Кровь и ежевика

      Капля пота между лопаток оседает холодом и стекает, по ощущениям, слишком медленно. Простынь режет глаза яркой синевой, в висках пульсацией отдаётся чужое дыхание. Тело покрыто испариной, мышцы напряжены так, что готовы лопнуть. Нервы готовы лопнуть. Арлекино не из тех, кто поворачивает назад на полпути, но сейчас что-то заставляет её усомниться в собственной выдержке впервые за долгое время. Жар волнения жжёт затылок сильнее возбуждения. “Это не проклятие,” — думает она. — “Жаль”. И тотчас хочет избавиться от ощущения второй кожи. Но простынь слипается, мышцы напрягаются ещё сильнее. Арлекино почти теряет контроль над собственным телом. А Ризли смотрит мягко и обводит татуировки на руках с такой нежностью, будто гладит горный хрусталь. Арлекино хочется выть.       Правое плечо щекочет горячий шёпот, касается едва-едва. Ползёт невесомо чуть дальше и замирает, не доходя до шеи. Арлекино думает, что лучше бы так: лучше бы Ризли задел артерию — и тогда можно не бояться, можно списать всё на рефлексы. Она знала достаточно способов для того, чтобы оглушить противника и сбежать. Извинилась бы потом, ей даже не будет стыдно. Ударить — путь простой и понятный, гораздо проще всего, что происходит сейчас. Но Ризли — не противник. Ризли не должен, и всё же будто знает наперёд: сжимает её предплечья аккуратно и смотрит прямо в глаза. Арлекино способна выдержать многое, но преданность во взгляде напротив оседает в горле тугим комом.       Возбуждение душит, расстилается черной дымкой, заползает в лёгкие колючим воздухом. Сейчас Арлекино ненавидит своё тело так же, как появившееся из ниоткуда бессилие. Она хочет ответить, хочет сжать талию Ризли, обвить ногами крепко, до синяков. Впиться ногтями в спину и лопатки, выпустить чужую кровь и наслаждаться знанием, что Ризли вытерпит. Ради неё — что угодно. Она могла бы кусать губы — как тогда, в их первый поцелуй — и упиваться чувством перехваченного контроля. Гладить бархат кожи, рвать чужие волосы и смотреть, как жадно Ризли ловит каждое движение, как подстраивается под линии её тела и смотрит вполовину горячечно, вполовину восхищённо. Попадать носом в скулы, промахиваться, обхватывать шею ладонями, сдавливая вертикальные шрамы. Слушать, как Ризли стонет едва-едва. Слушать и улыбаться. И молчать. Она могла бы воспользоваться моментом, позволить себе выпустить всю злобу и боль, всё гниющее под сердцем из-за двух других, предыдущих (и не случившихся толком) любимых ею. Ризли принял бы даже это, но…       Сегодня ведёт не Арлекино.       Ризли не пытается надавить или контролировать. Он слишком осторожен, и это разрывает парадигму мира, в которой счастье нужно вырывать с корнем, прятать, запирать внутри и молчать в надежде сохранить крохотную возможность хотя бы на что-то. Сначала Луна породила и отняла у неё Клерви, а затем безответное, но такое же болезненно-тёплое уничтожила бесконечная битва во имя идеалов Царицы — Синьора была мертва. Вся жизнь Арлекино сводилась к желанию сделать её своей, и ни прошлое, ни настоящее не научили ничему, кроме уверенности в одном — контроле. Будь она быстрее и мудрее, будь пальцы её такими же крепкими и цепкими, как сейчас… Синьора и Клерви были бережно похоронены. Поглощённая сменой масок, Арлекино впустила Ризли в свою жизнь почти незаметно для самой себя. Он остался. И задержался настолько, что в один момент настиг давно забытым ужасом: Ризли становился третьим. По правде, не становился — уже им был. Оставлял сейчас на ключицах горячие поцелуи и касался там, где не позволено было ни одной другой живой душе.       Они договорились обо всём заранее. Арлекино была уверена, что готова: их сблизило похожее прошлое, сцепила выдержка. Ризли можно было доверять. Она хотела бы ему доверять.       Страх привязанности сросся со страхом потери.       Она держала себя, когда Ризли прикасался к бёдрам, терпела, когда он, спускаясь, целовал её живот. Ни одно касание не было противным, но что-то грызло и рвалось изнутри, восставая против.       Она хотела довериться. Она была сильной и убеждённой в том, чего желала.       Но, когда Ризли касается её там, Арлекино не выдерживает: она не может предать себя, нет, только не сейчас.       Не терять контроль. Никогда не терять контроль. Никогда...       Тело крупно вздрагивает, Арлекино выкидывает вперёд когтистую руку — и за секунду чужая шея оказывается в захвате. Очень хочется сжать пальцы чуть сильнее, оставить раны, лишить воздуха. В голове противно звенит. Арлекино смотрит, но во взгляде её нет ничего человеческого — она так и замирает с вытянутой рукой. Округлив глаза, Ризли благодарит силу воли за то, что способен заглушить инстинкты и заставить себя не двигаться. Шум крови в ушах опускается на них плотной завесой.       