Во власти золотых цепей

      Власть в его руках не ведает границ, охватывает собою весь пиратский мир, сковывает своими цепями, сотканными из окровавленного золота. Сила титула Небесного Дракона велика — безгранична в своём проявлении, о чём познал люд, едва упал на колени пред Святыми.       По праву рождения у Сабо было всё, что возжелало его сердце: драгоценности и шёлка, земли и ресурсы; рабы в его ногах, стонущие и взывающие к милости своего хозяина; они — лишь гниющие твари, как однажды выразился отец.       Маленькой ладонью он тянул старую цепь, заставляя слугу биться головою о мраморный пол и молиться под звон оков:       — Ника, Ника! Позволь мне увидеть небо, Ника!       Сабо смеялся, довольствовался. Своим детским голосом дал он ответ:       — Папа ведь говорил, что вещи должны молчать!       Раб поднял свою грязную, укрытую синяками и кровью голову. Длинные седые волосы, не видевшие влаги, опали на его лицо, а взгляд голубых глаз устремился на мальчишку лет семи, совсем еще ребёнка, познавшего прелести безграничной свободы. Едва ли минул месяц с мгновения, когда на шее твари стянули оковы — он еще в сознании, не растерял волю, хоть ступает по тонкой грани безумия. Быть может, это глупость, самоубийство, но сердце раба уверенно воспело:       — Папаша твой ошибся.       Сабо удивлённо замер, впервые услышав столь странный ответ. Отец всегда прав, грязная тварь слишком глупа, чтобы понять простую истину! Потому, одним криком позвав слуг в кандалах, юный Небесный Дракон приказал запереть раба в клетке и выбить из него всю раздражающую, ошибочную глупость.       Безвольные существа исполнили волю хозяина, поклонившись увели недавно обретенную вещь, которая следовала за ними без слов и сопротивления. Лишь улыбался он странной, явно счастливой улыбкой и сияющими голубыми глазами смотреть на аристократа взглядом неясным, но столь тёмным, что Сабо сделал шаг назад.       Едва дверь закрылась, как он осел на большую кровать и схватился за длинные, светлые кудри. Никогда прежде Сабо не чувствовал на себе нечто странное, незнакомое. Разве не созданы рабы лишь ради служения им — Небесным Драконам? Не в этом ли их счастье, смысл существования? Они улыбаются, благодарят за каждую рану, оставленную на их телах; с удовольствием исполняют каждый приказ! Это их благость, так отчего ныне эта тварь вела себя столь неправильно?       С интересом на сердце и любопытствам в разуме Сабо возжелал заполучить ответ — он будет принадлежать лишь ему.       Задал он вопрос своему отцу, да только мужчина засмеялся, протянул ему связку ключей и сказал:       — Видно, попался испорченный. Возьми нового.       Сабо осмотрел золотые ключи, забрал их с собою. Но это вовсе не то, что ему нужно. Потому, покинув шелковистую спальню, он по широким, белым коридорам устремился к себе. Там уж его не ждали, не столь рано — слуги не успели вычистить комнату после кровавых игр, сгорбились на полу, испуганно вздрогнули, когда дверь отворилась.       Но юный хозяин, казалось, вовсе их не замечал. Стал скидывать все украшения и трофеи с полок, выискивая одну единственную вещь — книгу. Помнится ему, что эти странные листы способны давать ответы, едва человек просмотрит страницы. Сабо открыл их на середине, сел на кровать и стал ждать, терпеливо и усердно, как никогда не делал прежде.       Лишь спустя несколько минут он захлопнул бесполезную вещь, изо всех сил кинул её в стену:       — Не помогает!       Почему он не получает то, чего желает?       — Извините, — послышался тихий, неуверенный голос, — может ли ваша слуга... помочь?       Сабо посмотрел на рабыню, что лоб свой опустила к мраморным плитам. Подала она голос, не получила на то право — свершила непростительный грех! Запереть бы, избить кнутом, заморить голодом! Но отчего-то не волнует юного Тенрьюбито столь скучное дело, лишь слова её эхом отдают в голосе парнишки:       — Что может тварь, чего не могу я?       — Читать, хозяин. Ваша тварь умеет читать.       До странного осмелев, рабыня дала волю своему взору и оглядела юного хозяина, явно впавшего в замешательство. Еще не гневается, не раздражён — лишь задумчиво смотрит на брошенную им книгу.       — И чем умение читать мне поможет?       — Книги можно понять лишь прочитай вы написанные в ней строки, господин.       — Разве на неё не нужно смотреть?       — ...Прошу прощения, это лишь часть процесса. Но вы приложили завидные усилие, хозяин, рабыня восхищается вами!       Сабо немного подумал, после отдал приказ:       — Читай.       Но едва минул час, как выяснилось, что это лёгкий рассказ о принце, спасающим принцессу от злого дракона.       — Почему дракон злодей? Мы же герои!       — Писатель глупец, не увидел он вашего величия! Если то воля, тотчас же придам рукопись огню.       — Нет, дочитывай!       В свете ламп шелест бумаги звучал до самой ночи. Женщина читала одну строку за другой, а Сабо слушал и ждал, когда получит желаемый ответ. Едва минула последняя страница, как он гневно прокричал:       — Не то, всё не то!       — Прошу прощения?..       — Разве эта «книга» не должна быть полезной? Почему я так ничего не узнал?!        Раздражение велико, точно оправданно: отчего он не получает то, что хочет?!       — Хозяин, — робко сказала испуганная рабыня, — книга рассказывает лишь о том, что в ней написано...       — Значит, она бесполезная! Сожги её!       Женщина послушно огляделась, приметив камин подступила к нему, не смея подниматься с колен. Рассказ о принце, принцессе и злом драконе предался завораживающему пламени, обратился в пепел. Сабо звонко рассмеялся, приказал:       — Сожги и свои руки!       Тело её дрожит, а голос, столь хрупкий и скованный, неуверенно отозвался:       — Позвольте... позвольте ваша слуга прочтёт сотню книг, услужит хозяину и поможет ему найти желаемое! Позвольте...       — И ноги, их тоже сожги!       — Книги... каждая книга рассказывает о своём, какая-то точно должна подойти, позвольте отыскать её для вас!       Неспешно счастье Небесного Дракона подавилось гневом, хмурость подступила к лицу. Рабыня видела, знала вероятный исход: её не убьют, будут насиловать и ломать, чинить и вновь разрушать, как тех несчастных, смакующих обувь господ.       Страх силён, способен сделать выбор за разум — резким движением отдать руки огню, сжать челюсти и глотать небывалую боль, слушая, как цепи на её руках звенят и плавятся, сливаясь с грубой кожей.       Сабо искренне влюблён в столь прекрасную песнь звеньев.

