Коридор — точка сбора и правды.
4 января 2026 г., 02:14
Каждое утро у шкафчиков начиналось одинаково. Его друзья толкали его в бок, подмигивали и кивали на появляющуюся в конце коридора стройную фигурку, направляющуюся к своим шкафчикам.
— Давай, Уён, твой выход! — шипел один из них, подталкивая его к Нари, которая уже копошилась в сумке, чтобы достать ключик.
Уён отпихивался, но сердце начинало колотиться как сумасшедшее от приближения неизбежного. Того, чего он и хотел, и не хотел одновременно. Парень оттолкнулся от шкафчика и приблизился к девушке, нависая над ней, оперевшись одним предплечьем о металлическую дверцу. Его ухмылка была натянутой, как струна, выдавая истинные эмоции.
— Эй, Нари, — его голос звучал хрипло и нарочито громко. — Как я понял, твой любимый предмет — биология. И, наверняка, любимая тема — размножение. Могу предоставить себя для наглядного пособия. Практика, знаешь ли, полезнее теории, — прошептал он ей на ухо последнее предложение, пошло улыбаясь.
Его друзья сдавленно хохотнули сзади. Уён не дышал, ожидая её реакции. Он ждал хоть чего-то: вспышки гнева, румянца, слов отвращения, но Нари даже не сдвинулась с места (как всегда). Ее взгляд скользнул по нему, абсолютно пустой, будто он был частью стены, после чего она резко захлопнула дверцу. А затем развернулась так, что кончики длинных темных волос больно задели лицо Уёна. Ее выражение лица никак не изменилось, разве что пальцы, сжимающие ремень сумки, побелели от напряжения.
Уён остался стоять с идиотской ухмылкой на лице, чувствуя, как волна жгучего стыда заливает его изнутри. Друзья хлопали его по плечу, что-то кричали про «непробиваемую», но он уже не слышал. Он видел только ее спину, удаляющуюся по коридору.
«Зачем их только послушал?!», — корил он себя за идиотские проступки, но мозг включался только когда он уже что-то сказал Нари. Чаще всего что-то пошлое и отвратительное.
Вот уже на протяжении четырех лет учебного процесса Уён следил за своей одноклассницей — Ким Нари. За этой бесподобной девушкой, которая неожиданно понравилась ему в тот самый день, он даже уже сам не помнил в какой, и теперь он не знал, что делать с отравляющими чувствами, ведь не мог ни признаться, ни отказаться от них. Вся жизнь Кан Уёна была завязана на его однокласснице, которая, кажется, даже не замечала его. Ну, конечно, кроме тех моментов, когда он шептал ей на ухо пошлости, облокотившись о шкафчики в коридоре.
Его любимая девочка здесь. Но еще больше Уён удивился Сухо, который, как курица-наседка, вокруг Нари крутился.
На секунду Уён замер, пытаясь осознать увиденное. На ринге его Нари в спортивных шортах и майке отрабатывала удар по лапе, которую Сухо держал с тренерским энтузиазмом. Он также мягко поправлял ее стойку: «Колено согни. Да, так. Перенеси вес. Удар идет не от руки, от всего тела». В этот момент его ладонь — его гадкая ладонь посмела коснуться Нари! — легла ей на бедро, чтобы скорректировать положение. Девушка сосредоточенно кивнула и улыбнулась. Не той сдержанной улыбкой, что Уён видел на доске почета, а живой, даже азартной, той, которой он никогда не удосужился от нее. От этой улыбки у Уёна в груди что-то оборвалось.
Он стоял в тени зала, не в силах пошевелиться. Каждая клетка его тела кричала: «Что он здесь делает? Почему он может к ней прикасаться? Почему она ему улыбается? Что она, блять, здесь делает?!». Яд ревности медленно разливался по жилам, вытесняя все остальные адекватные чувства. Он видел не просто тренировку, он видел доверие, близость, ту самую простоту в общении, о которой он мог только мечтать. В тех мечтах, в которых никогда бы не сознался.
Тренировка закончилась не так уж и быстро. Нари, запыхавшаяся и сияющая, поблагодарила Сухо и, отпивая из бутылки, направилась к раздевалкам. Она прошла мимо, не заметив его в полумраке зала. Сухо остался на ринге, снимая перчатки, не замечая ничего вокруг.