Замершее мгновение длится около минуты.       За эту минуту Ризли успевает прокрутить около десяти разных вариантов, но ни один его не устраивает. Ему страшно. Возможность свёрнутой шеи пугает не так сильно, как осознание, что все его попытки по выстраиванию доверия разом провалились, и ночь, которой, как ему казалось, сама Арлекино тоже желала, останется лишь очередной зазубриной в её сердце.       Ризли, наверное, мог бы злиться.       За собственный выбор, за то, сколько усилий приложил, за… Он не злился и не сомневался. Ризли знал, на что шёл, и доверял Арлекино достаточно, чтобы расслабиться под сжимающими шею пальцами.       Тишину разрезает глубокий вдох. Ризли не ошибся.       В глазах Арлекино — пульсирующее безумие. Захваченная водоворотом эмоций, она всё-таки замечает, как подрагивает рука, а в груди начинает жечь от вины и страха. Она не готова к таким контрастам, она вообще оказалась ни к чему не готова, и осознание того, что сейчас сделала, постепенно отпечатывается на её лице.       — Слушай, — хрипит Ризли, на пробу чуть поворачивая голову и пристально следя за фигурой напротив. — Я был уверен, что мы поговорили обо всём достаточно, но, просто чтобы убедиться… — он пытается сесть и с удовлетворением отмечает, что его отпускают почти без сопротивления.       Арлекино не верит, что так бывает: кажется, где-то обязательно кроется подвох, но Ризли только отстраняется тихо и просто садится рядом, подгибая под себя ноги. Ни страха, ни гнева, ни обиды. Арлекино заторможено опускает руку и смотрит на Ризли так удивлённо, что тот весело усмехается, но, тут же схватившись за посиневшую шею, борется с подступившим кашлем.       — Чёрт, — голос Арлекино тихий и ровный. Шершавый. Она упирается локтем в кровать и, несмотря на дрожь, осторожно кладёт ладонь Ризли на затылок. Взгляд тяжестью оседает на тёмных отметинах. Она легко поворачивает его шею, осматривает со всех сторон, едва-едва поглаживая кончиками ногтей. По комнате давяще-стремительно расползается чувство вины.       Ризли не пытается перехватить её взгляд — кладёт собственную ладонь поверх когтистых пальцев и, отцепив от шеи, прижимается к ним щекой. Молчит. Дышит медленно и спокойно, прикрыв глаза.       — Слишком много эмоций, да?       Арлекино кивает. Прижимается своим лбом к его — умиротворение Ризли передаётся и ей.       Ризли осторожно обнимает её за плечи — некстати вспоминается сравнение с горным хрусталём. Ризли аккуратен и бережен, только, возможно, действует так не из нежности. Арлекино обвивает его в ответ нечеловечески сильно, со злобой, и усмехается догадке:       — Боишься меня спровоцировать?       — Если хочешь снова придушить — я готов. Возможно, мне это даже нравится.       Молчаливый упрёк ощущается кожей. Ризли становится серьёзным:       — Нет. Спровоцировать тебя, конечно, страшно, но обнимаю я так, потому что хочу — не из жалости или испуга. А ты всё никак не можешь с этим смириться.       — Ты не можешь совсем меня не бояться. Даже я… — о том, что осталось невысказанным, Ризли догадывается по холодному взгляду. — Я контролирую себя. Но на твоей шее всё равно остались синяки, и… Мне стыдно их видеть.       — Жаль, что мои мазохистические замашки тебя не вдохновляют.       — Вдохновляют, — против воли ухмыляется Арлекино. — Но лишь тогда, когда раны на тебе остаются по договорённости, а не потому, что я не справилась со своим страхом.       На словах о страхе её плечи напрягаются так, что Ризли не может представить, чего стоило признаться о нём вслух. Арлекино почти не бывает такой открытой — Ризли ценит эту откровенность. И кое-что ещё:       — Меня не пугают синяки. Я, если помнишь, тоже не обладаю образцовым прошлым.       Чужая злость обжигает:       — Ты не понимаешь, о чём говоришь. Не знаешь, сколько сил уходит на то, чтобы синяки оставались лишь синяками.       Ризли пережидает подступающую волну. Берёт лицо Арлекино в свои ладони, смотрит в глаза и говорит убеждённо:       — Представляю, — пальцы проходятся по скулам. — И потому произошедшее сегодня меня не напугало. Я уважаю тебя. Знаю, что открыться для тебя так же тяжело, как и передать контроль кому-то другому. Знаю, что для тебя я не “кто-то другой”, что ты учишься доверять мне, и ценю эти попытки так сильно, что готов пробовать снова и снова. Я готов ждать. Сколько будет нужно.       Становится невыносимо.       — Ни один человек не станет ждать так долго.       Ризли смотрит. Тишина оказывается отрезвляющей и пронзительной. Арлекино закрывает глаза, запускает пальцы в его тёмные волосы и наклоняется, чтобы поцеловать каждую оставленную на чужой шее отметину. В нос ударяет запах горечи и ежевики.       «Ни один человек не имеет того, что есть у меня.»

