — улыбнулся Абель. — А теперь давай закончим. Салат почти готов, осталось только заправить тем соусом, который ты одобрил. И, Тэхён… — Он снова положил руку ему на плечо. — Спасибо, что приехал. И что ты есть. Для него. И для моего внука. Тэхён кивнул, не в силах вымолвить слово от нахлынувшего комка в горле. ⸻ Тэхён стоял посреди незнакомой, роскошной спальни, ощущая тяжесть прошедшего дня в каждой кости. Перелёт, нервное напряжение, неловкая встреча, ужин под пристальным, добрым, но таким проницательным взглядом Абеля, и эти разговоры... они вытянули из него все эмоциональные силы. Единственным светлым пятном было то, как Чонхо, преодолев робость, обжился на коленях у дедушки, слушая его тихие истории, и в конце концов, сражённый усталостью и сытным ужином, сладко уснул, уткнувшись в плечо Абеля. Тот, сияя от счастья, сам вызвался уложить внука в детскую, оставив Тэхёна и Чонгука наедине с этой огромной кроватью посередине комнаты. Мысль спать в одной комнате, не говоря уже об одной кровати, заставляла Тэхена внутренне съёживаться. Но разрушать идиллическую картину в глазах отца Чонгука было немыслимо. Так что он молча смирился, стоя сейчас, как наказанный школьник, и глядя на это пугающее ложе. Он даже не услышал, как затихла вода в смежной ванной. Погружённый в водоворот мыслей — о странной теплоте Абеля, о своих нелепых признаниях про архитектуру, о том, как Чонгук за ужином был непривычно тих и спокоен, лишь изредка перебрасываясь с отцом парой фраз на французском, — он не заметил, как дверь открылась. Первым, что он почувствовал, был запах — чистого, нагретого тела, дорогого мыла с запахом кедра и тёплого пара. Потом — тихие, босые шаги по паркету. И только когда голос раздался прямо у него за спиной, низкий и слегка хриплый после душа, Тэхён вздрогнул и резко обернулся. Чонгук стоял в нескольких сантиметрах от него. Он был лишь в тёмных шелковистых пижамных брюках, низко сидящих на бёдрах. Вода капала с его тёмных, ещё влажных волос на широкие, обнажённые плечи, оставляя влажные следы на загорелой коже, покрытой старыми шрамами и свежими, розовыми царапинами — его же собственного производства. Он не улыбался. Его лицо было спокойным, уставшим, но глаза... глаза были сосредоточенными. Он изучал Тэхёна так, будто видел его впервые, или будто читал сложный текст, в котором наконец-то начинал разбираться. — Земля вызывает Тэхёна , — произнёс он тихо, без намёка на насмешку. — Где сейчас твои мысли? Они всё ещё в кухне с папой или в столовой? Чонгук стоял напротив, чуть склонив голову, ожидая ответа. Его мокрая чёлка падала на глаза, делая его моложе и... почти уязвимее. Тэхён поймал себя на том, что это зрелище вызывает у него не привычное раздражение, а что-то тёплое, почти нежное. — Он... добрый, — осторожно сказал Тэхён, но тут же в его глазах мелькнул озорной огонёк. — И очень разговорчивый. Особенно когда речь заходит о его сыне. Он выдержал театральную паузу, наслаждаясь тем, как Чонгук напрягся, ожидая подвоха. — Например, я теперь знаю, что один маленький мальчик по имени Чон Чонгук в возрасте пяти лет так боялся темноты, что спал только с включённым ночником в форме утёнка. И что этого утёнка он брал с собой во все поездки, пока в школе над ним не начали смеяться. — Тэхён приподнял бровь, и его губы дрогнули в улыбке. — Утёнок, Чонгук? Правда? Чонгук замер. Его лицо на секунду стало абсолютно бесстрастным, но Тэхён успел заметить, как дрогнули уголки его губ и как на скулах заходили желваки — от сдерживаемого смущения или смеха, непонятно. — Папа слишком много болтает, — процедил он сквозь зубы, но в его голосе не было настоящей злости. — О, это