spoiled princess на кокаине.

Нам-гю крошится, сыпется мелкой шпаклевкой по содранной корке дивана, крутит в руке приторно-слащавую мешанину с привкусом жжёного сахара. Су-бон на вкус такой же, кажется, только от него несёт за квартал бабл-гамом и поблядушностью. Минуту назад он натягивал чью-то глотку на свой член в манере резинки, а тот вроде и не скупился особо: за бедра цеплялся, мычал, как будто умницей назвали. Звякнуть бы мамаше шкета, пока под завязку в чужое горло толкаешься, да рассказать на вздохе, как её несовершеннолетнее чадо за алкашку яйца втягивает. "У Таноса за щекой теплее" думает и морщится. Все слишком картинное, глянцевое, слепит и бьёт по вискам как вылизанная порнушка, как журнальный заголовок. Не то, не закипает у него под кожей, как во рту у Су-бона. Чхве по себе — породистая мразь, лимитированный голос за колонкой, голый нерв под нарциссичной занавеской. Он язвит, звенит в ушах, когда надрывает связки в стоне, шлёт нюдсы со студии. Нам-гю прёт, как кота с мяты: все его, все помеченное. Единственный, кто его берет без спроса, а по сучьим глазкам. Единственный, кто молится на него, как на реликвию. Единственный, кому позволено. Его выдергивает с залипа на бензиновые разводы вибрирующий телефон. Цокает в этой своей кретинской манере, в голову вспышками долбится трезвость и он клянётся своим переебанным эго, что вот-вот швырнет железку об стенку, если ему снова затирают бессмысленную чушь. Костяшки стучат по кнопкам, у Нам-гю дёргается глаз: "Танос ноет, что на сцену ни ногой, пока тебя не увидит." "При сюда." —менеджер. Нам-гю дышит равно, он на коксе как стиралка на дрожжах. Шатается весь, на лбу жилы цветут, изнутри — закипает и льется через поры желчью. Пальцы жгут клавиатуру, вбивают следами буквы: "Блять, у вас совсем мозг не варит?" "Я занят, рот ему смажьте карамелью и вперёд на сцену." Трет переносицу, в голове — болваны. Мантрой, приклеенным убеждением. Нам-гю более, чем уверен: Су-бон распинается в гримёрке, как нарик перед легавым, капризничает, за рукава таскает, а сам течет в трусы. Чхве родился в ржавых плёнках, а вырос избалованной старлеткой. Сам нарывается, получает по смазливому личику, а потом требует поцелуи влажные в щёчки. Мобильник снова тарабанит вибрацией, Нам-гю на истлевшем терпении жмёт на сообщение. Су-бон собственной персоной. Фотка. Блюр. Его потрясывает, жар сочится сквозь кости. На ней: Чхве, размазанный сгущенкой по обшивке дивана, футболка чуть задрана, так, ребячески, чтоб подразнить, под ней скользит ладонь. Лицо замазал, причем неумело до смеха — можно разглядеть, что язык за щеку толкается и глаза жмурит хитро. Вновь провоцирует, вновь жрет терпение Нам-гю ложками. На джинсе заметный бугорок, хоть и натягивает он только бегги. Spoiled princess на кокаине. —блядь такая, —Нам-гю шипит, усмехается, чуть ниже живота сплавом вяжется тугой узел. Танос тащится с той самой отполированной порнушки, будто сутенёр с невротички-пассии. Сценарий по накатанной, давно изученный пошагово: поплавок, подсечка, улов, похвала. У них — провокация, поцелуи, трах до боли в коленях и aftercare. Обоих ведёт, оба глотают друг друга с нутром, разжевывая хрящи. Нам-гю позвали снимать сливки, а он выдержкой не отличается. Срывается, залпом льёт в глотку коктейль и морщится. Похер. Десерт на потом. Стук обуви треском об стены, рикошет в уши. Руки в задних карманах джинс, будто его зовут не спецом трахать нишевую реп-звезду, а беседовать с детворой о радуге и лошадках. Гримёрка. Бедром толкает дверь. —Су-бон, что за хуйня? —с порога выплёвывает на предыхании, пусть у самого уже член звенит. Нам-гю очередной раз убеждается, Танос — дитё на гормонах: на животе распластался, лицом трет подушки, ступнями болтает совсем невинно. Он видит все его льстивые замашки насквозь. Чхве играется в праведную овечку, дует губы и ножкой топает, когда на съемках не понравился ракурс. В такси провоцирует отгрызть проворливые пальцы, что уже возятся с ширинкой, а сам считает звёзды в окошке. Это пиздато настолько, что хочется реветь ртутью: Нам-гю в сортире выворачивает себе запястья, толкаясь в собственный кулак, пока Су-бон хрипотцой слюнявит микрофон. Таносу бы леденец бы ему за губу и вертушку сунуть в руки. Кому пиздеть, хотелось бы не леденец. —ты о чем?