* * *

      Дни сменяли друг друга удивительно быстро, с ними уходило и раздражение, уступая место странному смятению.       Сабо возжелал закончить начатое дело, потому он старательно искал ответ. Вновь спросил родителей — но они лишь заверили, что рабы порой бунтуют, от того ведут себя неправильно. Опросил стражу — да только те, склонив головы, стали извиняться за своё невежество. На прекрасном балу с приятными, равными ему людьми, Сабо поспрашивал друзей — все, как один, отозвались, что раб его сломался, как часто случается во время игр.       Но отчего-то не думалось ему, что это так: взгляд голубых глаз седого раба из раза в раз всплывал в его сознании, доставлял проблемы. С каждой новой попыткой понять его суть, он ощущал вкус провала, отдающий комом в горле, привкусом золота на языке.       — Я хочу книги! — заявил Сабо, сидя за длинным столом в окружении семьи.       — Книги? — с удивлением переспросила его мать. — Конечно, дорогуша! Всё, что хочешь!       К следующему утру отец даровал ему ключ от сделанной одним днём библиотеки с тысячей новых книг. Сабо восторженно сновал по комнате, осматривал стеллажи один за другим.       Первая книга, представшая его глазам, была укрыта коричневой тканью и золотыми узорами поверх. Однако внешняя красость полнилась внутренней неясностью: Сабо вдруг осознал, что строки оказались ему чужды. Сколько не крути, не смотри — Небесные Драконы лишены ума, не ведают учёбы.       — Отец! — крикнул он, едва приметил мужчину в коридоре. — Я хочу читать!       — Прикажи рабам, хоть будет от них толк.       — Точно! Папа, ты лучший!       Никогда прежде юный аристократ не интересовался чтением, не желал и сам овладеть подобным умением. Однако нынче всё иначе, потому не понял Сабо, что отец предложил приказать рабу прочитать текст за него, а не обучить письму.       — Эй! За мной!       Рабыня с обоженными руками и ногами вздрогнула, неуверенно кивнула и поспешила за хозяином до библиотеки, которую прежде она не видела.       — Научи меня читать.       — ...Конечно, юный господин.