не всё, — Тэхён сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию, и его голос зазвучал почти мурлыкающе. — Я также узнал, что в двенадцать лет ты писал стихи. Любовные стихи. Девочке из параллельного класса, которая даже не знала о твоём существовании. И что твой папа до сих пор хранит эту тетрадь. Теперь уже Чонгук не выдержал — он закатил глаза и провёл рукой по лицу, но плечи его тряслись от беззвучного смеха. — Чёрт, он действительно показал тебе тетрадь? — Нет, но он много цитировал. «Её глаза как две звезды, а я во тьме, лишённый звездопада...» — продекламировал Тэхён, старательно копируя пафосный тон подростка. — Хватит! — Чонгук шагнул к нему, но не чтобы остановить, а чтобы обхватить за талию и притянуть к себе, заставляя замолчать поцелуем. Поцелуй был коротким, но тёплым, с привкусом смеха. — Предатель. Я привёз тебя сюда знакомиться с семьёй, а ты собираешь компромат. — Ты сам меня сюда притащил, — возразил Тэхён, улыбаясь ему в губы, даже не раздражаясь от поцелуя альфы. — И если бы ты предупредил, что твой папа — ходячая энциклопедия твоих детских позоров, я бы взял блокнот. Чонгук усмехнулся и прижался лбом к его лбу. — Что дальше? Будешь шантажировать меня этим? — Обязательно, — серьёзно кивнул Тэхён, но глаза его сияли. — При первой же возможности. Особенно перед твоими подчинёнными, было бы весело посмотреть на их лица. Представляешь? Стоишь ты такой на важном совещании, обсуждаешь очередную теневую сделку, а я заходил бы и говорил: «Господин Чон, а не рассказать ли нам историю про утёнка?» Чонгук тяжело вздохнул, и в этом вздохе смешались театральное страдание и неподдельная нежность. — Ты этого не сделаешь, — сказал он, но в его голосе не было уверенности. Скорее надежда. — Не сделаю? — Тэхён притворно удивился, проводя пальцем по его груди. — Серьёзно? Ты меня плохо знаешь, Чон Чонгук. Я могу быть очень, очень мстительным. — Тогда, — Чонгук перехватил его руку и поднёс к губам, целуя каждый палец, — мне придётся тебя задобрить. Чтобы ты хранил мои секреты. — Задобрить? — Тэхён приподнял бровь, но его дыхание сбилось от этих нежных прикосновений. — И как именно ты собираешься это делать? — Например, — Чонгук шагнул вперёд, вынуждая Тэхёна сделать шаг назад, пока его ноги не упёрлись в кровать, — я могу обещать тебе завтрак в постель каждое утро. — Хм, — Тэхён изобразил задумчивость, хотя его сердце уже колотилось от близости альфы. — Неплохо, но недостаточно. — Могу научить тебя французскому. Без всяких проверок, — добавил Чонгук, наклоняясь ближе. — Искушаешь, — выдохнул Тэхён, чувствуя его губы почти на своих. — Могу, — Чонгук сделал паузу, и его голос стал тише, интимнее, — пообещать, что всегда буду рядом. Что бы ни случилось. Что ты и Чонхо — самое главное в моей жизни. Что я... Он не договорил. Слова «люблю тебя» застряли где-то в горле, слишком огромные, слишком страшные, чтобы произнести их вслух. Но Тэхён услышал. Услышал всё, что осталось невысказанным. — Хватит, — прошептал он, прикладывая палец к его губам. — Этого достаточно. Более чем. Чонгук смотрел на него в полумраке, и в его глазах было столько чувства, что Тэхёну стало почти больно. — Значит, договорились? Никаких историй про утёнка подчинённым? — Никаких, — согласился Тэхён. — Но только при условии, что ты будешь иногда рассказывать мне их сам. Наедине. Чонгук улыбнулся — той самой редкой, тёплой улыбкой, которую Тэхён видел лишь несколько раз. — Идёт. А теперь... — он легонько толкнул его в грудь, заставляя упасть на спину в мягкие подушки, — ...