И тут в Уёне что-то щелкнуло. Может быть, ревность. Может быть, собственничество. А может… боль, стыд и зависть к такому непринужденному поведению Нари с Сухо. Уён вышел из тени, его шаги гулко отдавались в тишине зала, в котором было не так уж и много посетителей сегодня.
— Эй, Сухо, — голос прозвучал хрипло, но нарочито небрежно, скучающе, будто не он только что был готов живьем сожрать Сухо. — Давай скрестим перчатки. На слабо.
Парень медленно обернулся, его лицо было на удивление спокойным и уставшим.
— Зачем? — единственное, что он сказал.
— Ну… раз уж ты тут всех учишь, — Уён ехидно ухмыльнулся, кивнув в сторону скрывшейся девушки. — Победитель получает… право провожать «принцессу». Или ты боишься, что твоя новая ученица предпочтет настоящего бойца?
На лице Сухо мелькнуло сначала недоумение, а затем холодное презрение. Фраза о «принцессе», сказанная таким тоном, задела его за живое. Не потому что Нари ему нравилась и он сам подбивал клинья, а потому что ему было неприятно слышать такое пренебрежительное отношение к его подруге.
— Хорошо, — коротко бросил Сухо, надевая обратно снятую перчатку. — Но это будет просто спарринг. И она — не приз.
Бой был коротким и безрадостным. Уён импульсивно, без какой-либо тактики, лез напролом, его удары были сильными, но грубыми, продиктованными слепой яростью, ревностью и попыткой доказать хотя бы самому себе, на что он горазд. Сухо, сегодня необычно холодный и собранный, читал его как открытую книгу. Он видел каждый шаг, каждое движение, рожденное не тактикой, а болью. Через пару минут точный, выверенный хук Сухо пришелся точно в челюсть. Уён рухнул на канвас, мир стыдливо поплыл перед глазами.
Сухо стоял над ним, не выражая ни малейшего злорадства.
— Драться нужно головой, Уён, тебе ли это не знать? Но твоя, похоже, давно не в порядке, — он спокойно повернулся и ушел с ринга, оставляя парня одного со своими мыслями и чувствами.
Уён лежал на липком от пота полу, чувствуя, как горит челюсть и стучит в висках. Физическая боль была ничтожна по сравнению с унижением. Он был разбит, и Уён думал, что не будет еще ужаснее, но как же он был не прав, ведь в этот момент скрипнула дверь. Из раздевалки вышла Нари, уже переодетая, с мокрыми от умывания кончиками волос. Ее взгляд скользнул по рингу и задержался на его распластанной фигуре. На ее лице на секунду отразился шок, затем… что-то, похожее на испуг и… жалость? Их глаза встретились. Уён замер, ненавидя себя за то, что она видит его таким. Она резко отвела взгляд, стиснула губы и почти побежала к выходу, не в силах смотреть на его поражение.
И этот взгляд, полный жалости, ранил его куда сильнее, чем удар Сухо. Он лежал еще долго, глядя в потолок, и в его голове, сквозь туман боли и стыда, проносилась лишь одна ясная мысль: «Я всё испортил. Окончательно и бесповоротно». Это поражение стало той самой точкой, после которой его мир начал рушиться с необратимой скоростью.
