Соль на твоих губах

            ***

      Два года. Для морской бездны — миг. Для сирены Чимина — вечность, отмеренная неровными ударами сердца, не принадлежащего ему до конца.       Каждый вечер, когда солнце начинает свой путь к горизонту, окрашивая небо в цвета расплавленного золота и мягкие розоватые оттенки, Чимин появляется у обломившегося края скалы. Сначала медленно, даже лениво, подплывает опасно близко к берегу, а после садится на камни, опустив кончик хвоста в воду. Его переливающийся, как перламутр в лучах заката хвост был предметом его гордости. Чимин любит отвлекаться на этот блеск, любуясь собой, и с наслаждением вспоминает, что слывет самой прекрасной и желанной добычей среди пиратов. Длинные, серебристые волосы, похожие на мокрый шелк, развевает соленый ветер. Но глаза его полны бездонной морской тишины и прикованы к одной-единственной точке на горизонте, где небо прикасается к воде.       Он ждет. И в этом томительном ожидании даже его гордыня становится покорной и трепетной.       Чимин был существом из легенд, олицетворением той самой разрушительной красоты, о которой моряки, крестясь, шептались в трюмах. Его песнь могла увести на дно целую флотилию, а улыбка — ослепить любого смельчака, решившего бросить ему вызов. Но вот уже семьсот тридцать дней и ночей подряд Чимин был всего лишь тенью на скале, одиноким стражем собственного сердца и бескрайнего моря.       Он помнил их встречу, как помнят самый приятный сон. Корабль, попавший в жестокий шторм, где вёл отчаянную борьбу со стихией невероятный капитан Мин Юнги. Высокие волны швыряли суденышко, как маленькую щепку, а ветер выл так, что, казалось, мог разорвать перепонки. Чимин с холодным удовольствием наблюдал за тщетными попытками жалких людишек выжить, когда судьба их уже предрешена. Сирена сидела на полюбившемся камне, лениво водя пальчиками по его поверхности, и наслаждалась предсмертными криками, вплетенными в хор его братьев и сестёр.       И в центре этого хаоса стоял он.       Мин Юнги.       Сородичи Чимина обходили его новое развлечение стороной. Все в подводном царстве знали — он получал особое удовольствие, ломая гордыню тех, кто возомнил себя повелителем морей. Среди пиратов давно ходили легенды: многие искали встречи с сиреной, чтобы доказать, что их воля сильнее древней магии. Многие мечтали сорвать с шеи существа его жемчужный талисман как доказательство своей победы. Как чёртов трофей. Что ж, если они жаждали игры, Чимин был более чем готов стать их достойным соперником. Ведь ничто не занимало его так, как охота на тех, кто сам решил стать добычей.

***

      Юнги не прятался в капитанской каюте, он стоял у штурвала — босой, с мокрыми до нитки черными волосами, прилипшими к лицу. Мускулы на его руках напряглись до предела, удерживая капризный штурвал, подчиняя ярость стихии своей несгибаемой воле. Чимин тогда заинтересовался, ведь пират и бровью не повёл, даже когда последний из его команды ушёл на дно. На что же рассчитывал заплывший в столь далёкие и опасные края капитан? Его рубашка, распахнутая на груди, хлопала на ветру, обнажая едва загорелую кожу и стальные мышцы. Но больше всего сирену поразили его глаза. В них не было ни капли страха или безысходности. Они горели яростным, диким огнем, бросая вызов и небу, и морю. До чуткого слуха сирены донёсся его слегка безумный смех. Это был смех воина, нашедшего в битве свой истинный дом. Чему же так рад капитан, если сирена уже близко? Плавает рядом, лениво двигая хвостом и не отрывая глаз наблюдает за ним. Чимин не понимает до сих пор. Возможно, это одна из причин, почему он продолжает вспоминать этот вечер и ждать, ждать, ждать своего капитана…       …Сирена глубоко вздыхает, вновь окунаясь в свое любимое воспоминание и в очередной раз разбирая его на атомы, чтобы понять себя и свои чувства.       В тот миг, глядя на этого безумного и отважного человека, который в одиночку сражался с целым миром, холодное, как самая глубокая впадина, сердце Чимина, дрогнуло и навсегда перестало принадлежать ему. Мгновенное, всепоглощающее, безумное желание разгадать капитана, приручить его и сломать наполнило Пака до краёв. Захотелось насладиться последним моментом его проявления силы, чтобы навсегда сделать слабым.       Своим.       