* * *

      Минул день, после — второй, за ним и третий. Сменились и месяцы. Миновал год, лето обратилось холодной, но тёплой в стенах Мариджоа зимой.       Сабо сидел за длинным столом, старательно вчитывался в текст книги, повествующей о сезоне сбора урожая у простолюдинов. Напротив него сгорбившись сидела рабыня и расписывала вопросы на чистых листах, стопкой стоявших в стороне.       Последний год они много времени проводили в его личной библиотеке, часами разбирали буквы и предложения, что часто приводило к истерикам и кровопролитию. Порой Сабо отказывался от сна, желая довести дело до конца — но неосознанно терялся за столом, а после странным образом просыпался на мягком диване, укрытый шелковистым пледом.       С каждым новым успехом он ощущал необоснованное счастье; смеялся, когда осознавал, что текста начали поддаваться пониманию и приобретать историю. Эта радость затмила остальные мелочи: слишком увлечённый книгой, Сабо не приметил, как рабыня стала напевать мелодии; как она позволила себе сидеть с ним за единым столом.       — Господин, тест готов.       — Давай сюда.       Странная эта вещь, «тест». Выбирать один правильный ответ из пяти и пояснять, почему именно он.       — Третий вариант верный. «Свобода» склоняется, может быть как в единственном, так и множественном числе.       — Хорошо. Приведите пример, прошу вас.       — Если одна птица была заперта в клетке, то она лишилась одной свободы. Если целая стая, тогда множество свобод.       — Всё верно, господин! Вы так быстро учитесь! Последний вопрос: можно ли в вашем примере заменить птиц других существ? Если да, то каких?       Сабо задумался, хмурясь постукивал пальцами о стол:       — Заменить можно, но не могу придумать, на кого.       — Всё равно замечательно! Вы ответили на десять вопросов из двенадцати, это прекрасно!       Собою Сабо был горд, однако тело его раздражалось при мысли, что остались еще вопросы, на которые он не знает ответа. Потому, вновь ухватившись за книгу, мальчишка открыл её на золотой закладке.       — Господин, прошу прощения, но не пора ли вам отдохнуть? Вы не ели с раннего утра, а уже... — она указала на окно, за которым идёт снег — ...вечер.       — Принеси еды.       Она отступила, даже не поклонилась — знает, что хозяин не обратит на неё внимание, слишком увлечённый своим занятием. Сабо остался один, читал расплывающийся пред глазами текст и не замечал, как сознание его постепенно угасало, а голова грузом легла на отполированный стол.       Виною тому усталость, быть может, малые ночные часы, но Сабо уснул. Не заметил он, как в библиотеку вернулась рабыня, державшая в руках поднос с едой. Не услышал, как она тяжело вздохнула, едва переступила порог. Не почувствовал, как тело его поднялось на чужих руках и оказалось на мягком диване.       Не сумел он увидеть, как ничтожная слуга села за стол, взялась за золотую вилку и стала есть, ведь поняла она, что ближайшие часы ребёнок не проснется, а холодное по утру Небесный Дракон есть точно не станет — еда пропадать не должна, особенно когда наказание может не наступить.

* * *

      — Сынок, — подал голос Аутлук, сидя за полным еды столом. — Тебе ведь уже девять, не хочешь повеселиться с отцом?       Сабо поднял глаза, отложил вилку и с любопытством спросил:       — Хочу! Только как? Если опять званный бал, то не хочу!       — Тебе же нравились балы! — отец рассмеялся, резко скинул со стола тарелку, что разбилась о мраморный пол и осколком порезала ползающего в его ногах раба. — Ну да ладно. Подумываю порадовать простолюдинов, спуститься к ним.       Прежде Сабо не спускался с Мариджоа, не видел иных мест; лишь золотые спальни и сияющие врата были ему домом. От того, едва услыхав предложение, он со всей свойственной ему радостью ответил:       — Конечно, хочу, с тобой пойду! А когда идём, пап?       — Сейчас!       Простые смертные грязные, разносят на себе отвратительные болезни, подобно уличным крысам. Из-за их убогости Небесным Драконам приходится ограждать себя от столь ужасных условий костюмами и мыльными пузырями, сохраняющими в себе чистый воздух Святой Земли.       Сабо с недоумением коснулся прогибающегося под его ладонью пузыря, окружившего светлые кудри. Это ли защита, точно ли она хороша?       Однако он верит словам отца, потому ступает вслед за ним на корабль, который направит их к Сабаоди — удивительному месту, шумному и совсем не похожему на Мариджоа. Сабо с интересом оглядывается по сторонам, задаёт вопросы один за другим. Лишь добравшись до аукционного дома, он замолкает.       Впервые юный аристократ узрел, как появляются рабы. Их глаза горят огнём, когда оковы на шеях стягиваются до синяков; они смеют оскорблять своих хозяев, когда те тянут их за цепи.       Это неправильно, неправильно! Где же их вера в Богов?       — Папа, папа! Эти рабы, они что, сломаны?       — Как раз наоборот, сынок. Ещё не сломаны.       Сабо не понимает, но хочет понять. Желает узнать, почему глаза и уста этих неправильных, не сломанных тварей так походят на того седого раба, что смел смотреть на него так... так...

* * *

      — Это что? — с удивлением спросил Сабо, найдя на стеллаже странную книгу с пустыми страницами.       — Дневник, господин, — отозвалась рабыня. — Если вы того желаете, можете начать вести свои записи.       Сабо недоумевающе смотрел на серую обложку, совсем не похожую на те кожаные, которыми забита библиотека. Словно бы не должна она быть здесь, средь золотой комнаты с белыми стенами. Но своей неправильностью она привлекательна, интересна юному разуму, прежде не видевшему подобных вещей.       Он выслушал, что такое «дневник», взял в руки карандаш и начал писать. Строка за строкой описывала пройденный им день, с ошибками в словах и кривыми линиями, такими... неправильными.

