Ты доведёшь меня до безумия

Веритас видел Авантюрина в форме КММ. Обычно это была стандартная красно-черная версия. В этот раз, не смотря на факт того, что авгину грозила смерть, он явно принарядился. Форма Каменных Сердец была в разы наряднее. Черный с золотым были к лицу блондина, и ученый не нашел в себе силы сдерживаться. Именно поэтому сейчас они закрылись в одной из переговорных КММ. Рацио притянул Авантюрина за галстук, впиваясь в мягкие губы. В голове была каша из мыслей, то ли из-за того, что переволновался за своего возлюбленного, то ли из-за того, что этот же самый возлюбленный сейчас выглядит так что даже самому доктору, тому, кто был известен за свою рациональность, сносило крышу. Видимо это и была никому не известная слабость гения. Рацио с силой прижал Авантюрина к столу, галстук скользнул между пальцами, как поводок. Теплый выдох блондина коснулся его губ, и Веритас ощутил, как по спине пробежала дрожь. — Хм… так нетерпеливо? — фиалковые глаза блеснули вызовом, и на губах блондина появилась дерзкая ухмылка. Он, несмотря на положение, слегка наклонился вперед, перехватывая инициативу — ладони уверенно легли на грудь ученого, толкнули его назад, заставив Рацио оказаться в полусидячем положении на краю стола. Доктор резко втянул воздух. Разум взывал к логике, но тело уже подчинялось совсем другим законам. Его возбуждало это противостояние — дерзкий, слишком самоуверенный Авантюрин, и то, как форменная ткань облегала его плечи и талию. — Ты понимаешь, что ты со мной делаешь? — голос Рацио сорвался, стал низким, почти хриплым. Пальцы сжали галстук сильнее, притягивая Авантюрина ближе, так что расстояние между ними исчезло. — В этой форме… ты доведешь меня до потери рассудка. Авантюрин усмехнулся и, чуть склонив голову набок, шепнул прямо в ухо: — А разве твой рассудок тебе сейчас нужен, доктор? Тон, в котором это было сказано, окончательно разрушил последние остатки рациональности. Рацио одним рывком расстегнул верхние пуговицы черно-золотого мундира, пальцы нетерпеливо скользнули по ключицам блондина. Авантюрин, однако, не дал ему полностью завладеть ситуацией — ладони снова перехватили его запястья и мягко, но настойчиво прижали к столешнице. — Позволь… я поведу, — его голос стал мягким, но с оттенком той самой властности, от которой у Рацио внутри все сжалось и загорелось. Авантюрин чуть наклонился, его волосы щекотнули лицо Рацио, и тот ощутил резкий контраст: холод дерева столешницы под спиной и горячее дыхание на губах. Блондин крепко удерживал его запястья, не давая доктору вырваться — и от этого у Рацио внутри что-то сладко сжималось. — Ты вечно всё контролируешь, — шепнул Авантюрин, и в его голосе скользнула усмешка, — но сейчас… нет. Он ловко прижал бедром Рацио, нависнув сверху. Униформа при этом шуршала, черно-золотая ткань чуть натянулась, и ученый не мог отвести взгляд — слишком красиво сидела форма, слишком много запретных ассоциаций пробуждала. Рацио дернулся, будто протестуя, но на деле сам потянулся ближе, чтобы коснуться зубами обнаженной линии шеи. Вкус кожи смешался с остаточным ароматом дорогого парфюма. Авантюрин тихо выдохнул, и на секунду его хватка ослабла, но лишь для того, чтобы тут же перейти в более откровенный жест — его ладони скользнули по груди ученого, распахивая халат и подбираясь к пуговицам рубашки. Рацио закусил губу, но взгляд оставался острым, алым. — Ты… знаешь, что доводишь меня, — он проговорил едва слышно, когда Авантюрин, пользуясь преимуществом, прижал его бедрами плотнее, не оставляя иллюзий, что отступать блондин не собирается. — Именно поэтому ты и не отталкиваешь, — мягко парировал тот, пальцами коснувшись кожи под рубашкой. Его движения были одновременно уверенные и нарочито медленные — так, будто он смаковал каждую реакцию Рацио. Доктор попытался перехватить инициативу — резко дернул галстук вниз, заставляя Авантюрина склониться к нему. Их дыхание смешалось, и, когда губы встретились вновь, поцелуй был уже не сдержанный, а требовательный, жадный, словно борьба за власть перетекала в иное русло. Одежда оказалась на полу. Авгин медленно отлаживал изгибы тела своего партнера, прежде чем начать оставлять влажные поцелуи на разгоряченной коже. Ученый терялся в прикосновениях, которые медленно переходили в близость. Он сам не понял, когда блондин принялся медленно его растягивать, прежде чем перейти к действиям. Рацио сводила с ума властность присущая Авантюрину в такие моменты, а второго в свою очередь то, что внутри гения было жарко, туговато, из-за чего тот оставался безумно чувствительным. Каждый стон для него был бесценным, словно музыка доступная только ему. Авантюрин двигался медленно, но с абсолютной уверенностью, будто дирижировал каждым нервным окончанием Рацио. Его пальцы скользили по коже ученого, оставляя после себя ощущение огня, который трудно было загасить. Рацио терял счёт времени и ощущений: то, как блондин слегка прижимал его к себе, то, как умело играл с напряжением тела, сводило с ума. — Ты… так… — шептал доктор, но слов хватало лишь на прерываемые вздохи. Каждое движение Авантюрина отзывалось в нём эхом, будто каждая точка контакта была чем-то священным, недоступным никому кроме них двоих. Блондин заметил, как сильно Рацио реагирует на прикосновения. Его взгляд стал мягче, но по-прежнему властным, как будто говорил: «Ты здесь для меня, и я веду игру». И Рацио, гений, привыкший к контролю над всем, теперь полностью подчинялся. Каждый изгиб, каждое движение сводило его с ума. Авантюрин склонялся, оставляя влажные, огненные поцелуи на ключицах, шее, груди, и ощущение контроля, смешанного с нежностью, доводило Рацио до предела. Тонкие пальцы блондина будто рисовали маршруты по его коже, а доктор — привыкший к точным расчётам и строгим методикам — теперь терялся в хаосе этих прикосновений. — Ты… совсем другой… когда это делаешь… — прошептал Рацио, слова прерывались вздохами. Его тело дрожало, откликаясь на каждый жест Авантюрина, который в свою очередь наслаждался властью и реакцией партнера. Авантюрин слегка улыбнулся, чувствуя, как полностью контролирует ситуацию. И в этой близости не было места рациональности: только жар, притяжение и абсолютная взаимная зависимость. Каждый вздох, каждый шёпот, каждый жест становился бесценной нотой в их личной симфонии наслаждения.