Когда очередная коварная волна накрыла палубу и смыла все-таки капитана за борт, Чимин устремился к нему.       Он хотел запеть, вплетая пальчики в чёрные волосы капитана и обласкав взглядом красивое лицо. Хотел прижаться и подарить хотя бы немного тепла продрогшему на ветру телу. Мягко накрыть чужие губы своими, чтобы увлечь в глубины. Он подплыл и, поддерживая ослабшее, но все еще излучающее невероятную силу тело, открыл рот, чтобы запеть. Их взгляды встретились на мгновение — синяя бездна в глазах сирены и буря в глазах капитана. Полуживой Юнги прошептал что-то, чего Чимин не разобрал или не хотел слушать, но тот взгляд врезался в его бессмертную душу навсегда. Впервые очарование сирены не смогло сломить хрупкую волю человека.       Вода вокруг них внезапно показалась Чимину огнём, а собственное тело — ловушкой. Сердце, привыкшее биться ровным ритмом охотника, ускорилось, сбитое с толку. В глазах пирата не было страха, лишь неистовая жажда жизни — самый древний и мощный инстинкт, горящий в глубине зрачков ярче любого страха.       Что это? Почему пальцы сирены дрожали, не в силах вцепиться в волосы и утянуть в глубины? Почему ему хочется не петь, а прислушаться к хриплому шёпоту, что он не может разобрать?       Чимин внутренне заметался, не желая сдаваться так просто чему-то, что стремительно поднималось из глубины его души, чего-то тёплого, колющего и абсолютно неуместного. Он не понимал этого. Он не мог с этим справиться. Смертоносная песня плотным комом застряла в горле, не давшим пролиться ни единому слову.       И потому, движимый слепым инстинктом самосохранения, Чимин разжал руки. Отпустил тело капитана, позволив волнам вынести причину своего смятения к плавающему обломку.       Сирена резко развернулась и нырнула в пучину, и в тот же миг, будто повинуясь её бегству, неистовый шторм прекратился. Стихия затихла, оставив после себя лишь тихое покачивание волн, разбросанные обломки корабля и горькую память о легендарной команде, нашедшей здесь свой конец. И одного побежденного морем, но непокоренного сиреной капитана — Мин Юнги, оставшегося в живых вопреки всему.

***

      С тех пор Чимин ждет. Он не понимает безумия своей жажды. Сирена погубила не одну заблудшую в их края душу, но так и не испытала должного удовольствия. В момент, когда гаснет последняя живая искра в глазах человека, Пак чувствует лишь разочарование и горечь. И до безумия сильно хочется заглянуть в тёмные омуты Мин Юнги, по которому он тоскует.       Сирена понимает, что не сможет выйти на сушу, не сможет разделить с ним жизнь под солнцем, наполненную простыми человеческими радостями. Его мир — это вечные сумерки глубин, шепот течений и холодное сияние подводных лун. Единственное, что он может предложить — это забрать Юнги к себе, в свой дворец из кораллов и жемчуга. Подарить ему вечность, отняв у него всё, что он знал и любил — паруса, ветер и свободу. Он может это предложить, а может упрямо сделать по-своему, но будет ли тогда человек рядом с ним счастлив?       Эта мысль терзает его, как острый риф каждый вечер. Ответов на вопросы Чимин не может найти, сколь долго бы он ни глядел на закат. Любовь не должна быть цепями. Но и отпустить он не может. Как не может выбросить из головы тот пронзительный взгляд молодого пирата. Лелеет в сердце его образ, превращая его в самую яркую жемчужину своей коллекции воспоминаний. Желание очаровать, подавить его волю, сломать тот стальной стержень за два года сменилось чем-то более глубоким, таким осязаемым, что у Чимина кончики пальцев подрагивают каждый раз, когда он думает о Юнги. Он сжимает пальцы, впиваясь ноготками в чешую на боках в том месте, где у человека начинались бы бедра, и яростно желает хоть на миг обрести другую форму — форму, которая позволила бы быть ближе. Он мог бы давно плюнуть, постараться забыть или переключиться на принцев, которых с завидной частотой ему сватает матушка. Но Чимину не нравятся их длинные по пояс яркие волосы... Не нравятся мягкие гладкие руки… Заостренные черты лица, что присущи его виду… Не нравятся их сладкие речи и такие же голоса… Его сердце тоскует по одному единственному пирату. Сирена уверена, что он жив, несмотря ни на что. Он где-то в глубине своей нечистой души чувствует их неразрывную связь.

