the sweetest taste

      Наверное, за все годы жизни в Лин Куэй, это занятие было самым опасным для жизни. Даже с учётом пережитой резни, когда ему было всего пять лет.       Одно дело – выполнять задания, сталкиваться с врагами, превосходящими тебя числом или тренироваться в несколько экстремальных условиях. К этому он уже привык, - у него не было особого выбора, если он хотел выжить.       Совсем другое – шпионить за старшим братом. Шпионить за старшим братом в ванной. Особенно если ваш брат – Би-Хань.       Не то чтобы мысли о том, как его могут задушить за подобное одной рукой, помогали Томашу или останавливали его от сомнительной затеи. Скорее даже наоборот. С учётом того, как на протяжении всех этих лет Би-Хань к нему относился, его приёмный брат почти привык к вечному недовольству в свой адрес. Этот холодный прищур глаз и почти показательно скривлённые в отвращении губы. Это было настолько привычным зрелищем, что Томаш, наблюдая за ним практически каждый день, в какой-то момент поймал себя на том, что ему это нравится.       Би-Хань сам по себе был достаточно красив, - но это подавленное раздражение, тихая ярость, - они словно придавали ему вид недостижимого, грозного божества. Возможно, именно это заставляло Томаша никогда ему не перечить и каждый раз беспрекословно выполнять любое поручение. Он надеялся хотя бы этой собачьей преданностью заслужить по крайней мере снисхождение, но отношение старшего к нему оставалось неизменным.       Ледяной, как и стихия, которой он владел. Впрочем, это не мешало приёмному брату его идеализировать. Даже вопреки этой неприязни к себе он мог признать его способности, его умение анализировать и нести ответственность не только за свои решения, но и за весь их клан. Он всегда был таким напряжённым, что, казалось, хмурое выражение лица старит его примерно на десять лет. Во время разговоров с Куай Ляном за ужином в праздничные дни он оставался задумчиво угрюмым, совсем не думая о том, чтобы расслабиться за чашечкой сакэ.       Это и стало причиной личного навязчивого любопытства. Томаш просто не мог перестать думать о том, бывают ли вообще в жизни брата моменты или места, где эта складка между его бровями разглаживается, а челюсть не стиснута так сильно, что о скулы можно порезаться. Вначале это было просто чем-то несерьёзным, он то и дело попадался на глаза брата и получал либо приказ убраться восвояси, либо недовольный, злобный взгляд.       Через какое-то время Томаш всё же начал подключать свои более подходящие для слежки, - а никак иначе это не назовёшь, - умения. Брат ловил его всё реже, а когда всё же натыкался, либо игнорировал, либо раздражённо косился, намекая побыстрее ретироваться. Тем не менее, это был прогресс, - к нему относились на пару градусов теплее, чем обычно, если младшенький хвостиком бегал за ним в конюшни или ночью на прогулку. Конечно, этого не заметит любой другой воин или даже внимательный разведчик, но Томаш, привыкший к одному и тому же презрительному взгляду, сразу видел разницу. Видимо, брату было легче всего расслабиться наедине, где никто не увидит, что за суровым отношением скрывается умеющий уставать, как и все, человек.       И, поначалу, приёмыш отказывался от идеи пытаться следить за братом в его комнате и уж тем более в ванной. В конце концов, слежка на публике, где они могли столкнуться и просто так, сама по себе не являлась чем-то выходящим за рамки, некоторые среди воинов так развлечения ради следили друг за другом, чтобы не терять сноровку, но совсем другое дело – лезть в покои Грандмастера, в его личное пространство. Кажется, за это даже могли довольно жестоко наказать.       Но в конечном итоге это любопытство, переросшее в какую-то шкодливую одержимость, начало сводить с ума своей навязчивой природой, и Томашу пришлось пойти на поводу собственных бредовых соображений. К счастью, к тому моменту он научился прятаться достаточно хорошо даже от старшего брата.       Насколько он мог судить.       И пусть пролезть в покои брата уже само по себе было сложно, здравый смысл уже не мог остановить лишённого покоя юношу.       Это всегда было так увлекательно, - ловить каждый еле заметный облегчённый выдох, когда он раздевался или подставлял лицо холодному ветру, каждое изменение в мимике лица, когда подавали его любимое блюдо, - дополнительных усилий стоило выяснить его предпочтения в еде, - каждая приподнятая бровь и едва уловимо прищуренные в насмешке глаза, когда нижняя часть лица была скрыта маской, - Томаш сам перестал замечать в какой момент от наблюдения за братом у него стало сбиваться дыхание и щекотно тяжелеть где-то в затылке. Даже охота не приносила ему больше столько удовольствия.       