—оборачивается, глазами хлопает растерянно, а в голосе — язва, —чего мутный такой? Тебе говорили, что надо делиться? Нам-гю застывает у двери: его ведёт с такого Су-бона. В противоречие себе. У них вся картинная эстетика — гнилая красота. Танос течет как девка в белье, когда Нам-гю рвет связки на издохах, отчитывая стафф. А второй капризами лакомится пачками, успокаивает его puppy на изодранных коленках. Потому что они в этой гнилой красоте варятся с головой, топят друг друга и там же лижутся. Ожогами в слизистую. Потому что другим чуждо. У Нам-гю в кулаках свербит схватить за шкирку, пристроить дугой у ручки дивана, всадить до задроченного в бреду "пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста", содрать тому колени в кровь и зализать с перекисью на языке. А он может. И понравится ведь. Ещё и зальёт по локоть от кайфа, а потом прилипнет с идиотским "ты мне такую грязную хрень шептал, я думал прям в штаны кончу." —заканчивай дурачьем прикидываться, —Нам-гю сжимает челюсть, уголки губ невольно дёргаются, —поднимай задницу и собирайся. —моя задница соскучилась по теплой кровати, —на словах потягивается, лениво мусолит слоги, почти проглатывает, а затем резво на жопу усаживается, клоня голову в бок, — и по тебе. У Чхве под кожей лирика. Он ловит передозы поэтично, строчит дикие текста в отходосах, запивая судороги обезболом и объятиями Нам-гю. В десятом классе спидозной иглой вклеймил "lyrical shrine", на английском, чтоб точно за душу брало. Брал он только член и взятки. И трахается он лирично. Поэтому вскакивает с насиженного места, размеренно к Нам-гю шагает, на губах и взгляде — лукавость, мнимый наивняк. Пот на кончике носа отливает "смажь, насади, обзови, чтоб коленки в трясучку". Нам-гю его читает. Библия, разложенная на столе на завтрак обед и ужин. Если повезёт — на второй завтрак и полдник. Смакует, высасывает пот, кровь, сперму, взбалтывает и хлебает в присест, облизываясь. Сейчас — просит пропуск в святыню, обхватывает ладонями талию, гладит большими пальцами живот, глядит голодно, с надеждой, снова в противоречие себе. Ему кажется — вот-вот потекут слюни. А Танос и их послушно слижет, ещё спасибо скажет. —i'll be a good boy, —Су-бон мурлычет в уголки рта, тонет фалангами в чернявых вихрях, он даже дышит игриво, кромсает воздух, —если ты сильно попросишь. Язык липнет к небу, во рту — пустырь, сахара. Чхве его изводит до изломов в костях, крови из глазниц. Это невыносимо, Нам-гю просто не вывозит: врезается сухими губами в другие, влажные, податливые. Слизывает с нижней испарину, ее же размазывает по дёснам, лезет в самую глотку. Су-бон его дразнит, выебывается так, что поцелуй становится со вкусом джин-тоника и металла. Клацает клыками на губах, теперь Нам-гю порами пьёт его похотливую истому, катастрофу. Порой хочется его сожрать до последней крошки. Из бешеной, извращенной аддикции. Ладони стекают к упругой заднице, прогинают под себя, под свою манеру. Он весь из себя манерный пиздец, даже Чхве имеет манерно. Так, как никто другой не сможет, не умеет. Так, что Су-бон мечется и на предыхании умоляет, теряет слоги в стонах. Губы с громким чмоком отлипают от друг друга, тянут нитку слюны, разлетаются осколками по щекам, мочкам, шее. Танос фалангами впечатывается в затылок, стекает к плечам, млеет шипучкой на языке, дрожа в чужих руках. Нам-гю