* * *

             — Эй, — до странного тихо отозвался юный Небесный Дракон, в руках держа роман писателя-моряка, что написан был по мотивам его жизни. — Что ты делала раньше?       — Раньше... — столь же тихо ответила рабыня, держа в обожжённых руках тряпку, до блеска натирая полы. Ей понадобились минуты, чтобы понять чужой интерес и вспомнить, что было тогда, годами ранее. — Я учила детей писать и читать. Была наставницей в Норт-Блю.       Она не родилась рабыней, вещью в руках небесных драконов. В разуме мелькают мгновения, которые он узрел на Сабаоди: рабы сопротивлялись, шли против своей сути — быть игрушками для их обожаемых хозяев. Сабо тогда не понимал, отчего же, если созданы они ради столь великой задачи.       Он не понимал, но хотел понять. Лишь спустя несколько месяцев, неоднократно спускаясь к простолюдинам и читая бессмысленные истории, которые казались ему до странного интересными, к нему пришло убогое осознание: рабы надели на себя звонкие цепи не потому, что они были для этого созданы — этого и вовсе не желали! Не было у них права выбора, никогда они не любили своих хозяев — ненавидели, точно презирали!       Сабо звонко рассмеялся, уронив книгу в своих руках. Он смеялся до звучного эха, упал со стула и, спиною коснувшись холодного мрамора, радовался, пред глазами видя выгравированное солнце, сотканное из золота и драгоценностей на потолке библиотеки.       Наконец он нашёл ответ, сделал его своим! Седой раб смотрел на него своими голубыми глазами от того, что ненавидел — явно проклинал, желал святому страшной смерти. Всё оказалось до безумия просто! В голове его звенели цепи. Нет же: они исходили с тела рабыни, подступающей к упавшему хозяину.       — Имя, у тебя ведь должно быть имя, скажи его!       Рабыня с недоумением в разуме, со страхом на сердце и хмуростью на лице кивнула, в следующий миг представилась, опустившись на колени:       — Жанна, господин. Я Жанна.       Сабо выдохнул, с улыбкою посмотрел на девушку, которую прежде никогда не видел: её короткие чёрные волосы походили на сухую солому, жёлтые глаза смотрели на него с беспокойством. Шрам на носу и рассекающий губу порез — с руками и ногами, покрытыми старыми бинтами.       — Жанна! — весело воскликнул он, поднимаясь с пола. — Я всё понял, радуйся же!       Она послушно, но скованно хлопнула ладонями, после ещё раз, вновь и вновь. Уста её осмелились спросить:       — Что вы поняли, хозяин?       — Почему он на меня так смотрел! Он меня ненавидел, Жанна! Наконец я понял!       — Как прекрасно! Наверняка, это дало вам нечто... замечательное!       Сабо остановился, улыбка на юном лице застыла, подобно стеклянному трофею со спальни отца. Нежданно всё счастье кануло в небытие, уступив место замешательству. Что он с этого получил, лишь простое знание — ненависть?       Настойчивый звон в его голове зазвучал тяжёлым эхом. Жанна больше не хлопает, замерла — руки не двигаются. Цепи на её теле молчат, звон в голове становится всё громче.

* * *

      Посуда стучалась о тарелки; тарелки бились о пол, едва матери не угодил сделанный поварами обед.       Сабо проткнул ароматный стейк золотой вилкой, откусил малый кусочек и, жуя надоевшее блюдо, спросил:       — Пап, зачем мы нужны?       — О чём ты, сынок?       — Зачем мы нужны, в чём смысл небесных драконов?       — Конечно, чтобы быть великими! Посмотри на них, — мужчина рукою указал на стоявших, сгорбившихся рабов. — Видишь, как они счастливы? Одно наше присутствие уже небывалая роскошь для этих мерзких существ!       Сабо неверяще уставился на отца, весёлого и искреннего, после посмотрел на рабов, сломленных и избитых. Глянул он и на мать, что не прекращала ногою в каблуке давить на спину невольника в её ногах.       Вдруг пришло осознание: его отец, его мать — невежественные, слепые глупцы.       Глупцы, не видящие направленную на них ненависть. Сабо и сам желает ослепнуть, не чувствовать вставшее комом отвращение к собственной семье. Потому он бросает мясо и убегает в привычное, столь приятное место — библиотеку. Не обращает внимание на Жанну, спящую на бархатном диване, хватается за оставленную на столе книгу и падает на пол, начинает читать «Сто способов, как стать человеком».       Буквы пред глазами расплываются, в голове звучит звон. Страницы мокнут от чего-то странного. Кажется, он читал про это, называется... «слёзы»?