И теперь он, используя каждое приобретённое знание и умение прятаться, чтобы не быть обнаруженным лучшим из воинов Лин Куэй, словно серая кошка, следил за тем, как брат раздевался, ведя плечами и разминая шею с тихим вздохом. Как привычными движениями складывал одежду, гася пару свечей пальцами и, оставшись в одном белье, босиком прошагал в ванную.       Частичная обнажённость брата его почему-то не смущала, и Томаш отстранённо подумал о том, что с ним определённо что-то не так, но он отмахнулся от этой мысли, не желая отвлекаться, и двинулся к двери, за которой скрылся брат. Она, повинуясь маленькому перфекционизму Би-Ханя, была полностью закрыта, поэтому Томашу, внимательно прислушиваясь, пришлось ждать момента, чтобы её слегка отодвинуть. Благо, ни одна дверь в их крепости не скрипела.       Едва зацепившись внимательным взглядом за фигуру брата, подставившего лицо на удивление горячей воде, младший внезапно осознал, что нагота брата его всё-таки волнует. Особенно когда взгляд серых глаз с затаённым дыханием начал прослеживать текущую по мягкой на вид коже воду вдоль спины.       Подавившись воздухом, Томаш отвернулся, услышав, вдруг, негодование голоса разума. Нельзя подглядывать за старшим братом, тем более за своим Грандмастером! Помимо приличия на него действовала ещё и более строгая дисциплина клана… по крайней мере, должна была.       Мягкий, тихий выдох заставил его вновь уставиться в приоткрытую дверь. Наблюдать за тем, как Би-Хань, вечно недовольный и неприступный, наконец расслабляет под потоком слишком горячей воды лицо, зачёсывая распущенные, тёмные, мокрые волосы назад, было подобно лицезрению божественного таинства для нерадивого младшего братишки. Ловить каждое изменение в мимике, как и раньше, впитывая истощённую открытость и растирание ноющих после напряжённых тренировок мышц рук, спины, с замиранием сердца и бесстыдным, извращённым интересом следить, как он тянется ладонью вдоль груди, к низу живота.       Лицо Томаша вспыхнуло и он снова отвернулся, едва не хрустнув косяком двери под ладонью от неожиданности. Это было немного больше, чем ему хотелось узнать. Он видел Би-Ханя расслабленным наедине с собой, - этого должно было хватить для его маленькой одержимости, так что пора было уходить.       Но аппетит всегда приходит во время еды. И тихое, учащающееся дыхание брата из душа только сильнее разжигало любопытство – или уже фанатизм.       Опасаясь, что его метания могут быть в итоге замечены хозяином просторной комнаты, Томаш как можно аккуратнее, беззвучно повернулся обратно, стискивая зубы, чтобы не выдать себя громким сопением и совсем немного приоткрывая дверь пошире, молясь всем Старшим Богам, чтобы они позволили израсходовать свой пожизненный запас удачи прямо сейчас. Жадные глаза скользнули по сочного оттенка бронзовой коже, следуя за рукой между его ног, где брат неторопливо себя ласкал, подмахивая бёдрами и уткнувшись лбом в стену, дыша через подрагивающие губы, с которых стекала вода.       Сам факт того, что даже Би-Хань мог так бесстыже, - так чувственно и соблазнительно, - получать удовольствие от того, что их сызмальства приучивали считать низменным, грязным занятием, не сразу позволил наглому нарушителю заметить нечто, затмившее даже наличие у старшего брата умения развлекаться.       Вместо большого, широкого члена с венками вдоль всей длины, как представлял себе Томаш, у старшего брата были гладкие, пухлые, розоватые внутри половые губы.       ... Никакой как-либо портящей образ Би-Ханя негативной эмоции не последовало. Скорее даже наоборот.       Его младший брат, прикусив губу и сведя брови в несчастном выражение, почувствовал, как кровь отлила от головы прямо в пах почти болезненно быстро. Он едва сдержал стон, зажав себе рот рукой и заставив себя приоткрыть глаза, не смея упускать ни секунды того невероятного зрелища, которое являл собою Би-Хань.       Он жался грудью к стене, тяжело дыша, проникая пальцами глубже, но недостаточно глубоко, слишком мало, что так хорошо читалось на его едва заметно покрасневшем лице. Словно ожившая фантазия прямиком из влажного сна.       Бывали ли такие фантазии или сны у Томаша раньше? Не совсем. Но после этого вечера он не сможет больше забыть этот развязный образ брата, удовлетворяющего себя пальцами под горячей водой, от которой краснела кожа.       