шепчет вязкие глупости, ввинчивается языком у ушной раковины. Воздух пропах клубничным подиком, потом, жалобными вздохами. Он жаждет всего и сразу: ловит каждый, пускает по зубам и выплёвывает прямо в сердце. Блудняк. —трахнешь меня по-быстрому, а? — Чхве балуется, предлагает буднично, словно скидкой угощает. А у Нам-гю следами оседает в черепе. Трахнуть. Су-бона. Ещё и сам жопу подставляет. Это ебаная лотерея. Русская рулетка. И Нам-гю каждый раз срывает джекпот, потому что его good boy мухлюет из раза в раз, облизывается под рабочим столом. Чхве сначала светится витринной диковиной, накручивает ценник до небес, в примерочных оставляет грязь между ними. А потом срывается. Как с долгого затяга, адской ремиссии. Сам на бедрах ёрзает, присасывается к коже, метит рядом зубов. И хуй он клал на диагностированный невроз Нам-гю. Су-бон слегка стукается поясницей об столешницу, рвано мычит в поцелуй и хмурится. Театр одного актера. Вздохи растворяются на хриплые стоны, Чхве почти задыхается: слишком много, слишком жарко, слишком везде. Руки Нам-гю двоятся, размножаются, как кролики в сезон спаривания. Танос сойдёт с ума. Футболки летят наобум, цепляются за стулья. Губы изодраны, искусаны. В клочья. Кровят и пульсируют. Нам-гю голоден ими перманентно, каждый раз жует их с новой приправой. Даже с горчицей ахуенно вкусные, сахарят ментолом и пина коладой. Губы кончаются, он лезет ниже: шея, ключицы. Дальше — алтарь, святыня. Но он хорошо попросил. Язык остаётся на коже саднящими следами, зализывает укусы, обдает спиртом. У Нам-гю спирает дыхание: Танос за ним наблюдает по-блядски просяще, дрожит всем телом, сам под руки ласкается. И он не может отказать, просто не умеет, когда его так упрашивают. Су-бон задирает голову, оголяет желанную шею, расставляет всего себя. Сдается. Хотя не очень то и упирался. Поясница ломается до наружного хруста, пах трётся об ляжку. Член горит, почти болит и давит адски. У Чхве дырка ноет, пульсирует, хочет Нам-гю внутри, чтоб вытрахал сучью натуру. Прямо в сердце, мясо, гудящие мышцы и мозг. Чтоб вытек вместе с мечтами, мыслями. Залить в один шейкер со сливками и выпить залпом. А у Нам-гю крышу сносит только от фантомных ощущений. Хочется разодрать белье нахер, нитки сжечь и вставить, смазав честным словом вместо лубриканта. Но у Чхве годовой абонемент в качалку сам себя не просирает, и голени у него сильные. Это схоже с пыткой на выдержку. А у обоих выдержки никакой. Поэтому Нам-гю басит в ключицу: —смазка, —сухо, шершаво, пенопластом по стеклу. Вся мокрота с горани во рту Су-бона. Его вылакали досуха, слизистая жжет всей химией, которую он выкурил за последний час. Чхве бегло рыщет взглядом по столу, слепо шарит рукой. Кажется, что если не найдет сейчас — позорно сдохнет и не найдет никогда. Перед глазами все переливается калейдоскопом: стены бурлят и шипят, трескаются и съезжаются заново. По радужке циркуляром крутится разноцветная пелена, стреляет по вискам. Су-бон почти зеленеет, дурь бежит по венам, как марафонец, загоняется и лопается. Нам-гю балуется с ширинкой, сдирает джинсу вместе с взмокшим насквозь бельем, ведёт кончиками пальцев по внутреннему бедру. Помнит — там все в синеве, его чернильных подписях. Изводит до тупого изнеможения, что тот скулит всего-то от касаний. Фаланги наконец щупают резь баночки, судорожно суют в руки, будто отрывают кусок себя. Нам-гю смеётся глазами, но берет молча, держит подковырки на потом. Как дурацкую гордость. По Таносу издалека видно — он на антрактах учится члены глотать нарочито похабно. С учебником и преподавателем под подмышкой. Чужие ладони облепляют тазовые косточки, немо просят обернуться и выгнуть спинку. Сегодня у Су-бона в wishlist медовая похвала по ушам, быть хорошим мальчиком. Чхве кусает губы, скручивается в суставах и поворачивается