***

      Арлекино сидит на стуле в одних штанах, закинув ногу на ногу, утренний свет из окна очерчивает её контур золотистым, и Ризли кажется, что это самое интимное из того, что он когда-либо видел. Брюки чуть сползают с талии, волосы растрепались, и до этого всегда строгая и собранная, она перемешивает чай абсолютно расслабленно, мерно ударяя ложкой о края чашки. Ризли разглядывает женщину в своей кухне и чувствует, что если не полностью снял, то смог хотя бы слегка надорвать шипастый слой её самозащиты. Это вызывает гордость, но больше — удовлетворение и надежду на то, что после этой ночи Арлекино не вонзит кинжал в его шею, добавляя к коллекции шрамов самый болезненный.       Кстати, о кинжалах:       — Куда ты дел нож, который я хранила во внутреннем кармане пиджака? — и смотрит пристально, будто пытается вцепиться взглядом, хотя голос ровный и непроницаемый. Будь на месте Ризли кто-нибудь другой, уже сделал бы шаг назад просто на всякий случай, но он не двигается с места, лишь улыбается и чуть виновато поднимает вверх руки в знак капитуляции:       — Просто хотел сверить параметры и вес. Не так легко подобрать оружие, соответствующее твоим предпочтениям, полагаясь только на пару спаррингов и собственную интуицию, — усмехается, и под недоуменным взглядом отводит правую руку за спину, а затем протягивает женщине напротив кожаный чехол, из которого виднеется деревянная отполированная рукоятка. Так и оставшись стоять на месте, Ризли наблюдает, как Арлекино превращается в каменную статую, перестав помешивать чай.       — Ты… — отставив чашку, она забирает чехол, вынимает нож и на пробу резко вскидывает руку. Удивляясь лёгкости и удобству, Арлекино выполняет несколько ударов в воздухе и обращает внимание на яркий блеск красного камня.       — Слишком заметно, — говорит она, покручивая лезвие и разглядывая сияющий на рукояти рубин.       Следующий удар приходится в сантиметре от плеча Ризли.       Сам Ризли давно понял, что наблюдать за Арлекино в бою — особенное удовольствие. Блики клинка и камня в лучах света делают её фигуру подчёркнуто потусторонней, опасной и душной, как багровый туман. Красивой настолько, что хочется отвернуться. Ризли был уверен, что враги Арлекино эстетики момента не оценили бы, зато сам он беззастенчиво восхищался смертоносной грацией и старался пялиться не слишком открыто. Выходило плохо.       — Он все ещё и вполовину не так красив, как твои глаза, но я не удержался, — смеётся и наконец опускает руки, подходя ближе.       — Идиот, — лаконично заключает Арлекино, закатывая глаза, как Ризли того и ожидал. Но после улыбается мягко, одними уголками губ, и не отводит от ножа в ладонях горящего взгляда.       Это действует лучше любых слов благодарности.

***

      Когда на следующий день в Фонтейне поднимается ядовитая жара, а Арлекино приходит на встречу в рубашке без рукавов, оставив привычный пиджак, Тарталья пялится на неё и замирает комично. Глаза нескончаемо удивлённо расширяются. Толстый кожаный ремень с ножнами (новая рукоять?) смущает его не так сильно, как тот факт, что точно такой он уже видел у одного небезызвестного смотрителя тюрьмы. Тарталья набирает воздуха, и цепочка вопросов уже готова сорваться с губ, но Арлекино бросает на него такой выразительный взгляд, что тот мгновенно затыкается. И чувствует, как по телу проходит дрожь то ли азарта, то ли предвкушения.       — Не буду напоминать о том, что случится, если выболтаешь кому-то из своих, — говорит Арлекино на удивление спокойно, на самом деле прекрасно понимая, чего стоило ожидать, когда намеренно надевала чужой аксессуар. В ней боролось желание спрятать скоровенное как можно надёжнее и дальше, чтобы не ошибиться в очередной раз — тело передёргивает от воспоминаний о кровавых объятиях Клерви, — но Ризли так старался смягчить боль и разделить ношу, что Арлекино хотелось носить ножны и его ремень с гордостью несломленного человека.       Заметив, что обычно разговорчивый Тарталья не проронил ни слова и так и продолжил стоять изваянием, глядя на пояс совсем уж пристально, до неё запоздало доходит. Резко развернувшись и встав почти вплотную, Арлекино тихо спрашивает:       — А ты-то откуда знаешь, что это за ремень?       Глаза Арлекино блестели как и всегда, но Тарталья — дитя, воспитанное в бою — интуитивно почувствовал исходящую от неё угрозу. Мускулы на руках Арлекино едва заметно напряглись, и даже чернота проклятия будто распространилась чуть дальше.       Тарталья молчит, впитывая исходящую от неё ауру, наслаждается каждой адреналиновой каплей. И думает стыдливо:       “Кажется, теперь у меня встаёт не только на смотрителя тюремных камер, но и его женщину, способную готовую меня убить”.