***

      И вот в один из вечеров, когда алое солнце почти касается воды, на горизонте появляется силуэт корабля. Нет, даже не корабля, а величественного судна, чьи паруса, наполненные ветром, кажутся крыльями гигантской птицы. Резной нос венчала фигура русалки с мечом, и Чимин с горькой усмешкой думает, что люди любят играть с огнем, даже не подозревая, насколько он горяч.       Корабль приближается, рассекая гладь залива. У Чимина перехватывает дыхание, ведь он видит его. На капитанском мостике, опираясь на перила, стоит Мин Юнги. Прошло два года, но он совсем не изменился. Кончик хвоста сирены вздрагивает от властного твёрдого взгляда и той же осанки победителя. Черные волосы Юнги убраны назад, обнажая высокий лоб, а в уголках губ виднеется знакомая бесстрашная ухмылка.       Обычно спокойное, как океан в штиль, сердце Чимина, заходится бешеным ритмом. Оно стучит где-то в горле, отдаваясь глухим эхом во всем теле. Кончик его хвоста нервно бьёт по воде, высекая перламутровые брызги. Вся его хищная грация куда-то исчезла, сменившись лихорадочной дрожью. Сирена юркой змейкой мечется на камне, сжимая маленькие ручки в предвкушении, и смотрит, впитывает в себя каждую черточку лица, каждую эмоцию, любое изменение и жесты пирата. Чимин даже не подозревал, как сильно он скучал и жаждал этой встречи. Даже подготовил особую песню для своего отважного капитана.       Юнги оборачивается, что-то крича своей команде, и его взгляд скользит по водной глади, по скалам, по одинокой фигуре на утесе. На мгновение ему кажется, что он видит что-то необычное — отсвет, странную игру света на камне. Но нет, просто скалы и водная гладь.       А невидимый и прекрасный Чимин, как самый настоящий мираж, смотрит на него, понимая, что его томительное ожидание, наконец, закончилось.