лицом в зеркалу. Блять. К ебаному зеркалу. Мозг рисует поехавшие картинки, Таноса ведёт окончательно: пыхтит в нос, живот крутит, пальцы сдуру цепляются за углы. Нам-гю пристраивается сзади, тканью к распаренной заднице. Балуется, дышит через раз, пусть у самого член трещит по швам. Щелк крышечки эхом гвоздит по потолку, режет уши. Нам-гю греет смазку на пальцах, гладит округлости, сдавливает, оттягивает, точно останутся вишнёвые припухлости. От этого в паху зудит ещё больше, слюна подступает к горлу. Остаточным холодком гладит колечко мышц, Чхве дрожит плечами, сжимается. Нам-гю отыгрывается в свою пользу: вводит разом два, по последнюю костяшку. Внутри пекло, стенки взахлеб обволакивают пальцы, вязкая тина. Он не прочь влипнуть в нее посмертно. Из груди Чхве выбивают скулеж, как кулаком в ребра. В ушах дребезг клубняка. Пальцы на ногах подгибаются, тело колеблется между да и нет: то насаживается самостоятельно, растягивает тугую влажность, вбирает до конца, то норовит сбежать. Оба знают — мало. Пиздец как мало. Контраст его натягивает тонкой струной с затылка до лодыжек, пробирает ознобом по хребту. Кончики цепляются за комок нервов, аккурат давят именно туда. Долбаный прицел. Идиотская чувствительность. На хую он все вертел. Танос приподнимается на носочках от судорог, глаза закатываются под прикрытые веки — смотреть на это распятие тупо невозможно. Выносливость тлеет. —хорош играться, —на ломком выдохе. Голос утробный, густой. Лупит по перепонкам, окутывает вязким маревом, кальянной дымкой. А Нам-гю все никак не угомонится, жмется вздымающейся грудью, искренее-унимающе целует все тридцать два позвонка, прогоняет дрожь. В противовес оглушающим толчкам. Это до умиления противно. Но его puppy выносит на капризы. Костяшки послушно выскальзывают, мажут по ягодице, там же на пробу проходятся ладонью. Чхве хныкает, но лицо держит. Старается не расплавиться раньше последней точки осязания, пока плавится буквально все: дырка, конечности, Нам-гю, гримёрка. Плавится и просачивается в сосуды, мешается с кровью. Наркота так не торкает. Из пустой черепицы вышибает все мысли, когда позади с громким лязгом слетает ремень, следом брюки и белье. Танос путается между расплатой и сладкой мукой. С Нам-гю все под одним фильтром в инсте. Обычно Rio de Janeiro. Нам-гю грызет зубами вырез на презервативе, раскатывает по длине и зажимает у основания, лишь бы не кончить от одного проезда ладонью. Рядом с Су-боном он может. В Су-боне — особенно. Особенно когда позволено провести по яремной ямке, оттянуть, развести задницу себе на показ. Зрелище на Оскар, а актриса из Таноса, честно, хуевая: фиолетовые пряди липнут к загривку, пот спины отливает жемчугом. Сам трясется весь, будто на кофеине и жмурится, а на члене взбухшие линии проступают. Давит и ноет. С обоих сторон. Сука. Головка мажет по входу — одновременно самая вожделенная и никчемная для Су-бона финита. Глубже — расправа. Сладкая и оправданная. Нам-гю толкается и вместе с тем теряет рассудок, ломает все кости за раз. По-другому невозможно. Чхве тесный до одури, каждый раз как девственник и с этого смешно ахуеть. Нам-гю шумно втягивает воздух, опирается лбом об вздрагивающую спину спереди. Член набухает, а внутри на всё податливые стенки, мягкие и липкие. По прессу течет блеск пота, смазки, слепит. У Су-бона перед глазами вспышки, ядерная война. Это просто пиздец. В миг стал нервом, сплошным и открытым. Оголенным проводом. Его топчут, рвут, скручивают и в мозг отдает коротким замыканием, возгоранием всей нервной системой. Ладони по инерции хватаются за чужие кисти, скребут кровавыми полосами, оставляют следы-полумесяцы. Гортань дерет наждачкой, с губ слетает стон и ускользает полу-вскриком. Звонким. Чересчур. Похуй. Сейчас — его дерут как шавку, трахают смазливый голосок в