***
— Вау, не думал, что ты добровольно сядешь со мной, — с наглой ухмылкой заявил Уён, положив ладонь под голову, рассматривая Нари, которая переносила свои вещи на его парту. — Добровольно-принудительно, — как бы невзначай поправила она его, расставляя пробирки с безупречной аккуратностью. — Ну конечно, — закатил он глаза, а его тон перестал быть игривым. «Согласиться она добровольно с тобой сидеть, ага, как же», — саркастично добивал его внутренний голос. Уён выпрямился и уставился в тетрадь, пытаясь удержать свои дрожащие руки. Его мечта, девушка, о которой он мечтал последние несколько лет, сидит прямо рядом с ним, рассматривая реактивы, а он как идиот смотрит в учебник, пытаясь придумать предлог, чтобы заговорить с ней не похабно, а нормально. Если он вообще может это сделать. Учительница объявила начало идиотской практической работы. Нужно было смешать два раствора и наблюдать реакцию. Тишина за их партой стала оглушительной. Уён, чтобы ее разбить (ну и возможно, привлечь внимание Нари), схватил первую попавшуюся колбу и начал нервно ее вертеть. — Ну что, ботаничка, — его голос прозвучал хрипло от внутреннего напряжения. — Говорят, у некоторых реактивов «несовместимые pH». Думаешь, у нас тоже ничего не получится? В смысле… у растворов. Он сморозил идиотскую чушь. Опять. Уён это понял сразу, но остановить поток глупостей уже не мог, его язык будто перестал слушаться. Как собственно, и всегда рядом с Нами. Девушка даже не посмотрела на него. Она молча протянула руку, чтобы забрать колбу. В этот момент он неудачно повернул ее, и их пальцы встретились: ее холодные подушечки на мгновение легли на его горячие стертые от груши костяшки. Оба вздрогнули, как от удара током. Уён едва не выронил стекло, а Нари резко одернула руку, будто обожглась. В классе стоял гул голосов, но для них двоих наступила полная, звенящая тишина, которая еще никогда не была такой пугающей для них обоих. Нари первая опомнилась. Не глядя на него, с непоколебимым лицом, девушка четко, по учебнику, начала диктовать порядок действий, но кончики ее ушей пылали предательским румянцем. Сколько бы она сама от себя это не скрывала, но дотронуться до Уёна было волнительно. Уён же сидел, как парализованный. Весь его мир сузился до точки прикосновения, которое жгло сильнее любой кислоты этого кабинета. Он видел, как едва заметно дрожит ее пальцы, когда она наливает Реактив в колбу. Его собственная грудь вздымалась так, что, казалось, рванет пуговицы на школьной рубашке. — …следовательно, при соединении этих веществ мы должны наблюдать экзотермическую реакцию с выделением газа, — монотонно бормотала Нари в пространство, пытаясь отвлечься от панических мыслей. — Экзо… что? — автоматически переспросил Уён, его мозг, кажется полностью отключился. Тут Нари уже не выдержала. То ли внутреннего напряжения, то ли вмешательство Уёна. Девушка медленно подняла на парня глаза. В них не было привычного равнодушия или презрения, там было что-то иное: острая, почти болезненная напряженность, смешанная с таким же сильным раздражением на всю эту ситуацию и на самого Уёна в целом. Она посмотрела на него так, словно он был самым безнадежным, самым необучаемым существом на свете. «Лишь бы он не заметил, как у меня подскочил пульс. Лишь бы не услышал, как стучит сердце. Боже, почему он так рядом…» — пронеслось у нее в голове лихорадочной мыслью. Этот взгляд, полный немого укора и чего-то еще, чего он не мог расшифровать, наконец-то заставил его замолчать. Ухмылка, которая всегда появлялась при стрессовых ситуациях, сползла с его лица, сменившись растерянностью, а затем жгучим стыдом. Он резко опустил голову, уткнувшись в учебник, прикрывая челкой свое пылающее лицо. — Забудь, — пробормотал он в страницы, делая вид, что углубляется в чтение непонятных ему формул. — Просто… делай, что надо. Они провели остаток урока в гробовой тишине, лишь изредка передавая друг другу реактивы, стараясь больше не соприкоснуться. Но напряжение между ними висело плотной, тягучей субстанцией, заметной, казалось, невооруженным глазом. Нари четко следовала инструкции, но ее мысли были далеко. Очень далеко. Она чувствовала тепло его тела рядом, слышала его сбивчивое дыхание и ненавидела себя за то, что это сводит ее с ума. А Уён, краем глаза наблюдая, как аккуратный завиток волос упал ей на щеку, думая только одно: «Она ненавидит меня. Но почему тогда, когда она посмотрела… мне показалось, что нет?» И эта мысль была одновременно самой мучительной и самой сладкой за все четыре года его мучительной влюбленности.***