***

      И без того истончившееся терпение Чимина лопается, как перезрелая водоросль. Два года ожидания сжимаются в тугой узел в его груди, требующий немедленного действия. Он не может больше просто смотреть. Ему нужно заявить о себе. О своем праве.       Откинув голову назад, Чимин меняет свою «особую песню», которая сладким мёдом льётся с его губ. Нежная мелодия сменяется властным зовом, вибрации которого расходятся по воде, отдав приказ к охоте.       Небо чернеет в мгновение ока, проглотив мягкие оттенки заката. Ещё не так давно ласковый ветер взвывает и принимается рвать паруса. Из темных глубин на зов принца поднимаются его прекрасные сородичи. Их сияющие хвосты мелькают в черной воде, как разноцветные лезвия, а их голоса, вплетаясь в песню Чимина, создают оглушительную, сводящую с ума симфонию.       Команда Юнги застывает на месте, бросив все свои дела. Блаженные улыбки озаряют их лица, глаза стекленеют. Один за другим, как лунатики, они шагают за борт. Навстречу объятиям, что сулят лишь холодную смерть.       Но Чимин едва замечает эту вакханалию. Его взгляд был прикован к одной-единственной фигуре.       Мин Юнги.       Капитан даже не пытается остановить команду. Он медленно идёт по кренящейся палубе, его черные волосы бьют по лицу от ветра. Сирена хмурится — поведение пирата сбивает с толку. На лице Юнги расцветает ехидная ухмылка, понимающая.       Он обходит своих людей, отмахиваясь от них, и совсем не обращает внимания на других сирен. Наклоняет голову, щурится. Чимин понимает, что тот что-то высматривает, ищет. Его острый взгляд скользит по гребням волн, по скалам, смотрит в самую гущу шторма. Он не поддается песням, не видит чарующих образов, и на собственный корабль ему плевать.       Эта невозмутимость восхищает и бесит Чимина одновременно. Он хочет увидеть страх, хоть искру паники в этих горящих огнём глазах! Но видит лишь насмешку. Сирена сжимает ручки в кулачки и открывает рот, чтобы проучить наглого пирата по-своему, но внезапно происходит недопустимое.       Одна из его сестёр с волосами цвета вороного крыла и хищной улыбкой, хватается за борт рядом с капитаном. Она тянется к нему руками с длинными острыми ногтями и касается голой лодыжки, чем привлекает внимание Юнги. Он медленно опускает голову вниз и смотрит на сирену, приоткрыв рот. Её сладкая песня рассказывает о том, как она хотела его. Хотела прикоснуться, увлечь, присвоить трофей, на который положил глаз сам принц.       В глазах Чимина мутнеет, а губы сами собой кривятся в оскале, обнажая острые, как иглы морского ежика, клыки. По спине проходит судорога, а кончик хвоста с такой силой бьёт по воде, что вызывает фонтан брызг. В ушах звенит, заглушая все остальные звуки — и вой ветра, и песни сородичей. В горле встает противный ком и сирена чувствует вкус собственной ярости.       Это его пират. Его добыча. Его загадка. Его.       Каждая клетка тела бунтует против этого вторжения. Животный низкий рык вырывается из его груди, не в силах остаться внутри.       Движимый инстинктом собственника, Чимин ныряет в воду. Его ярость передается стихии. Огромная волна, направленная его волей, поднимается у самого борта и с оглушительным ударом падает на палубу. Она смывает за борт и наглую сирену, и самого капитана.       Под водой оглушительная тишина. Пузыри воздуха серебрятся в темноте. Гибкий как угорь Чимин стремительно плывёт вперед. Он видит, как беспомощное в объятиях его царства тело Юнги медленно опускается вниз, несмотря на тщетную борьбу. В его глазах нет ужаса, лишь шок и яростное нежелание сдаваться. Он пытается выплыть, но тяжелая одежда и воля Чимина не позволяют ему этого сделать. Сама вода, всё ещё под влиянием его вспышки злости тянет пирата в объятия глубины.       Вся злость Чимина испаряется, сменившись леденящим ужасом. Это выходит из-под контроля, он не хотел его смерти! Не сейчас и не так — не взглянув последний раз в его чёрные глаза, где с удовольствием увидит, как гаснет последний яркий уголек.       Отчаянно подвывая, сирена торопится вперёд. Мир сужается до медленно опускающегося тела. До пузырей воздуха, вырывающихся из его рта. Чимин плывёт так быстро, как не плыл ещё никогда, и ему кажется, что тишина под водой звенит громче, чем любой шторм. Он видит, как свет с поверхности играет на прядях черных волос Юнги, и эта красота видится ему сейчас страшнее любой морской бездны.       Чимин обвивает одной рукой талию Юнги и, мощно работая хвостом, устремляется наверх, к тусклому свету, что пробивается сквозь толщу воды. Кожа капитана холодная, мышцы напряжены в последней отчаянной борьбе. Чимин прижимает его к себе, чувствуя под ладонью бешеный стук человеческого сердца — стук, который он жаждал услышать так близко все эти годы.       Он выныривает, поддерживая бесчувственное тело, и тащит его к одинокому берегу, скрытому от глаз среди скал. Шторм, лишившийся его воли, начинает понемногу стихать, ведь правила в нем диктует уже не только сирена.