колонках. Голова откидывается на крепкое плечо, кадык взлетает на всхлипах. Глаза слезятся, капилляры жжет неонами: первые толчки дразнящие, медленные, но скользят прямо по простате. Его не воротило так даже на кетаминовых ломках. Даже когда драил желудок до мерзотного блеска у унитаза. Здесь — животная грязь, больная любовь, с которой дорога только в исповедальню. Желательно с заклеенным ртом или кляпом. От стен звонкими хлопками отлетают шлепки, влага меж тел, стреляющие судороги. Воздух душит, давит сильнее, чем узел в паху. Они захлебнутся, друг друга убьют и сгинут с синими шеями. Но это обалденно насколько, что они сами оставят отпечатки на плёнках, лишь бы варится в адском котле вместе. Нам-гю с размаху вбивается тазом, растягивает там, где в мозг лупасит током, где виден белый свет. На ягодицах зудят багровые пятна, растекаются акварелью. В горле першит искусать в ранки, а затем слизать, пришептывая ненужные глупости. Но это потом. На сладенькое. Когда Су-бон будет фыркать на прохладную мазь, а потом ныть сутками на пролет, пока гель не впитается. Пока Нам-гю сам же его не сдерет. Ладонь напирает на поясницу, гнет кривой. Чтоб глубже, чувственней, взбить внутренности в кашу. Нам-гю скребёт ногтями по косым мышцам спины, вырезает каждую, будто пазл, собирает заново. Губы невесомо чертят слюнявые линии. Выше копчика, лопатки, плечи, загривок. Колюче извиняются. Фаланги шершавят по животу, ищут импульс, эпицентр взрыва. Су-бон целиком сросся в точку соприкосновения, открытую и бесстыдную, а ниже пупка он просто напросто рассыпается. Нам-гю давитдавитдавит. —блять, не там, —слова рвутся, скачут на всхлипах. Чхве хрипит, почти теряет голос в трахее. Не вбирая он сейчас в себя член жадной дыркой — пустил бы в Нам-гю бутыльком. Да чтоб потяжелее. Прицел у него хороший, но не когда в глазах темень и член дёргается ломотой. Таноса будто хлещут ведром льда махом, затем кидают на раскаленные пески до золотистой корочки. Амплитуда температур сверкает испариной, отдает в гортань, что свербит стонами. Нам-гю долбится под завязку, бедра дрожат, сводятся вместе. Чхве хочется их разобрать, вырвать, прокрутить на 360 и вставить обратно, лишь бы не стегало судорогами. Ритм дробится то на прерывистые толчки, то на чёрствый, бешеный такт. Нам-гю тянет скулить: это ебашит по крови пуще, чем весь скуренный стафф, чем чистая спиртовка. Чем укусы Чхве на бедрах, когда делает минет. Он и тут ест с золотой ложки — досталась такая податливая радость, так ещё и без рвотного рефлекса. Дар и проклятие в одной обёртке. Травит и лечит. А Нам-гю в бога не верит. Су-бон захлёбывается в вскриках, тает в крепкой хватке. Кислорода тупо нет, клетки отмирают одна за другой и снова возрождаются. Шипят фенолом. Трахаться на полу-трезвяк ему запрещено по прописке: под ногами пол вязнет, обволакивает пяты; внутри разгорается жар, член натирает растянутый вход. Он скрутит позвоночник от чувствительности, выдернет ребра, обглодает и выбросит, если член не перестанут тянуть проволоками. Ладони трутся об стол в ссаднящие трещинки, разъезжаются по поверхности. Это, блять, уже даже на распятие не похоже. Сплошная сладкая, истеричная конвульсия. Оно обязательно перерастет в одержимость. И Чхве обязательно напишет про это паршивый реп. Мысли капают сквозь уши, утекают с краев и стукаются об паркет. Голова тяжелеет, наливается похотью и свинцом. Там одно — член и нахуй. —посмотри на себя, —Нам-гю рывком тянет взмокшие пряди на корнях, почти тычет взгляд в запотевшее зеркало, —что подумают фанатки, м? У Су-бона сводит низ живота и в ушах трезвонит писком: Нам-гю, вены на руках при хвате тянутся лесками, щурится и щеки смазливо целует. Балуется, залезает под кожу жаром. Загоняет член по самые яйца, вдалбливает в столешницу до ходуна и скрипа. До рвотных позывов. До