После очередного провала на любовном фронте Уён пошел в зал для того, чтобы на груше (ну или каком-нибудь противнике) выместить все накопившиеся эмоции. Переодевшись, и в который раз поправляя перчатки, он прошел к рингу, надеясь, что там никого нет и он спокойно сможет потренироваться. Какого же было его удивление, когда он увидел Нари.***
После унизительного поражения Уён чувствовал себя разбитым и злым. Идея «отомстить» Нари холодностью пришла сама собой, а друзья тут же предложили «актрису» — милую и жизнерадостную Соён из параллельного класса, которая и так на него засматривалась. Спектакль был в разгаре. В столовой Уён, откинувшись на спинку стула, громко смеялся на шутку Соён, в тайне наблюдая краем глаза за Нари. Она сидела одна за соседним столиком, методично разгрызая лист салата, будто это была ее личная обида. Ее взгляд был прикован к тарелке, но по резкому движению челюсти и белым костяшкам пальцев, сжимавших вилку, Уён понял — она видит. И ему показалось, что это хорошо. Значит, работает. «Вот видишь, — злорадствовал он про себя, — тебе не всё равно. Ты тоже можешь ревновать». А что же думала Нари на этот счет? Ничего хорошего. «Конечно. Она веселая, простая… Такая, как ему и надо. А я… я просто скучная дура с учебником. Он даже не пытался говорить со мной нормально, только эти шутки… Значит, так он и общается с теми, кто ему нравится? Через похабщину? Значит, я для него вообще никто». Горький ком подкатил к горлу, и салат стал на вкус как зола. У Нари всегда были комплексы по поводу ее поведения, она всегда была слишком интровертной, слишком домашней, слишком тихой, даже презирала все эти школьные вечеринки с главными красотками школы, но в глубине души понимала, что просто завидует. И чему у этих «пустоголовых куриц» можно позавидовать? Те самые которые вместо учебы ходят на вечеринки. А тому, что на них обращают внимание. Он обращал внимание. Нари всегда видела, что вокруг Уёна вертится куча людей (не только девушек, конечно), весь из себя сильный, независимый, в какой-то степени умный (ну, раз додумался монетизировать свои навыки в ММА), но… проблема была одна: они были разными. С разных планет. Она, влюбленная в него, типичная серая мышка, влюбилась в классного пацана. Хотя Нари всегда насмехалась над такими историями в интернете, поэтому никогда бы не подумала, что окажется главной героиней такого сюжетика. Даже сейчас она сидела в столовой и жевала свой невкусный обед, ненароком бросая взгляды на соседний стол, где они продолжали мило болтать. Когда Уён заправил за ухо волосы этой девушке, Нари не выдержала и, отодвинув стул так, что его металлические ножки громко проехались по кафельному полу, нарочито с высокомерно поднятой головой прошла на выход, оставив поднос на специальном столике. Нари еле сдерживала слезы. Она плакала не из-за Уёна (ну или не совсем из-за него), а из-за дурацкой ситуации, в которую постоянно попадала: вторые роли. Девушка в очередной раз убедилась, что в таких, как она, не влюбляются. Что тактика, которую она до этого использовала, была самой верной из всех возможных. После школы, вечером, проводив Соён с фальшивой улыбкой, Уён остался один на один. Эйфория от «успешного» плана испарилась, оставив после себя гнетущую пустоту. Нарисованный в воображении образ ревнующей Нари рассыпался, сменившись реальной картиной: ее замкнутое, безразличное лицо. Чувство стыда и тоски накрыло с новой силой. Он не вывел ее на эмоции. Возможно, в начале и был какой-то прогресс, но потом было тотальное игнорирование его самого и Соён. Этот стресс, вина и нерастраченное отчаяние стали горючим для подсознания.***