***

      Берег был крошечным, спрятанным в расщелине скал, куда не доносился даже приглушенный гул отступающего шторма. Вода ласкала песок, утихомирив свое негодование, словно боялась потревожить ту странную картину, что явила себя под сенью нависающих утесов.       Чимин, тяжело дыша, аккуратно укладывает бесчувственное тело на мягкий песок. Отплыв немного назад, он замирает, не в силах оторвать взгляд. Вся его злость, все буйство стихии остались там, в море. Здесь царит тишина, нарушаемая лишь собственным прерывистым дыханием и бешеным стуком сердца.       Мин Юнги лежит на спине, его черные волосы раскинулись темным ореолом, а невероятно длинные ресницы отбрасывают тени на бледные щеки. Он кажется хрупким — совсем не тем отважным пиратом, что бросал вызов буре. Капли морской воды стекают по его вискам, словно слезы, оставляя на коже влажные дорожки. Рот его безвольно приоткрыт, губы больше не кривятся в такой бесячей ухмылке.       Затаив дыхание, Чимин следит за каждым слабым движением его груди. Юнги так прекрасен... Не как трофей, а как неразгаданная тайна, на которую сирена потратила два года своей вечной жизни.       Незнакомое и щемящее чувство сковывает Чимина. Медленно, почти не дыша, сирена приближается и ложится рядом на песок, опираясь на локоть. Кончик хвоста нервно бьёт по воде. Он смотрит так, как смотрят на редкую жемчужину, боясь, что она рассыплется от одного неверного движения.       Изящная ручка сирены с длинными пальцами и тонкими перепонками между ними дрожит в воздухе. Чимин боится. Боится, что его прикосновение, привыкшее нести лишь смерть, оставит ожог на человеческой коже. Но желание сильнее страха.       Кончиками пальцев он робко касается виска Юнги. Кожа оказалась на удивление мягкой и прохладной. Чимин проводит пальцем по линии скулы, ощущая под ней твёрдую кость — ту самую, что скрывалась под загадочной улыбкой. Он повторяет движение уже смелее, завороженный самой возможностью прикасаться. Впервые это было для себя, чтобы убедиться — его пират реален.       Пальцы сирены медленно вплетаются в мокрые черные пряди. Волосы удивительно шелковистые и тяжелые от воды. Чимин осторожно откидывает непослушную прядь с высокого лба капитана, и его собственное сердце ёкает от этой простой, интимной дерзости. Он, чьи прикосновения всегда были предвестником гибели, сейчас бережно поддерживает чью-то жизнь.       «Тепло...» — проносится в голове Чимина. Он всей ладонью прикасается к щеке Юнги, пытаясь согреть ее своим куда более прохладным телом. В груди что-то сжимается — странное, болезненное и трепетно-сладкое одновременно. Он впервые трогает человека не для того, чтобы увлечь в пучину, а чтобы вернуть к жизни. И в этом жесте было больше власти и волшебства, чем во всех его смертоносных песнях, вместе взятых.       Под его ладонью мышцы на лице Юнги дрогнули. Пират слабо застонал, и его веки затрепетали. Чимин отшатывается, как ужаленный. Он приготовился к крику, к ужасу в этих глазах, к тому что его оттолкнут, ведь он — чудовище, хоть и невероятно прекрасное.       Веки Юнги медленно поднимаются.       Темные, все еще мутные от потери сознания глаза, медленно фокусируются на склонившемся над ним лице сирены. Чимин не может в них разглядеть ни толики страха или паники.       Его взгляд скользит по серебристым волосам Чимина, по его большим, синим глазам. Задерживается на острых кончиках ушей, гуляет по всему изящному телу и останавливается на влажной чешуе хвоста, переливающейся на песке. Чимин жадно следит за ним, ожидая реакции.       