дыры в животе. Чхве — не хуже отъебанной плаксивой девки: распаянный по глади, помятый, у шеи и ниже наобум цветут синявые засосы, губы жует и брови сводит к переносице. Танос ломается пополам, мечется на вскриках, пока по скулам рассыпается влажная дорожка. Приторно-успокаивающая. От этого только сильнее хочется вырвать душу, нутро, внутренности, привязанность. Отполировать от перманентной грязи и сунуть Нам-гю в руки. Потому что в его руках все твердое трескается, дрожит. Су-бон. Его хочется везде, как угодно, с по-блядски разведёнными ногами. Чтоб не для удобства, а от заполненности. Чтоб на утро скулил в шею, хныкал, а Нам-гю — наученный и чуточку каблук: пожалеет, сунет под ноздрю поднос с обязательно не мелкой купюрой и строго отмеренной дозой. Понадобится — вскроет себе вены, лишь бы приход был чище и поясница не скрипела. То ли сил, то ли гордости у Таноса не занимай — на издевку отвечает рваным стоном, стыдливо отводя взгляд. Млеет. Нам-гю это смешит, честно, Су-бон минуту назад набивал себе титул непристойной пизды, хотя сам трясся, как ребенок на сахарной ломке. И он бы соврал, если бы сказал, что выебать из Чхве всю развязность и пиздливость — не его перспектива. Он отбивает биты последнего трека Таноса по простате, вгрызается в сгиб плеча, лижет, мажет губами куда только дотянется. Нет, где Су-бон сорвётся на псевдо-невинные всхлипы. Он запечатал в подкорке на пароле все поверхностные вершины слабины Чхве, все точки оргазма. Там, где его puppy потрясывает, как током вдоль позвонков. Нажимает, стискивает бессовестно, пальцами на заднице втягивает все внутривенные ознобы. Нам-гю — каллиграф. Он метит, царапает языком на дрожащих бедрах "daddy's slut". Разводит ягодицы, сжимает, проходится с размаху ладонью, оставляет бордовые борозды. Потом разжевывает вину неделю, а то и больше. Потому что без дня язвительного языка на члене и полуночных тисканий он просто развалится. Повесится, вспорет живот, сиганет с многоэтажки под слезливый реп Су-бона. Они зависят, цепляются друг за друга, будто облепили мазутом и закинули в духовку. —сука, ещё! —Танос гнется в костях до хруста, надрывается на всхлипы, царапает ногтями поверхность, загоняя под них лак. Он весь — растянутый, изжеванный стонами, раскрасневшийся. Поддается назад, просит больше, глубже. Проглотить дыркой член до краёв. Они больные на голову. Обоим бы в дурку порознь и накачать транквилизаторами, чтоб даже во снах не трахались до психозной одури. Ноги подкашиваются, коленки сводит наискосок. Чхве закатывает глаза до белков, будто хочет увидеть рай. Смазка липнет к бедрам, или все липнет друг к другу. Не разберёшь, пока каждый толчок задевает мышцу, лупит по простате, зад пылает алым. Танос — наглая сволочь. Но чтоб побесить. Чтоб вывести. Утыкается запыханными щеками в сгибы локтей, глушит всхлипы ладонью, словно за стенкой стоит лейбл с диктофонами. Пусть так, все равно бы шлёпался об член нарочито громко. В голове белый шум, перед глазами все течет пиздец, волосы волнами по соленому лбу, но Нам-гю все равно замечает. Херовый спектакль. Берет по основание, в самую душу: —не-а, смотри, — сипит, с колкостью на языке. Насмешливой и справедливой. Вздергивает голову с локтей, мнет бок, вдавливает в себя, переменяется на бешеный ритм, что Чхве почти падает на стол, но успевает его подхватить под живот. Снова. Давитдавитдавит. Давит и трахают до обезвоживания, изнеможения, мольбы. Чхве растекается на глазах. Тело насквозь пробивает колючей проволокой, стягивает органы в бантик. Глаза наливаются солёной влагой, сознание раскалывается. Его дерут прямо в существо, ломают на вскрики, по косточкам гнут позвоночник. До внутреннего рокота, чтоб член въелся в мягкие стенки. Он такого не видел даже в порно. Даже в ебануто-наигранном. —ты умничка, так хорошо меня