Как бы ни надеялся Томаш, Би-Хань не издавал звуков громче тяжёлого, частого дыхания и глухого из-за прикушенной губы мычания. В этом было мало чего удивительного, - выдержка у него была под стать статусу лидера. Но так хотелось услышать, до какого-то жестокого, собственнического раздражения, как он по-настоящему теряет контроль над собой, над своим телом, просит остановиться, хотя на самом деле не имеет это в виду, отворачивается, беспомощно жмуря закатывающиеся глаза...       Томаш больно царапнул себя ногтями по щеке. Если он будет об этом думать сейчас, - то просто моментально сольётся и его поймают на месте. Ему оставалось только молча и внимательно наблюдать, отпечатывая в мозгу каждую секунду.       Свободная рука Би-Ханя слегка сжала грудь, лёгкими движениями потирая сосок, но взгляд Томаша не мог оторваться от его мокрых складок между ног. Теперь было понятно, почему Би-Хань был таким ловким, гибким, словно кошка, и почему его талия казалась уже, чем у других мужчин...       От одного вида во рту скапливалась слюна. Томаш неслышно сделал глубокий, рваный вдох, глотая ртом горячий воздух. Разгорячённый жаром пара и такой сладкой картиной мозг с радостью дополнил реальность маленькой фантазией, ведомый потребностью угодить, жаждой попробовать.       Он, на коленях у ног своего брата, который смотрит с привычным высокомерием в глазах, затуманенных лёгкой похотью. Даже под горячей водой его кожа холодная, создающая великолепный контраст при прикосновении.       Воображаемый Би-Хань смотрел так привычно недовольно, но его тихие рваные вдохи из реальности так правильно ложились на эту фантазию, дополняя её тяжёлым дыханием и попыткой отвернуться, чтобы скрыть краснеющее лицо.       В паху тяжелело от таких мыслей и мальчишка тихо, высоко простонал, моментально прижимая руку ко рту, застывая. Адреналин только сильнее давал в голову, вызывая головокружение, а сердце начало стучать так громко, что пальцы дрожали, а колени подкашивались. Кровь отливала вниз только сильнее, от чего даже глаза закатывались.       К счастью, Би-Хань, кажется, его не слышал, возможно, из-за шума воды, а может и из-за того, что был занят сам.       Не отнимая руки ото рта, Томаш прикрыл глаза, кусая губы и, не удержавшись, подумал о том, что было бы, поймай его Би-Хань на этом прямо сейчас.       Он бы оторвал ему голову на месте, даже не одевшись. Умереть от его руки в таком виде было бы благословением.       А может, - исходя из воспалённых фантазий его приёмного брата, - сначала заставил бы помочь кончить.       От этой мысли его повело только сильнее и Томаш, сглотнув и прикрыв глаза, всё же позорно опустил свободную руку под пояс штанов, продолжая зажимать себе рот. Он едва находил в себе силы приоткрыть глаза, игнорируя текущий по лбу и бровям пот, чтобы вновь жадно уставиться на брата, прислонившись лбом к косяку двери. Его тяжёлое дыхание перекрывал стук сердца, глушащий даже шум воды. Но даже сквозь него он всё равно смог уловить глухой, дрожащий выдох Би-Ханя, сопровождающийся невероятно красивой, уязвимой дрожью во всём его теле. От осознания того, что его брат кончил на его же глазах, Томаш невольно укусил себя за палец, почти до крови, теряя разум вместе со способностью оставаться незаметным и дальше с каждой секундой, кончая от этой мысли практически сразу за старшим братом.       Тяжело дыша в ладонь, Томаш опёрся мокрой рукой о стену, чувствуя, что, если за этот маленький акт вуайеризма его прибьют на месте, ему будет абсолютно всё равно. Даже ради такого рода связи с Ним он готов был умереть. Пусть эта связь и была надуманной и односторонней. ***       Чувствуя под щекой нагревшуюся от воды стену, Би-Хань незаметно поморщил нос от знакомого едкого запаха, который не могли перебить даже его любимые хвойные масла для волос. Следует намекнуть этому щенку, что, когда его чувства буянят, он не может до конца контролировать свою магию и его невероятно легко обнаружить по запаху дыма.       Потянувшись рукой к переключателю воды, Би-Хань тяжело вздохнул, незаметно улыбаясь краем губ. Он даже отсюда слышал его частое, беспорядочное дыхание и стук сердца. Томаш, благодаря навязчивой и поначалу неприемлемой Би-Ханем идеи следить за ним действительно стал каким-то образом в этом искуснее, надо признать. Но это определённо зависело исключительно от ситуации.