* * *

      Сабо окончательно перестал посещать балы, которые раньше так любил. Приходить на ужины и обеды не желал, лишь изредка давал о себе знать. Разговаривать с небесными драконами стало тяжело: их речи предсказуемы, а движения очевидны. Они все идентичны, от того ли равных видят лишь друг в друге?       Себе равного Сабо здесь найти не сумел.       Пред его ногами склоняются — надоело; нахваливают — лжецы. В огромном дворце, построенном на крови, существ тысячи; людей здесь нет. Сабо смотрит в зеркало, видит себя — со светлыми кудрями, доходящими до локтей, одетого в бело-золотое одеяние. Он видит небесного дракона — не человека, лишь тварь.       Всегда эти длинные локоны казались ему неудобными, но отец настаивал, что они — показатель его звания, чему Сабо верил. Нынче же кудри раздражают, потому он хватается за ножницы и режет под самые корни, вырывает волосы, пока не остаётся лишь ободранное подобие того прекрасного.       Ему не подходит, выглядит убого. Сабо смеётся, ему нравится.       Дверь со скрипом распахнулась, в комнату входит Жанна, держа в руках ведро и тряпки — видно, время уборки. Но мигом она роняет все вещи, едва глазам её предстал хозяин.       — Господи!       — Нравится? Скажи же, хорошо получилось! — Сабо ждет похвалу от рабыни, которая, однако, так и не наступила.       — Это... ужасно! — она подходит ближе. — Позвольте мне хоть немного, но... исправить!       Сабо позволяет, протягивает ей острые, заточенные ножницы. Он ощущает, как она касается его головы, слышит срезы волос и чувствует неправильную радость. Его ведь оскорбили, сказали, что сделанное им — ужасно, так почему же сердце яростно пылает, а разум довольствуется?       В своих размышлениях он не заметил, как Жанна отложила ножницы, криво улыбнулась и сказала:       — Стало... лучше.       С головы торчали лишь малые, но равномерно срезанные волосы, словно бы укрывая его плоть светлым одеялом.       — Да, — соглашается он, — лучше.       Однако непривычно. Всегда он чувствовал вес свисающих локонов, ощущал, как они чешут его шею. Нынче же странная лёгкость казалась ему чуждой. Потому он рыскает в шкафу, находит старый, чёрный цилиндр и надевает его себе на голову.       — Мне идёт?       — Прошу прощения, но... он вам большой.       — Плевать!       И действительно, наплевать. Куда бы он не ступил, что бы ни делал, цилиндр всегда с ним. Лишь во время сна сходит на полку, а к утру вновь оказывается в его руках.       Даже сейчас, спустившись на Сабаоди и воссоздав вокруг головы пузырь, странная шляпа на нём.       Мужчины с оружием окружают его, следом идут и рабы. Они раздражают, действуют на нервы. Сабо пытается сбежать, торопливо отступает в переулок — однако они, как псы на цепи, спешат за ним.       — Приказываю вам сидеть и ждать здесь!       Они садятся на грязную землю, однако не ждут: дрожат и ползут за ним. Боятся ослушаться приказа хозяина, однако не имеют права оставлять его без охраны. Какой бы выбор не сделали, везде их ждёт страшная смерть.       Сабо вдруг осознает, что раздумывает над будущим существ в его ногах. Чувствует поступающую комом в горле безнадежность: небесные драконы лишили рабов права выбора, рабы мешают ему исследовать Сабаоди. Не значит ли это, что тенрьюбито мешают не меньше, чем рабы?       Небесные драконы — раздражающая, действующая звоном на разум проблема.

* * *

      — Жанна, — говорит Сабо, сидя за столом в библиотеке и заполняя дневник рассказом о сегодняшнем дне, идентичном остальным. — Как думаешь, отсюда можно сбежать?       Женщина вздрагивает, едва не уронив стопку прочитанных хозяином книг.       — Прошу прощения, но не думаю, что... — она запинается на собственных словах. — Знаете, будучи рабом это невозможно, однако у вас ведь есть ключи...       Сабо видит её раздумья, неуверенность и переживания. Он наблюдает и ждёт, когда Жанна решится на страшные для её судьбы, но столь манящие слова:       — Если дадите мне возможность и время, я выведу вас!       В конце концов, какой раб откажется от возможности сбежать?

* * *

      Минул месяц: все дни они ходили по дворцу, искали пути, удобные им дороги. Связка ключей в руках Сабо подходила к каждой двери, будь то кабинеты иль кухни, хранилища иль грязные спальни слуг. Заглянули даже в отцовский дворец средь глубокой ночи, взяли там чертежи дворца — Сабо не смог понять, как их читать. Жанна потратила целый день, обучая его.       — Что это? — спросил парень, указав на тонкие пути, ведущие за пределы его дома.       — Подземелье. Там держат рабов.       — Хочу туда, — вдруг решил Сабо.       — Боюсь, от там путей наружу нет. Не думаю, что это поможет вам попасть на Сабаоди...       — Ну и пусть. Всё равно хочу посмотреть.       Желание его сильно, потому они ступили к северному блоку, где нынче расположен вход в тюрьму. Встретил их мужчина с винтовкой в руках, что склонился, едва увидел небесного дракона. На рабыню он даже не взглянул.       Никто не попытался его остановить, не смел встать на пути.        Мерзкий запах проник под кожу, Сабо скорчился и схватился за нос, стал дышать ртом.       — Воняет...       — Конечно. Тут и трупы, и отходы. Некоторые даже гниют заживо.       — Так тихо.       — Когда я сюда попала, было шумно. Помнится, мы были новой поставкой. Не все понимали, что их ждёт, так что позволяли себе лишнее.       Сабо оглянулся, всмотрелся за прутья решёток на существ, точно не людей, тела которых исхудали до самых костей. Видел безруких и безногих, подвешенных на цепях, прибитых к стене — слышал и звонкие удары хлыстом о плоть с дальних клеток.       — Господин, вам ведь девять, да?       — Да, недавно исполнилось!       — И как вам вид?       Сабо пожал плечами:       — Не сильно отличается от дворца.       Жанна открыла рот, желая что-то добавить, но вдруг замерла, с удивлением уставилась на юного небесного дракона и переспросила:       — Не отличается от дворца?       — Не особо. Какая разница, где тебя пытают: здесь или наверху? Кнуты то одни.       — Ну почему же, одни. Во дворце с шипами, тут простые, — покачала головою рабыня.       Они шли дальше, минуя одни клетки за другими: вот сидит рыбочеловек, избитый в кровь; по соседству от него стоит юная девочка с каштановыми волосами и застывшей на лице улыбкой.       Сабо удивлённо ахает, с интересом взирает на людей с частицами рыбьих конечностей, которые с ненавистью в глазах глядят в ответ. Они ещё не растеряли своё сознание, нынче могут мыслить и молить Богу Солнца о свободе. Удерживая разум в ладонях, они способны осознать звон брошенного на землю ключа, подобно псам пытаются дотянуться до него. Не более, чем псы, впервые увидевшие обглоданную кость.       Жанна спрашивает, зачем он это сделал — Сабо качает головой, не знает.       Едва ключ оказался в руке одного рыбочеловека, остальные забились по углам. Он — с красной кожей, сделал шаг вперед, собрал крупицы силы и прохрипел, грубым голосом отозвался:       — Что тебе нужно, чёртов «святой»?       Сабо не знает, он ничего не знает. Что он хочет, зачем он это делает? Разум в смятении, но сердце источает сладость наваждения. До странного приятное чувство проникло в его тело, едва ощутил он на себе с десяток полных ненависти и отвращения взглядов. Никто из них не упадет пред ним на колени, не начнет лгать и искать одобрения — лишь протянут руки к его горлу, подобно гильотине, схватят и сожрут нежную плоть, быть может, возжелают отомстить актом насилия?       Сабо не знает — но хочет узнать. Что они сделают с его телом, едва получат возможность? Он не спрашивает, лишь улыбаясь говорит:       — Хочу, чтобы Мариджоа сгорела дотла.       