давай спать. Ведь папа нас точно разбудит рано и заставит куда-то поехать. Тэхён засмеялся, утягивая Чонгука за собой в объятия. — Он чудесный. Ты очень похож на него, знаешь? — Не говори ему, — буркнул Чонгук, устраиваясь рядом. — А то возомнит о себе. — Уже сказал, — сонно пробормотал Тэхён, закрывая глаза. — Он в восторге. ⸻ Утро во французском особняке началось с аромата свежих круассанов и громкого, жизнерадостного голоса Абеля, который уже вовсю командовал на кухне. — Тэхён, дорогой, завтракай быстрее! Чонхо уже готов, и я не позволю пропасть ни одному драгоценному часу в Париже! — Абель порхал по кухне в идеально отглаженных брюках и лёгком шарфе, выглядя так, будто собрался на светский приём, а не на шопинг с трёхлетним ребёнком. Тэхён, всё ещё сонный после ночи в объятиях Чонгука, только улыбнулся в ответ, принимая из рук Абеля чашку идеального кофе. Чонхо уже сидел на высоком стульчике, перемазанный шоколадом, и радостно болтал ногами в предвкушении приключений. Чонгук вошёл на кухню последним — мрачный, как грозовая туча. Он уже был одет в идеально сидящий чёрный костюм, но на его лице читалась обречённость человека, который знает, что день будет долгим и мучительным. — Папа, — начал он осторожно, — может, не стоит таскать их по всему Парижу? Там толпы, охране будет сложно... — Охране? — Абель картинно всплеснул руками. — Сынок, у тебя лучшая охрана в мире. И потом, кто из нас здесь папа-омега, который двадцать лет прожил в Париже и знает каждую брусчатку? Доверься мне. И доедай свой завтрак, ты сегодня главный носильщик. Чонгук тяжело вздохнул и уткнулся в свой кофе. Тэхён через стол послал ему сочувственно-насмешливый взгляд, который ясно говорил: «Сам виноват, нечего было привозить меня сюда». Через час они уже высаживались из длинного чёрного автомобиля где-то в самом сердце Парижа. Абель, держа Чонхо за руку, бодро повёл их по узким улочкам, щебеча без умолку: — Вот здесь лучший буланжери, их круассаны просто тают во рту. А здесь — маленькая мастерская, где делают пуговицы вручную, Чонхо, хочешь посмотреть? А Тэхён, ты должен это видеть — это витрина самого дорогого кондитерского дома, мы обязательно купим тебе макаронс... Тэхён крутил головой, пытаясь впитать всю эту красоту: старинные здания, уютные кафе, витрины, полные изысканных вещей. Он даже забыл на мгновение, что за ними следует хвост охраны и один очень недовольный альфа. — Абель, а что это за здание? — спросил он, указывая на что-то величественное. — О, это отель де Виль, мэрия. Красиво, да? — Абель подхватил его под руку, понижая голос до заговорщического шёпота: — А теперь слушай внимательно, я научу тебя фразам, которые должен знать каждый уважающий себя супруг мафии во Франции. Тэхён прыснул со смеху. — Серьёзно? Есть специальный словарь? — Ещё какой! — Абель подмигнул. — Начнём с простого. Видишь вон тот бутик? Если захочешь купить там всё, и тебе скажут цену, ты должна невозмутимо произнести: «Mettez-le sur le compte de la famille Jeon». Запишите на счёт семьи Чон. Это действует безотказно. — Mettez-le sur le compte de la famille Jeon, — послушно повторил Тэхён, старательно копируя интонацию. — Отлично! Акцент почти идеальный. — Абель сиял. — Теперь сложнее. Если какой-нибудь наглый продавец скажет, что вещь не продаётся или что она слишком дорогая даже для вас, ты должен поднять бровь — вот так, — он показал, — и сказать: «Je suis sûre que nous pouvons trouver un terrain d'entente». Уверен, мы сможем найти общий язык. Это вежливо, но с намёком, что общий язык может быть найден и другими способами. — Je suis sûre que nous pouvons trouver un terrain d'entente, — Тэхён рассмеялся. — Абель, вы опасный человек. — Я омега, проживший с альфой из мафии, а так ещё и родил сына, который