Юнги кривит губы в знакомой до боли сумасбродной ухмылке.       — Так это ты... — хриплый шепот капитана звучит громче любого грома для чуткого слуха сирены. И прежде чем Чимин успевает отпрянуть, его кожу опаляет тепло человеческих пальцев. Шершавые от работы с канатами и грубые от рукояти меча кончики с невероятной нежностью проводят по его пылающей щеке. — Я нашёл тебя…       Прикосновение обжигает, но боль от него странно сладкая. Чимин замирает, не в силах пошевелиться, не в силах даже моргнуть.       — Меня?... — недоумённо пищит Чимин, чувствуя себя испуганным морским котёнком.       Внутри него все переворачивается. Он ожидал отторжения, удара, гримасы ужаса на этом красивом лице — чего угодно, но только не этого. Не ласкового поглаживания, от которого по коже бегут мурашки, и не этого пронзительного взгляда.       «Почему? — стучит в висках. — Почему он не боится? Почему целенаправленно вернулся сюда, зная, что его ждет верная смерть?»       Горькая волна разочарования подкатывает к горлу. Значит, его пират — всего лишь один из тех глупцов, кто слепо верит в свою неуязвимость, кто думает, что его человеческая воля сильнее древней магии, что управляла миром с его зарождения?       Но пока его ум лихорадочно ищет ответы, пальцы Юнги медленно двигаются дальше. Они скользят к его виску, унося с кожи капли соленой воды. Затем пират нежно цепляет прядь серебристых волос, выбившуюся из-за уха, и аккуратно, почти бережно, убирает ее назад. Этот интимный жест заставляет сердце Чимина бешено застучать где-то в основании горла, перекрывая дыхание.       — Тебя, прелесть, — низко говорит пират. Каждое его слово будто касается души сирены. — Ты спас меня в прошлый раз, прекрасное создание. Я не мог не вернуться. Не мог не поблагодарить.       Его большой палец снова ложится на щеку Чимина, на этот раз описывая успокаивающий круг. А тёмные, как ночное море, глаза капитана смотрят на него с такой признательностью, что вся броня из обид и сомнений Чимина дает трещину.       — Спасибо, — просто говорит Юнги.       В Чимине что-то с громким хрустом ломается. Из его глаз сами собой покатились соленые, совсем человеческие слезы. Они смешиваются с морской водой на его лице, но они горячее. Горячее всего, что он когда-либо чувствовал. Он молча плачет от переполняющей его бури чувств — от недоумения, от счастья, что его мечта наконец сбылась. Плачет от страха, от стыда, и от этой всесокрушающей, незнакомой нежности.       — Я не смог убить тебя… — вырывается у Чимина вместе со всхлипом, когда он прижимается щекой к тёплой ладони. Это было похоже на исповедь, на постыдное признание в собственной слабости, которую он носил в себе два долгих года.       Юнги не отнимает руку. Наоборот, его большой палец продолжает медленные поглаживания по влажной коже сирены.       — А ты хотел? — тихо спрашивает пират. — Мне показалось, что столь невероятное существо не может этого сделать.       В его словах была сладость дикого мёда, и Чимин прекрасно понимает — Юнги ему льстит. Или лукавит. Ядовитая, манящая ложь.       — Ты знаешь, кто я, — мягко возражает Пак. — Сирены не могут не убивать. Мы созданы для смерти. Пусть и прекрасной. Нам чуждо все... это, — он слегка дёргает головой, намекая на руку на щеке. — Трепет, бегущий по коже от одного прикосновения. Это странное тепло, разливающееся в груди. — Я не понимаю твоей нежности, человек… Не знаю, каково это — любить. Но…       Но ложь, так легко срывавшаяся с губ пирата, действует на него сильнее любой магии. Чимин бессознательно тянется к ладони, к его телу, прижимаясь сильнее, как котёнок, ищущий ласки. Его длинные ресницы трепещут, а на губах расцветает беззащитная улыбка. Он желает продлить этот миг, эту сладкую иллюзию на целую вечность.       — Прелестная сирена…       — Я и сейчас хочу, пират, — признается Чимин приглушённо, прямо в теплоту руки Юнги. Это уже не исповедь, а факт. — Сильнее, чем тогда. После того как держал тебя в своих руках, чувствовал, как бьётся твоё сердце... Я не смогу даровать тебе свободу, которую ты так любишь.       Он наконец поднимает на Юнги взгляд, и в его синих глазах горят отблески заката — такие же яркие, как и его желание.       Реакция не заставила себя ждать — под его пальцами тело Юнги едва заметно вздрагивает. Однако вместо того чтобы отстраниться, пират второй рукой касается спины Чимина, там, где нежная кожа плавно переходит в прохладную чешую. Это прикосновение ощущается грубым и бесконечно нежным одновременно. Собственническим.       Сирена видит, как кадык капитана плавно опускается вниз в нервном глотке, и этот жест кажется невероятно уязвимым. Инстинктивно кончик розового языка Чимина обрисовывает контур собственных губ, следя за этим движением с хищным интересом. Воздух между ними сгущается, наполняется солёной свежестью моря и сладковатым запахом кожи.       — Не смогу жить без тебя, — Чимин приподнимается, оказываясь в сантиметре от лица капитана. Его прохладное дыхание смешивается с тёплым дыханием человека. Он снова касается щеки пирата, но теперь его пальцы дрожат от сдерживаемой силы. От желания впиться в эту кожу и никогда не отпускать. — Ты стал моим в тот миг, когда не испугался меня. Стал моим сокровищем и моим проклятием. И я не отдам тебя ни бескрайнему морю, ни попутному ветру, ни кому-то другому…       Слова Чимина висят в воздухе между ними, как приговор. «Моё сокровище… Мое проклятие».       Сирена видит, как непроницаемая маска трещит, являя растерянность на дне чёрных зрачков. Юнги снова оглядывает его и впервые за весь вечер видит не капризное существо из легенд, а одержимое своим желанием смертоносное создание. Чимин упивается осознанием в глазах человека. Это больше не игра, не флирт со смертью.       Медленно, не сводя с Чимина взгляда, Юнги позволяет тени былой ухмылки коснуться своих губ. Но теперь сирена не видит в ней привычной дерзости — лишь покорность.       — Я всегда знал, что моя свобода закончится в чьих-то руках, — тихо произносит капитан. — Если уж быть чьим-то пленником, то почему бы не стать пленником самой прекрасной тайны моря?       Его рука, лежащая на спине Чимина, мягко, но настойчиво ведёт его вниз. Опьянённый словами капитуляции, Чимин позволяет перевернуть себя на спину. Песок холодный под его чешуёй, но тело горит. Он смотрит снизу вверх на пирата, на его лицо, озарённое последними лучами уходящего солнца, и в его груди расцветают во всю свою силу новые, ранее неизведанные ему чувства.       Он сдаётся. Он мой.       Юнги склоняется над ним, заслоняя небо. Его пальцы вновь касаются лица Чимина, скользят по линии челюсти, шеи, останавливаются на ключице. Каждое прикосновение обжигает, в каждом читается клятва, которую Чимин жаждал услышать. Сирена закрывает глаза, полностью отдаваясь потоку новых, ослепительных ощущений. Его собственные руки обвивают шею Юнги, впиваются в чёрные волосы, интуитивно притягивая ближе.       — Не пой, — шепчет Юнги в его приоткрытые губы. — Я хочу запомнить твой вкус человеком. Исполнишь моё предсмертное желание?...       