* * *

      На следующий день ему сказали, что некий раб с красной плотью сумел сбежать, чем вызвал смуту среди жителей Святой Земли. Сабо лжёт, демонстративно удивляется и грозится убить беглеца, если встретил его на своём пути.       Но едва наступает это мгновение, он лишь дружелюбно говорит:       — Привет!       Рыбочеловек, одетый в коричневую накидку, подсел к нему на скамью, приметив знакомого небесного дракона средь улиц Сабаоди.       — Не ожидал вновь увидеть чёртового «Святого».       Сабо смеётся, покачивает головой, скрытой прозрачным пузырем, и спрашивает:       — Три месяца прошло, зачем вернулся? Если тебя увидят, точно убьют.       — Они уже увидели, — отвечает мужчина, указывая на охрану, окружавшую юного мальчика. — Заявят обо мне?       — Только если я прикажу.       — А ты прикажешь?       — Нет.       Отчего-то беглец ему верит, улыбается и всматривается на идущих по тропам людей, которые стараются не смотреть в сторону абсурдного мгновения. Он протягивает свою ладонь с жабрами, говорит:       — Я Фишер Тайгер.       — Я чёртов Святой-Сабо, — жмёт мальчик куда бо́льшую руку, — но можно просто Сабо.       Фишер звонко смеётся и понимает: небесный дракон, давший ему ключ от свободы, не вызывает в нём чувство отвращение — лишь нежность и благодать. Часто он молился небу, взывал к Богу Солнца, к самому Нике, просил у него возможность вдохнуть запах свободы. Но не услышали его молитвы, не снизошли — лишь хозяин цепей пошёл навстречу, свершил непростительный грех и уподобился человеку.       — Скажи мне, Сабо, ты любишь свою маму, папу? Может, друзей?       — Нет, они глупцы. Друзей больше нет.       — Ты хочешь, чтобы они умерли?       — Да.       — Хорошо, — Фишер Тайгер задумчиво поднял глаза к голубому небу, Сабо повторил за ним и узрел стаю птиц, пролетающую над их головами. — Я вернусь, освобожу рабов.       — Зачем ты говоришь об этом мне, небесному дракону?       — От того, — мужчина уверенно заявил, — что ты не один из них.       Тайгер верил в свои слова, доверился собственной идее. Глупой, наивной и спонтанной — ошибочной. Сабо один из них, в его теле кипит красная кровь тенрьюбито. Он — мерзкая тварь, укрытая золотом и погубившая сотню жизней. Но рыбочеловек пред его глазами об этом не знает, быть может, станет лучше, не узнай он правду никогда?       Сабо не поправляет его, даёт право думать так, как тому удобно. Он лишь качает ногами, спрашивает:       — Сколько у нас?       — Полгода, максимум год.       — Хорошо... хорошо.