Удар. Удар. Отдача в плечо. Удар. Его мир сузился до стука собственного сердца, хрипа в груди и тупого удара кулаков о тяжелую кожаную грушу. Это была не тренировка — это была казнь. Казнь его собственных мыслей. Каждый удар по безмолвному противнику был ударом по самому себе: по своей глупости, своему стыду, своему поражению, своей невозможной, уродливой тоске. Удар. «Зачем я это сказал?» Удар. «Зачем я ее тронул?» Удар. «Она видела. Она видела, как я лежал. Она пожалела». Пот заливал глаза, смешиваясь с чем-то горьким. Уён бил изо всех сил, пока мышцы не загорелись огнем, а в ушах не зазвенело. В этот момент он почувствовал прикосновение. Не грубое, не толчок: легкое, почти невесомое касание кончиков пальцев к его взмокшему, напряженному плечу. Он замер, его рука застыла в воздухе. Груша, по инерции продолжившая раскачиваться, мягко толкнула его в спину. Уён медленно, будто боясь спугнуть, обернулся. Перед ним стояла Нари. Но не та, которую он знал. Не в школьной бесформенной форме, не в спортивном костюме: на ней был тонкий, почти невесомый пеньюар цвета слоновой кости, сквозь который угадывались контуры ее красивого тела. Ее темные волосы были распущены, а на босых ногах блестели капли воды, будто она только вышла из душа. Она смотрела на него не с презрением или жалостью. Ее взгляд был темным, бездонным и… понимающим. Как будто она видела сквозь кожу, мускулы и ребра прямо в его избитое, ноющее от тоски сердце. Нари не сказала ни слова. Медленно, не отрывая от него глаз, она подняла руку и коснулась пальцами его разбитой, вспотевшей от нагрузки щеки. Прикосновение было прохладным и ощущалось почти спасительным. Потом ее ладонь перенеслась ему на шею, и девушка потянула его к себе. Их губы встретились. Это не был поцелуй. Это было падение. Падение в тишину, в прохладу, в прощение, которого не было и для сознания Уёна никогда не будет. Ее губы были мягкими и чуть солоноватыми. Он застонал в этот поцелуй — коротко, глухо, выдыхая всю накопившуюся боль. Его руки, только что сокрушавшие грушу, обвили ее с болезненной, постоянно прячущейся нежностью, прижимая к себе так сильно, как будто хотел вдавить в собственное тело. Уён не помнил, как они оказались на полу ринга. Просто в следующее мгновение ее спина коснулась прохладного холста, а он навис над ней, заслоняя своим телом от всего мира. Его губы уже не целовали, а исследовали с жадностью утопающего: ее виски, сонную артерию на шее, где бешено стучал пульс, впадинку между ключицами. Каждое прикосновение губ и языка было немым воплем: «Ты видишь? Видишь, какой я без тебя? Видишь, как ты мне нужна?» Ее руки в его волосах, ее тихие прерывистые вздохи, отдававшиеся в тишине зала, были для него единственным ответом. Уён чувствовал тепло ее тела сквозь тонкую ткань, линию ее бедра под своей ладонью, и мир сузился до этой точки, до них двоих, до этого мгновения кражи, которого никогда не должно было случиться. Парень проснулся от резкого, судорожного вздоха, как будто вынырнул из темной, страшной глубины. Комната была темной, и даже фонарь на улице не освещал ее. Его тело было покрыто липким потом, а сердце колотилось, готовое вырваться из груди. Но главным, что кричало о реальности, была тугая, болезненная тяжесть в паху, пульсирующая в такт отступающему сну. Уён лежал неподвижно, пытаясь ухватить ускользающие обрывки: образ пеньюара на полу, вкус ее кожи на губах… Но с каждой секундой они таяли, оставляя после себя лишь сокрушительное чувство стыда и опустошения. Его тело, обманутое мозгом, жаждало продолжения, но душа в очередной раз сжималась от боли. Сдавленно выдохнув, он провел ладонью под резинкой свободных спортивных штанов. Кожа на внутренней стороне бедра была влажной от пота, контрастируя с сухой, горячей кожей набухшей плоти. Первое прикосновение собственных пальцев заставило его всхлипнуть. Он чувствовал всю смесь боли, отчаяния и острого, предательского удовольствия. Уён сжал веки, но это лишь усилило картинку. Его рука двигалась резко, почти механически, без намека на ласку. Парень не ласкал себя, а наказывал. Каждое движение было попыткой вырвать из тела наваждение, выжечь память о сне. Но тело отвечало ему с чудовищной искренностью: мышцы живота напрягались, спина выгибалась, дыхание сбивалось на прерывистый, хриплый стон. Физиология взяла верх над разумом. Уён чувствовал, как