переменная

Докча резко проснулся, глотая ртом воздух. В последнее время это стало происходить слишком часто, подумал он, садясь на кровати и потирая рукой лицо. Возможно, ему стоит сменить нейролептики, потому что сон снова стал беспокойным, а кошмары вернулись, мучая его каждую ночь. Вздохнув, Докча откинул с себя тонкое одеяло и встал с кровати. Холодный пол неприятно обжёг босые ноги, но он пошёл дальше, слегка пошатываясь. Дойдя до ванной, Докча включил свет и моментально зажмурился — глаза застелила обжигающая белая пелена. Не открывая глаз, он стянул с себя влажную от пота футболку и кинул её в стиральную машинку, затем снял с верёвки над ванной новую и надел на себя, чувствуя, как тёплый хлопок прилегает к коже. После кошмаров все его чувства будто обострялись в несколько раз. После конца апокалипсиса ему в принципе стало сложнее воспринимать всё вокруг. Он скучал по Четвёртой стене, которая всегда защищала его хрупкую психику от окончательного разрушения. Всплеск холодной воды в лицо прогнал эти мысли, и Докча сгорбился над раковиной, глядя на себя в зеркало. Оттуда на него смотрел тридцатилетний мужчина — измученный, лохматый, с мешками под глазами и лёгкой щетиной. Это было странно, но когда всё наконец стало хорошо, ему стало хуже, чем когда-либо. Мир возвращался к привычному капиталистическому строю, и это давило на него больше, чем произошедший апокалипсис. Ему было легче выживать с руками по локоть в крови, не будучи обремененным со всех сторон, иметь власть над своей жизнью, а теперь... Всё должно было быть "хорошо", но он ничего подобного не ощущал. Мир медленно превращался в тот ужас, который был до начала сценариев, только теперь груза за плечами у него было ещё больше, и всё казалось тяжелее, чем тогда. Для кого-то сценарии были апокалипсисом, но для него апокалипсисом было капиталистическое общество и обязанность ходить на работу. Он чувствовал себя живым, балансируя на грани смерти. Если бы только всё было как "прежде"... — Ким Докча. Впрочем, не всё вернулось на круги своя. Были и переменные, и одна из этих переменных сейчас была им очень недовольна. Докча отвернулся от зеркала, устало улыбаясь. Ему на мгновение показалось, что его отражение не отвернулось, а проследило за ним. — Да, Хёк-а? — Спать. Живо. Джунхёк схватил его за шкирку, потянув на себя, и Докча снова ему улыбнулся, на этот раз немного растерянно. Лицо Джунхёка было хмурым. Точнее, ещё более хмурым, чем обычно. У него появятся морщины между бровями, если он так продолжит. — Даже не дашь мне выпить воды? Джунхёк почти фыркнул, не отпуская его футболки. Растянет ведь, придурок. — ...Я принесу. Ложись. В таких ситуациях с ним было бесполезно спорить, и Докче пришлось подчиниться и плестись обратно в спальню, пока Джунхёк, отпустивший ткань его футболки из смертельной хватки своего кулака, отправился на кухню, чтобы найти кружку. Возможно, это будет кружка, которую расписала Юсон специально для него, нарисовав пучеглазого кальмара маркерами по керамике. Докча плюхнулся обратно на постель, глядя в потолок. Ему не пришлось долго ждать — скоро он услышал шаги, которые остановились около его стороны кровати. — Пей, — приказал Джунхёк. Он навис над ним, держа кружку в руках. Докча вздохнул и сел обратно, принимая кружку из его рук. Джунхёк одобрительно кивнул и вернулся на свою сторону кровати. Мог бы и поставить кружку на тумбочку, тупица. Докча сделал это сам и лёг, накрываясь одеялом. Джунхёк моментально сгрёб его в охапку, сжимая своими мускулистыми руками. — Полегче, — пробурчал Докча, устраивая свою голову у него на груди. Тепло и знакомый запах успокаивали. Джунхёк снова фыркнул и зарылся носом в его волосы. — Спи. — Произнёс он твёрдо, слегка приглушённо, и Докча со вздохом закрыл глаза, обвивая руками его торс в ответ. — Если захочешь ещё воды... — Не нужно, — Докча сделал паузу. — Спасибо. Одна из переменных вела за собой ещё множество таких же.