* * *

      Последние дни Сабо проводит наедине с самим собой, в объятиях книг о людских нравах убивает скучные, походящие друг на друга дни. Библиотека молчалива, от того голос его, считывающий строки, эхом бьётся о белые стены.       Он ставит закладку на триста седьмой странице, бросает книгу на диван и оглядывается, осознает: тишина удручающая. С каждым днём Жанна становилась всё живее, из пустующей оболочки преображалась в нечто, издали походящее на человека: стала много говорить, совершать ошибки и смеяться, даже шутить над хозяином осмелилась. Сабо её странный юмор полюбился, он искренне улыбнулся, когда впервые услышал:       — «Знаешь, что сделал бы небесный дракон, узнай он, сколько люди сэкономили на его смерти? Закатил бы истерику с морского дна!».       Сначала Сабо не понял, что это значит, но едва он изучил старые газеты про события мировой аристократии, сразу осознал: когда небесный дракон умирает, всем плевать. Семья его даже не устраивает похорон, а рабы, которым достается задача избавиться от тела, лишь плюют в лицо трупа. Мертвеца выбросят в океан, если повезёт; могут отдать на растерзание за пару белли.       Сабо не слишком удивился — лишь восхитился исходом ему подобных тварей.       Вдруг в разум пришла навязчивая мысль: какой конец встретит он сам? Столь же гнилой? Сабо спрыгнул с дивана, подбежал к столу и взял дневник, на чистых листах стал писать красивыми линиями: «Мои счастливые смерти».       Он немного подумал, надкусил кончик ручки и ввёл первый пункт: «Смерть в огне». Сабо расписывал все свои идеи, предположения — быть может, когда Мариджоа обратится пеплом, он умрёт вместе со всеми? Сгорит в ярком пламени, станет отдушиной для рабов, жаждущих мести?       Сабо не знает, но хочет узнать.       И совсем скоро его мечтание обретёт жизнь, едва Жанна закончит дело первой важности. Она, по приказу хозяина и собственному желанию, стала проникать в клетки, скрываясь от чужих глаз носила еду, которую разбрасывали аристократы. Сумела выкрасть бинты и мази, спирт и водку — все вещи отдавала рабам.       Изначально не верил Сабо в чужие силы, считал, что быстро её поймают. Однако он ошибся: охрана на территории Мариджоа до ужаса отвратна, а слуги слишком запуганы, чтобы сметь говорить в присутствии небесных драконов, от того даже увидь они Жанну, смолчали бы.        Юный аристократ научился терпению, осознал, что томление ожиданием — чувство прекрасное. Он считает дни одни за другими, отмечает их в своем дневнике чертами, надеется на то, что ранним утром прозвучит громкий взрыв, что послужит ему звоном пробуждения.       В свой десятый день рождения он проснулся, скинул с тела шелковистое одеяло и подхватил цилиндр, оставленный на тумбочке у кровати. Взобрался на широкое окно и посмотрел далеко вниз, туда, где горит манящий огонь.       Он смеётся, достает свой дневник и смотрит на первую смерть, ставит рядом с ней дату сегодняшнего дня.

* * *

      Золотая комната с белоснежными стенами наполнилась дымом и кровью — красной, мерзкой кровью тенрьюбито. Сабо пытался вырваться, кусал чужую руку, схватившую его шею и хрипел — так ли чувствуют себя рабы, когда оковы стягивают их глотки?       — Такой маленький, а уже ублюдок... — с отвращением в голосе заявил мужчина, чьи движения вызывали звон цепей. Он оглядел спальню, сновал по ней, волоча за собой плачущего ребёнка. Остановился лишь у камина, горящего ярким пламенем. Вдруг в голове его зародилась мысль: схватив стоявшую рядом кочергу, раб погрузил её в огонь.       Сабо видел, как горящий металл подносился к его лицу, кричал в миг, когда впервые в жизни ощутил боль. Он чувствует, как кровь стекает по его щекам, попадает на губы — странный металлический привкус, удивительно сладок.       — Как тебе, малыш? — смеётся человек, ставя его избитое тело к большому, укрытому золотыми украшениями зеркалу. Сабо видит себя: грязного, заплаканного, с кровоточащим копытом дракона под левым глазом.       — Знаешь, — продолжает он, — тебе повезло. Ты все-таки дал нам свободу, некрасиво будет убить.... — изрезанными пальцами мужчина впивается в щеки мальчишки, давит на клеймо. — В качестве благодарности мы сделали то, что ты просил: Мариджоа горит, твои родители сдохли! Скажи, малыш... — он на мгновение замолкает, позволяет юному небесному дракону услышать крики за дверью и окном, — ты счастлив?       Сабо слушает каждое его слово, смотрит на сломанную тварь в зеркале и улыбается столь мерзко, что начинает тошнить. Тело его стонет от боли, но разум вновь и вновь повторяет чужие слова. И чувствует он лишь небывалое счастье, потому окровавленными губами искренне заявляет:       — Я счастлив! Спасибо, человек!       Мужчина смеётся, звенит цепями на руках и вновь протягивает кочергу огню, ждёт и продолжает:       — Чёртов безумец... Мне сказали, что ты хочешь сбежать, да? — он не ждёт ответа, достает раскалённый метал и вновь обжигает чужое лицо. — Меняешь золото на бронзу... Где у тебя тут бинты?       Сабо качает головой, ком боли мешает вымолвить и слова.       — Это как же, бинтов нет? Ну... — он чешет затылок чёрных волос и подхватывает мальчишку на руки. — Сдохнешь от инфекции, плевать! Уходим, огонь скоро будет здесь.       Сабо дёргается, пытается вырваться с чужих рук. Мужчина не спорит, отпускает мальчика и смотрит, как он из последних сил хватает с кровати старый цилиндр и достает из-под подушки дневник.       В голове вновь звучит звон цепей. Отзывается эхом, служит умиротворяющей колыбелью ребёнку в чужой хватке.