стал главой крупного клана, — парировал тот. — Это синоним слова «опасный». И правда, на витрине цветочного магазина сидела огромная яркая бабочка. Тэхён наклонился к сыну, что-то объясняя, и Абель замер, наблюдая за этой сценой с умилением. Обернувшись, он поймал взгляд Чонгука, который плёлся позади с двумя охранниками, нагруженный первыми пакетами. — Гукки, ты что такой кислый? — крикнул Абель. — Улыбнись, это же твоя семья! Чонгук только закатил глаза и пробурчал что-то про «неугомонных омег». Охранники, привыкшие к суровым заданиям, с трудом сдерживали улыбки. Дальше был бутик детской одежды, где Абель с Тэхёном полчаса выбирали Чонхо крошечный беретик и пальто. Чонхо вертелся перед зеркалом, довольный, как слон. Чонгук стоял у входа, скрестив руки на груди, и делал вид, что его это не касается, но взгляд то и дело возвращался к троице. Потом был обед в маленьком ресторанчике, где Абель заказал всё самое вкусное и учил Тэхёна правильно есть улиток. Тэхён мужественно справился, хотя его лицо в какой-то момент выражало глубокий внутренний конфликт. — Терпи, — шепнул ему Абель. — Это часть имиджа. Ты же хочешь, чтобы тебя уважали? — Я хочу, чтобы меня не стошнило прямо на скатерть, — честно признался Тэхён, и они оба расхохотались. Чонхо, наевшись картошки фри, сладко заснул на руках у Чонгука, который, наконец, сел за стол и с наслаждением вытянул ноги. — Устал, сынок? — ехидно спросил Абель. — Я таскал ваши пакеты четыре часа, — мрачно ответил Чонгук. — У меня скоро руки отвалятся. — Не преувеличивай, — отмахнулся Абель и снова повернулся к Тэхёну. — Запомнил фразы? Давай повторим перед выходом. Что скажешь, если тебе попытаются всучить подделку? — Je ne suis pas né de la dernière pluie,[Я не вчера родился] — уверенно произнёс Тэхён. — Браво! — Абель даже захлопал. — Гукки, твой муж — гений. Держись за него. Чонгук посмотрел на Тэхёна долгим, тёплым взглядом, которого тот, увлечённый уроком, не заметил. — Держусь, — тихо сказал он. — Крепко. ⸻ Прошло полторы недели их двухнедельного «отпуска» во Франции, и это время превратилось в нечто совершенно иное, чем мог представить себе Тэхён. Идиллия. Самая настоящая, почти неправдоподобная идиллия. Они с Чонхо были неразлучны с Абелем. Папа Чонгука оказался неиссякаемым источником энергии, тепла и совершенно бесстыдных историй о детстве своего сына. Каждое утро начиналось с того, что Чонхо бежал в комнату дедушки, будил его, и они вдвоём спускались на кухню готовить завтрак для «сердитого папы и сонного папы». Чонгук делал вид, что сердится, но Тэхён видел, как тает этот лёд в его глазах каждый раз, когда Чонхо обнимал его своими маленькими ручками. Дни были заполнены прогулками по саду, поездками в небольшие городки Нормандии, долгими обедами на террасе. Абель продолжал свои уроки французского, и теперь Тэхён мог не только заказывать круассаны, но и поддерживать светскую беседу. Иногда они уезжали в Париж вдвоём, оставляя Чонхо с Чонгуком, и бродили по маленьким галереям, где Абель показывал ему настоящий Париж — не туристический, а тот, в котором живут местные. Чонгук в эти дни... расслабился. Впервые на памяти Тэхёна. Он позволял себе валяться в постели до десяти, играть с сыном в саду и даже пару раз сам готовил ужин под чутким руководством Абеля. Это было почти сюрреалистично — видеть этого опасного, всегда собранного альфу в фартуке, сосредоточенно режущего лук. Но как говорится, в каждой бочке мёда есть ложка дёгтя. И этой ложкой стало невероятное упрямство Чонгука в одном совершенно идиотском вопросе. Всё началось с того, что Абель попросил сына помочь с доставкой нового антикварного столика