Вместо ответа Чимин неумело касается солёных мягких губ девственным поцелуем. Его хвост нервно сучит по песку, случайно осыпая ноги пирата. Дыхание перехватывает от нежности, с которой отвечает Юнги. Это сладость, о которой он только читал в обрывках мыслей утопающих. Это нектар, ради которого он готов отказаться от всех смертоносных песен. Чимин отвечает с наивной, жадной страстью бессмертного, впервые познавшего любовь. Он готов раствориться в этом миге, отдать всю свою вечность за право дышать одним воздухом с этим человеком.       Чимин теряет голову от прикосновений своего пирата. Его рука ласкает плечо и грудь сирены, медленно движется к основанию шеи, оглаживая острую ключицу. Грубые, но нежные пальцы скользят по тонкой, почти невесомой цепочке, на которой висит та самая жемчужина — молочно-перламутровая, излучающая мягкий внутренний свет. Талисман, в котором заключена вся сила, вся магия, сама сущность Чимина.       Не сдержавшись, сирена тихо стонет, полностью открывается ему. Такой доверчивый и уязвимый, прижимается к сильному телу, ведёт маленькими ладошками по обнажённой груди капитана. Чувствует, как под пальчиками быстро бьется чужое сердце… И с восторгом понимает, что будет тем, кто оборвет этот стук навсегда.       Сквозь туман наслаждения сирена не сразу понимает, что пальцы Юнги смыкаются на его жемчужине. Раздаётся тихий, почти неслышный щелчок. Холодок цепочки отделяется от кожи, забирая с собой всю магию первого поцелуя.       Чимин открывает глаза, и его взгляд падает на руку Юнги, сжимающую его талисман. Он не сразу понимает, но в его груди что-то рвётся, словно лопается струна, тысячелетиями игравшая мелодию его существования. Внутренний свет жемчужины меркнет, её перламутр тускнеет, становясь просто красивым камнем.       — Прости, прелесть… Прости меня, — хрипит Юнги, с сожалением глядя в бездонную синеву сирены. Он разжимает пальцы, давая Чимину в последний раз увидеть своё украденное бессмертие.       — За что?...       Чимин искренне не понимает. Его пират… Он ведь был так нежен, так чуток в своих прикосновениях! Сирена ему отдалась целиком и полностью, разве не должно быть иначе? Чимин хочет повернуть время вспять, чтобы вновь рассыпаться на части в любимых сильных руках, чувствовать запретное, то, чего был лишён веками. Неужели у любви столь высокая цена?       Одинокая солёная слеза собирается в уголке глаза и стекает по виску, теряясь в потускневших волосах. Юнги подушечкой большого пальца трепетно стирает влажную дорожку, оставляя тёплый, до последней дрожи в теле поцелуй на лбу сирены.       — Не в этот раз… — тихо произносит он с горькой усмешкой. — Переродись человеком, и я найду тебя, прекрасное создание…       Чимин пытается дёрнуться, чтобы прижаться к нему, но не может пошевелиться. Он чувствует, как сила покидает его, как магия, державшая его у скал и управлявшая штормами, утекает сквозь пальцы. Он больше не разрушительная красота. И впервые за всю свою долгую жизнь он не чувствует ничего.       Его не трогает вина, застывшая в этих глазах. Не трогает и стыд. Отчего же этот человек сожалеет? Зачем по его щекам струятся такие горькие слезы? Разве не ей, сирене, подобает оплакивать закат собственной жизни?       В сознании Чимина всё плывёт, и последние мысли путаются, не в силах найти ответ. Он чувствует, как силы покидают его, но одно последнее желание заставляет собрать их в крошечный, хрупкий комок. Прежде чем тьма окончательно сомкнётся над ним, прежде чем он навеки упокоится в руках погубившего его искушения, он выдыхает, едва слышно:       — Чимин... Меня... зовут Чимин…