принимаешь, —льстит на ушко, балует сахарной похвалой. Су-бон скулит, впитывает в свое эго каждое слово. Он готов глотать приторные речи Нам-гю с сиропами, обвалить в фруктозе, глазури, чтоб кариес пробрал до костей. Выжечь каждое "умница" на лёгких, где перехватывает кислород. Ещё лучше у бедер. Нам-гю почти не дышит — вбивает член вместе с выдохами, на вздохах дробит пальцами косточки, загоняет под кожу грязь. На бедрах фиолетовые подтёки от хватки, в стиль Су-бона, в его блядскую натуру. Держит так, будто склеили и давят прессом. Будто вот-вот отнимут, отберут. Тогда Нам-гю найдет свой никчёмный конец. Танос вцепляется дрожащими пальцами за предплечье второго, раздирает на ржавые полосы, скользит на кисть от пота, притягивает ближе. Хотя, кажется, некуда. Только если в душу. Губы сталкиваются, зубы неприятно скрипят об друг друга. Воздуха мало, поцелуев тоже. Голодных, плавных, вязких. Языки жрут друг друга, как путаница змей. Жрут вместе с вкусовыми рецепторами, слизью, преоргазменным кашлем. По подбородку струятся слюни или смазка уже стекла и туда. Су-бон всхлипывает губы в губы, поддается назад, жмется в чужой рот — член пульсирует и ноет, требует внимания. Он тянется к возбуждению, руки не слушаются, слабеют с грубых толчков. Его имеют в нутро, во все дырки до краев. Как он тащится, как привык. Эта привычка полезнее ебаного ПП. Чхве захлёбывается в отсутствии воздуха и стонах, нехотя скатывается с поцелуя. Дырочка сокращается, удерживает член с основания до головки — Нам-гю слепо вдалбливается, даже не выходит. Мурашки бегут по забитой заднице, обволакивают живот, лезут под эпидермис копошением. Чхве уже не думает — думать нечем. Стон, вскрик, шлепок, скулеж, вздох. Он набьет себе этот бит на пояснице, вместо клейма шлюхи. Потому что другие не поймут, не увидят. Если и смогут — Нам-гю выцарапает глаза. Его мутит как тварь. Обоих. Кончать хочется и нет — давление адское, стекло расползается на волны, охота выть. Но и сладость растянуть, подержать на языке подольше. Нам-гю эту сладость выцеловывает на лопатках, сдирает ногтями пленочку кожи, как у новой тачки. Знает наизусть: его puppy изливается громко и театрально, каждый раз подбирает показушный стон и трясется по хребту. Нам-гю кончает только от вида. А вид у него всегда ахуенный. Конечной становится тлеющее на слогах "Нам-гю". Колит иглой в нерв, заседает в черепе. Су-бона оргазм вновь берет ярко, картинно. Витринная мразь с той вылизанной порнухи. Нарочито встречается взглядами в зеркале, им же плюется. Нам-гю выцарапает глаза и ему. Растраханная дырка сжимается, обжимает член, тот шипит ему на ухо. Таз вздрагивает, коленки подгибаются. Изгиб выворачивает полумесяцем, до треска костей. Нам-гю чуть меньше садист — четыре фрикции вдоль чужого возбуждения, кусает-целует мочку уха, затем под. Зрачки разбиваются в экстазе, вскрик ожогом врастает в капилляры, звенит по перепонкам. По бедрами течет похоть, фруктовый лед на солнце. Не торопились бы — Нам-гю слизал до последней капли, счистил насухо. Нам-гю забивает презерватив следом. Челюсть сводит, в ушах сухим мелом по доске. Член набухает, в противовес входу, растягивает тугую судорогу стенок. Диафрагма скрипит, гул в голове глушит хриплый стон. Он в моменте на рейв концерте: перед глазами ядерно-синий неон, на дёснах привкус стали и пота с чьих-то сисек. Или ему кажется. Похеру. Вдавливает до обмякшего члена, до состояния кастрации, была бы возможность. Таносу хочется упасть распаренной грудью на прохладную гладь, но Нам-гю его ловит под ребра, шепчет успокаивающее "чш-ш". Взгляд падает на кривое зеркало: его к себе прижимают за талию, гладят бока, сопят в загривок. Почти ласково. Сука. Нам-гю ласковый только тогда под коксом или просто март на дворе. Обычно — фыркает и колится, в голосе металл бурлит, но