натягивается кожа, как пульсирует каждая перегретая вена. Инстинктивно его бедра приподнялись навстречу быстрому движению, ища более плотного, глубокого контакта. В этот момент в сознании вспыхнул не образ, а ощущение — призрачная теплота ее бедер под его ладонями во сне. Его собственная рука скользила быстрее, уже не наказывая, а отчаянно пытаясь ухватиться за этот ускользающий мираж, воспроизвести ту самую плотность, то самое сопротивление, которого так не хватало в пустоте его кровати. Уён был на грани. Весь мир сжался до точки жгучего напряжения внизу живота и до белого шума в ушах. Его челюсть свело судорогой, зубы сжались. В этот миг, на самом пике, из его горла вырвалось не ее имя, а сдавленное, беззвучное «Черт…» — крик, признание собственного поражения, тоски и бессилия перед разумом и образом Нари. Разрядка накатила волной, не принося катарсиса, а лишь смывая напряжение и оставляя после себя липкую, физическую реальность, ту, которую он ненавидел. Спазмы сотрясали его тело, а затем сменились полной, дрожащей расслабленностью. Он лежал, уставившись в потолок, чувствуя, как прохладная влага растекается по его животу, пахнет кожей, солью и одиночеством. Парень не двигался. Физическое облегчение было мгновенным и обманчивым. Почти сразу его накрыла знакомая волна: не просто стыда, а самоотвращения. Несмотря на механическое удовольствие, которое последовало после самоудовлетворения, внутреннее состояние оставалось таким же… пустым. Уён утер ладонь о простыню с таким выражением лица, будто стирал с себя яд. Повернулся на бок, подтянув колени к груди в почти эмбриональной позе. В тишине комнаты его собственное дыхание казалось ему слишком громким, слишком постыдным.***
На следующее утро у шкафчиков было пусто. Ни друзей, ни Уёна, ни его натянутой ухмылки, ни пошлой шутки. Для Нари эта тишина прозвучала громче любого смеха. «Значит, он с ней. Все кончено». Она с такой силой захлопнула дверцу, что эхо прокатилось по коридору, который был, на минуточку, заполнен кучей учеников. — Эй, осторожнее с муниципальным имуществом, — раздался легкий, знакомый голос. Нари обернулась. Перед ней стояла Соён, но не с кокетливой улыбкой, а с мягкой, немного усталой, будто девушка была той самой мудрой бабушкой из книг. — Чего тебе? — устало произнесла Нари, даже не скрывая своего недовольства, закатив глаза. — Слушай, — начала Соён, проигнорировав такое отношение к ней. — Мне нужно тебе кое-что сказать, пока я не передумала. Про этот… спектакль. Это была его идиотская идея, чтобы тебя ревность взбесила после той драки с Сухо. А я… ну, я была глупой и надеялась, что из этого что-то выйдет для меня. Но нет. Он только о тебе и говорит. Ну, вернее, сначала о том, какая ты «непробиваемая», а потом о том, как у него от твоего взгляда сердце в пятки уходит. В общем, полный бардак у него в голове. И, кажется, ты в курсе. Нари молчала, чувствуя, как подкатывает ком к горлу, но теперь уже от другого чувства. «Какого черта?» — прозвучало у нее в голове. До нее не сразу дошли слова Соён, а точнее их значение. — И знаешь, — Соён улыбнулась искренне, в ее глазах промелькнуло что-то вроде уважения. — Я сначала тоже думала, ну, ботаничка и ботаничка. А потом увидела, как ты одна весь проект по физике за неделю сделала, пока мы все в тиктоке сидели. И поняла, что ты не просто угрюмая заучка. Ты просто другая. И, похоже, он именно такую и ищет, сам того не понимая. Так что… иди и разберись с ним. А то он там в столовой, кажется, крышку от бутылки в стол воткнет от нервов. Ну или что еще он может сделать? — усмехнулась Соён, похлопав ошеломленную Нари по плечу, и прошла дальше по коридору, пряча усталую улыбку. Нари спустилась в столовую, как и сказала ей девушка. Ким все же надеялась, что она не соврала ей, и Уён там. Уён действительно сидел в пустой столовой, тупо вглядываясь в металлический стол. В одной руке бутылка с водой, в другой — крышка. Он закручивал ее до упора, потом снова откручивал. Щелк. Щелк. Щелк. Этот монотонный звук был саундтреком к его мыслям. К образу ее из сна, который теперь казался не фантазией, а самым жестоким упреком. К ее лицу в столовой. К собственному стыду. «Все. Тупик. Зачем