для гостиной. Столик должен был приехать из Руана, и Абель, естественно, доверил это Чонгуку, потому что «у тебя же есть люди, организуй». Чонгук, желая показать свою эффективность, решил всё проконтролировать лично. И провалил миссию с треском. Он перепутал адрес доставки. Потом поругался с водителем грузовика. Потом, когда столик всё-таки привезли, выяснилось, что он заказал не тот фургон, и столик не влез в ворота. Пришлось разгружать его прямо у калитки и тащить через сад под аккомпанемент гневных комментариев Абеля. — Гукки, я просил тебя об одном! Об одном! — Абель размахивал руками, стоя в гостиной. — Ты — глава мафиозного клана, ты управляешь империей, но не можешь организовать доставку одного столика?! — Пап, это просто недоразумение, — пытался оправдаться альфа, но его голос звучал неубедительно даже для него самого. Тэхён, наблюдавший эту сцену с дивана, не выдержал и рассмеялся. Это было ошибкой. — И ты молчишь! — Абель тут же переключился на него. — Ты должен поддерживать меня в этом трудную минуту! — Я поддерживаю, — Тэхён поднял руки в примирительном жесте, но в его глазах всё ещё прослеживался смех. — Просто... это действительно смешно. Чонгук бросил на него уничтожающий взгляд, но Тэхён только шире улыбнулся. Абель, поняв, что нашёл союзника, подошёл к Тэхёну и сел рядом, скрестив руки на груди. — Хорошо. Давай вместе. Чтобы он понял всю серьёзность. Тэхён кивнул, принимая правила игры. Они оба повернулись к Чонгуку, который стоял перед ними как провинившийся школьник. — Alors, mon cher époux, [Итак, мой дорогой супруг,] — начала Тэхён, старательно копируя интонации Абеля. Его французский за эти полторы недели стал заметно лучше. — Ты умудрился превратить простую доставку в национальную катастрофу. Абель одобрительно хмыкнул. — И вдобавок ты оскорбил водителя. — Я не оскорблял его, я просто…— начал Чонгук, но Тэхён перебил его, подняв палец. — Нет, нет, нет. Ты сказал, что его грузовик похож на ржавую банку сардин. Это оскорбление. Абель уже откровенно хихикал, глядя на то, как Чонгук мечется между желанием оправдаться и невозможностью перебить двух говорящих на французском омег. — И хуже всего,— продолжил Тэхён, входя в роль, — что ты всё это делал перед бедным водителем, который ничего не просил. — Я всё понял, — мрачно сказал Чонгук. — Вы надо мной издеваетесь. — Мы тебя воспитываем, — поправил Абель, переходя на родной язык. — И ты, сынок, будешь стоять и слушать, пока мы не закончим. — А мы ещё не начинали, — добавил Тэхён, и его глаза сияли озорством. —Я подготовил целый список. — Какой ещё список? — Чонгук посмотрел на него с ужасом. — Ну, — Тэхён театрально задумался, — во-первых, ты вчера съел последний круассан, хотя знал, что я хотел его на завтрак. Во-вторых, ты назвал любимую орхидею папы «странным сорняком»... — Это был просто комментарий! — Комментарий, который ранил мои чувства! — Абель картинно схватился за сердце. Чонгук открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент в кармане его домашних брюк завибрировал телефон. Он махнул рукой, игнорируя, но вибрация не прекращалась. — Ответь, — нахмурился Абель, мгновенно став серьёзным. — В такое время просто так не звонят. Чонгук достал телефон, взглянул на экран, и его лицо изменилось. Вся лёгкость, вся недавняя расслабленность исчезли в одно мгновение. — Намджун, — коротко сказал он, отвечая на звонок. — Что случилось? Тишина в комнате стала абсолютной. Даже Чонхо, игравший в углу с игрушечной машинкой, казалось, замер. Голос Намджуна из динамика был слышен каждому: — Компания горит, Чонгук. Был совершён подрыв.

L'empire peut brûler, mais le clan reste debout.