на ночь все равно по макушке гладит и лепечет что-то про любовь. Душ принимает исключительно ледяной. Такой, чтоб Су-бон морозил пальцы, коли полезет под кофту. Потом сам же виснет на шее, целует скулы, когда холод пробивает кости. Но он не такой и пломбир он откусывает передними зубами, даже не морщится. Поэтому списывает на отходосы. Отходосы у него лёгкие. Сейчас — беспричинно, спонтанно. Теплая ладонь ведёт по спине, рассеивает осадок оргазма. Вот и розовые сопли. Дышит шумно через ноздри, выходит медленно, дабы с губ не соскочило шипение. Скатывает латекс, завязанным кидает в мусорку. Руки без пламя на коже Су-бона зябнут, снова тянутся к углям. Чхве ломается в улыбке, немного шутливой, больше довольной и умильной: Нам-гю щекой размазывается по его плечу, убаюкивает дрожь, сам едва на ходу не засыпает. Оба понимают: Таносу это ни к чему, он от оргазма отходит в момент, спустя минуту носится по комнате попрыгунчиком и орет сорванным горлом. Но пока в крови бурлит дурь и заботливость хлещет через край — он потерпит. Прижмется, накроет мёрзлые руки своими, срастётся пальцами. Насрать на концерт, он хочет погрязнуть в объятьях с головой, отдаться моменту всецело. Но петля вокруг живота ослабевает, в шею шепчут язвительно: —у тебя 5 минут, —выдыхает, а Су-бон загривком чувствует, как Нам-гю прошибает на усмешку. На последок собирает с плеч испарину, целует методично-нежно в лопатки. В голове скрипит гул, словно драли его не в зад, а лобную долю. С талии съезжают ладони, по телу струйками тянется жар и уходит в ступни. Су-бон тупит ослом, потом заводит по новой, разминая суставы: —мы так не договаривались!—жалостливо, как умеет, бровки складывает домиком и возмущается. У них игра обоюдная. 1:1, они квиты. Нам-гю Чхве окидывает едким взглядом, кислотой прыщет, задерживается у контура ладоней на ягодицах. Его автограф, смертный приговор, award. Он предпочитает все сразу. —мы вообще ни о чем не договаривались, принцесса, —цедит желчью сквозь слова, следом впихивая себя в джинсы. Танос жует сладкую вату на ярмарках и орет на аферистов, если в тире не засчитали сантиметровый пропах. А Нам-гю он этого сраного плюшевого кота завещал сердцем. Зато его выворачивает от ванильных прозвищ. Сегодня ломается, сыпется искрами на "принцессу". Моментами искренне верит, что у Нам-гю дар заговаривать нытье. Возмущения комом саднят горло, Чхве морщится — кости гудят, шарниры ломит. Был бы рад за руку схватиться, глазки мокрые состроить, мол, не пойдет никуда. Предлог придумает: от кокса не отошёл, нос сопливит, нежностей желает, пальчик болит, в конце то концов. Но понимает — бесполезно. Глаза у Нам-гю гладят негой, Чхве почти тошнит: ему протягивают выглаженную стопку шмоток, мимолётом мажут холодным носом по лбу и чмокают кротко, еле-еле. Таносу хочется зарыться под уютный бок и жаловаться на весь переебанный свет. Обнять, обхватить ногами, не отпускать ни на минуту. Как если знобит, температура скачет с фаренгейта на цельсию. Тело к мягкости ластится. Мурашки ливнем струятся по телу, когда Танос его талию руками обвивает тихонько, совсем робко. Су-бон с заботливостью дурачится до нервного смеха, сломанных ребер, паранойи. Затрещину бы по макушке влупить или просипеть на ухо гадость. Но Нам-гю не может, с ним не умеет и не хочет. Это хуже, чем фальшивя драматургия в фильмах, чем расчет органами. Окольцовывает шею в ответ, пыхтит во влажные локоны: —куплю тебе тоника, — звучит более бережно, чем хотелось бы. Нам-гю щипает за румяную щеку, сцеловывает катышки пота, как любит. —лаймовый? —Чхве выпрашивает, будто вот-вот откажут, соврут. Хуже — купят дыневый. А Нам-гю номер скорой на трипах не помнит. —чтоб рожу свело, —чуть выше брови греет ободряющий поцелуй. Нам-гю обещает и хлопает дверью. Су-бон будет слизывать тоник с его пальцев.