* * *

      Грубая ткань под его телом раздражает кожу, яркий солнечный свет бьётся по укрытому бинтами лицу извне деревянного окна. Сабо стонет, открывает глаза и видит незнакомое помещение: убогое, грязное и пыльное, забитое старым хламом. Это не Святая Земля — ясно стало за мгновение.       — Ты в баре «Обдираловка Шакки», — говорит темновласая, сидевшая у кровати и закуривающая сигарету. — А я тут всем заправляю, Шакки.       Сабо с трудом поднимается, садится на месте и, сквозь кашель и хрипы, спрашивает:       — Как я?.. почему я?..       Женщина качает головой, испускает дым и задумчиво поясняет:       — Не знаю. Тебя нашли здесь, на пороге. Весь в крови, в ранах... Что с тобой случилось, пацан?       Избитой головой он пытается вспомнить, хмурится. Рукою касается лица, языком чувствует, что у него выбит зуб. Он знает, всё помнит — радуется и осознает, что одна из его идей стала явью: раб возжелал место, отыгрался на его теле, быть может, лишил его глаза? Сквозь бинты не ясно.       — Простите, — стонет он, — не помню.       Шакки вздыхает, тушит сигарету и гладит его по голове странным, успокаивающим жестом:       — Не волнуйся, всё будет хорошо.       Сабо на мгновение чувствует облегчение, поддаётся порыву и ласкается о чужую руку. Но в следующее мгновение раздается взрыв, следом за ним — крик. Шакки дёргается, убегает за дверь, оставляя мальчика одного.       С тяжестью в теле он спускается с кровати и, едва заметив свои вещи на тумбе, надевает цилиндр. Чувствуя его вес на своей голове, становится легче. Сабо подступает к окну, опирается на брошенные предметы и видит разрушенные улицы, тела мертвецов и раненых, убегающих людей и пиратов, нагоняющих жертв. Он слышит отчаянный крик, когда клинок вонзается в тело невинного.       Вдруг глазу предстала знакомая Шакки, что выбежала из бара и одним ударом ноги отправила мужчину в стену, разрушив ее на обломки.       — Нравится видок? — вдруг раздается голос за спиной. Сабо вздрагивает и оборачивается, видит мальчишку с черными кудрями и веснушками на лице. Он ухмыляется, подходит к нему поближе, локтями опирается на раму окна и поясняет:       — Ведьма сказала поговорить с тобой. Но что мне сказать придурку, проспавшему начало бунта?       — Я проспал... бунт? — повторяет за ним Сабо, наблюдая, как Шакки избивает толпу пиратов.       — Ага. Сначала рабы сбежали, что хорошо, потом они сожгли город, как его...       — Мариджоа?       — Да! Его сожгли, ну и разбежались все, кто-куда. А дозорные, придурки эти, давай в одну кучу бежать, спасать этих святых. Но пиратов-то кто будет сдерживать здесь, на Сабаоди? Никто, чёрт бы побрал этих аристократов!       Сабо дрожит, тяжело дышит и вздрагивает, едва раздается очередной взрыв. Он возвращается в кровать, укрывается одеялом под тяжёлые вздохи другого ребенка, который лишь закатывает глаза:       — Слабак.       Истинна такова: он слабак. Чертов святой, что стонет от боли на лице, кашляет, едва слышит стук захлопывания двери. Незнакомый мальчишка ушел, не счёл его — небесного дракона — достойным внимания.       Сабо не знает, что ему делать. Знать ему больше не хочется, лишь желание отдохнуть трепещет в его груди.

* * *

      Каждое новое солнечное утро встречает его болью и криками, огнем и выстрелами за окном. На второй день он испуганно забился в угол; на третий лишь смотрел в потолок; четверным днём он вновь огляделся с окна— трупов стало меньше. В пятый восход он привык, к собственному удивлению вышел из комнаты — старой кладовой — и спустился вниз по лестнице, где вновь увидел мальчика с веснушками, а рядом с ним мужчину в очках.       — Иди сюда, давай! — улыбнулись ему, Сабо доверчиво подступил, сел на соседнее от них место. — Смотрите-ка, отучился! Звать меня Рейли, а этого, — он указал на хмурого юнца, — Эйс! А ты у нас откуда такой?       — Сабо, просто Сабо! — дал он им своё имя, неуверенно натянул на лицо цилиндр, желая скрыть лживые глаза. — Не помню, ничего не помню...       Рэйли тяжело вздохнул, сделал глоток алкоголя и улыбнулся:       — Не волнуйся, вспомнишь. А до тех пор, оставайся здесь. Без меня никуда не выходи, хорошо?       Сабо кивает, с благодарностью принимает протянутый ему стакан чая.       Он старается не слышать звон цепей в своей голове, отчаянно желает, чтобы давящий звук прекратился. Он сбежал, Мариджоа обратилась пеплом, цепи растворились в огне, так отчего же звенья вновь и вновь звучат в его сознании?