продолжать этот цирк? Она никогда…» Мысли прервались, когда напротив него на стул мягко опустилась тень. Уён медленно поднял взгляд, думая, что это либо его друг, либо повариха. Но ожидания оказались ложны — перед ним сидела Нари. Но не та, которую он видел последние четыре года. На ее лице не было ни ледяного безразличия, ни презрения. Она смотрела на него с легкой, почти смущенной улыбкой, а в ее темных глазах плескалось что-то новое: доброта, решимость и то самое предвкушение, которого он боялся больше всего и желал сильнее всего. Уён замер, не в силах вымолвить ни слова. Крышка выпала из его пальцев и покатилась по столу. — Крышку потеряешь, — тихо сказала Нари, ее голос прозвучал непривычно тепло. Она поймала крышку и положила ее перед ним. — И… хватит уже мучить бутылку. И меня. И себя, — тихо усмехнулась она на последнем слове. Уён только смотрел на нее, его разум отказывался верить. Это снова сон? Галлюцинация? — Соён… все рассказала, — Нари потупила взгляд, играя краем своей форменной юбки. — Про ваш план. Про то, что это… была глупость. Парень наконец нашел в себе силы заговорить, но голос вышел хриплым и сломанным: — Нари, я… я не знаю, что сказать. Я… — И не говори, — она перебила его, снова посмотрев в глаза. — Ты и так уже столько всего наговорил. И почти все — полная ерунда. Как обычно. В ее словах не было злости. Была усталость. Усталость от этой игры, в которой они оба устали от своих ролей. — Почему? — выдохнул он, не в силах сдержаться. — Почему ты никогда… не отвечала? Почему просто смотрела сквозь меня? Нари глубоко вздохнула, ее улыбка стала грустной. Девушка потупила взгляд, прежде чем ответить на самый важный в ее жизни вопрос. — Потому что я думала, что мы с разных планет. Что ты видишь во мне просто «ботаничку» для своих шуток. А я… я не умею отвечать на эти шутки. Я не такая, — она замолчала, собираясь с мыслями. — А потом я увидела тебя с ней. И поняла, что ошибалась. Ты можешь быть… другим. Просто не со мной. И это было… очень больно. Тишина повисла между ними, но теперь она была не враждебной, а хрупкой и важной. — А этот сон… — начал Уён, не думая, и тут же с ужасом замолчал, осознав, что сказал вслух. Его глаза на секунду расширились, но тут же вернулись в прежнее состояние. — Какой сон? — тихо спросила Нари, нахмурившись. Он покраснел до корней волос и опустил голову, потирая затылок своими пальцами, пытаясь убрать так не вовремя возникшее смущение. — Никакой. Забудь. Нари не настаивала. Она просто сидела и смотрела на него, позволяя тишине сделать свою работу. В этой тишине рухнула последняя стена. Не было больше шуток, не было масок, не было зрителей. Были только они двое — два глупых, запутавшихся подростка, которые наконец-то перестали играть. — Знаешь что, — наконец сказала Нари, вставая. — Я сегодня после уроков иду в библиотеку. Готовиться к тесту по химии. Тот самый, где мы должны были смешивать реактивы с «несовместимым pH». Девушка сделала шаг от стола, затем обернулась. И теперь в ее взгляде, который он так старался поймать все эти годы, не было ни пустоты, ни жалости. Там было приглашение. Искреннее. — Если захочешь… можешь прийти. На этот раз — без похабных шуток. Только если захочешь, — тихо произнесла она, мягко улыбаясь. Впервые в жизни он увидел не угрюмую Нари, которая постоянно ходила с каменным и надменным видом, а настоящую Нари, ту нежную девушку, в которую, кажется, он сейчас еще больше влюбился. Нари развернулась и пошла к выходу, оставив его одного с недопитой бутылкой, крышкой и тишиной, которая больше не давила, а звенела новой, незнакомой надеждой. Уён сидел еще минуту, глядя ей вслед. Потом медленно, очень аккуратно, закрутил крышку на бутылке. Щелчок прозвучал тихо и уверенно. Он поднял взгляд на дверь, в которую она вышла. Впервые за четыре года его мир не рухнул от ее ухода. Впервые в нем появилась точка сборки — сегодня, после уроков, библиотека. Он не знал, что будет дальше. Не знал, как подойти и что сказать. Но он знал одно: его затяжное, мучительное падение наконец-то остановилось. А впереди, сквозь открытую дверь столовой, лился свет обычного школьного дня, который внезапно перестал быть серым.
