Часть 1
18 октября 2025 г., 09:20
— Не смотри, Цин-эр, — призывает его мать, положив руку на его спину.
Его пятая зима длинная и безразличная. Он вытягивает шею, чтобы заглянуть за ее руку, утепленную несколькими слоями бязи. Он не видит многого из того, что скрывается под бревнами — только его голые ноги, торчащие из-под них, тощие и покрытые синими пятнами.
— Это Фан-шушу, — говорит он, поднимая на нее глаза.
Когда Му Цин говорит, из его рта выходит дым — маленькая труба, как подшучивала над ним мать утром, когда он пыхтел и сопел над тонкой кашей в своей миске. Ему нравилось, что она была теплой, и он долго держал руки вокруг глиняной миски, даже после того, как доел последние кусочки кукурузы. Он заставил мать тоже подержать миску, ее большие руки обхватили его.
— Я знаю, Цин-эр, — говорит мать напряженным голосом. — Отведи взгляд, детям не следует это видеть.
Улицы почти не пусты, люди постепенно стекаются на утренние рынки, чтобы свести концы с концами и поторговаться ради самой торговли. На мощеной дороге лежит снег, и все больше ледяных хлопьев падает с неба. Он ловит их кончиком носа и вздрагивает. Воздух холодный, чистый и резкий. Он почти ничего не чувствует.
— Пойдем дальше, ладно?
Он берет ее за руку.
— Он умер, мама.
Она тянет его за собой.
— Да.
— Мы дали ему одеяло, — говорит он. Он прошил края для практики.
— Я знаю, Цин-эр.
— Это не помогло?
Она останавливается, оттаскивая его от уличных торговцев.
— Помогло, помнишь, что он сказал?
Он кивает.
— Фан-шу-шу сказал спасибо. И он сказал, что я очень послушный.
— Да, наш Цин-эр очень послушный и добрый.
Они находятся на некотором расстоянии от кучи бревен. Он идет в ногу с ее ровным, слегка поспешным шагом.
— Он в лучшем месте? — спрашивает Му Цин.
Кто-то, балансируя тремя корзинами в одной руке, проходит мимо них. Официант ресторана лениво развешивает вывески справа от него. Его мать крепче сжимает его руку.
— Давай зайдем в храм, ладно? — говорит его мать с натянутой улыбкой на лице. — Помолимся за него.
Он быстро кивает.
— Фан-шу-шу сказал, что в следующей жизни он будет быком!
Ее шаги замирают, и он чуть не спотыкается о сколотый камень на тропе.
— Давай, Цин-эр, — говорит она, пытаясь подбодрить его. — У нас нет всего утра.
***
Следующее, что он помнит, — он снова в своей палатке, в которой витает густой запах железа, как будто он и не выходил из нее. Война Сяньлэ. Здесь жарко, даже для Му Цина, и он чувствует себя как лягушка, которую варят заживо. В этой жаре таится угроза, даже несмотря на то, что стоны и крики снаружи заглушаются толстой кожей брезента. Она ощутима. Она кажется слишком яркой, чтобы быть воспоминанием, затуманенным веками. — Генерал, — зовет солдат, и даже намек на язык Сяньлэ достаточно, чтобы пробудить в нем что-то. — У нас снаружи выстроились новые рекруты. У него есть подозрение, но на этом этапе было бы глупо называть это нечестной игрой. Его ноги тяжелые, как будто он толкает вялое сопротивление воды. — Понятно, я иду, — говорит Му Цин. Он удивлен тем, как легко это скатывается с его языка, легко. Когда он выходит из палатки, он видит очередь. Вот он. Хуа Чэн, теперь просто мальчик с повязками на лице. Он почти в конце очереди; мальчики перед ним и после него почти его роста. Му Цин внутренне усмехается — острый, как всегда, даже в детстве. Но Му Цин знает. И Му Цин помнит, что он должен был сделать. Если это его воспоминание, злая шутка его разума, то он может с этим покончить. Он выталкивает его из ряда. Хуа Чэн протестует. Му Цин суров, холоден и жесток. Глаза Хуа Чэна широко раскрыты. Му Цин поворачивается к нему спиной.***
Хуа Чэн, как и ожидалось, всё равно пробирается в армию. Хуа Чэн умирает, с стрелой в груди. Она красная, и никто не может сказать, где начинается кровь, а где заканчивается красный дуб. Му Цин видит, как это происходит. Он слишком далеко от них. Му Цин отводит взгляд и режет еще одного врага, пытающегося добраться до Се Ляня. Это бесполезно; все равно никто не может добраться до Се Ляня. Се Лянь танцует, легко и смело владея мечом. Но Му Цин рубит, режет, рассекает и не видит ничего, кроме густой грязи войны. В ту ночь они снова собираются, обсуждают стратегию; он называет Фэн Синя идиотом за то, что тот предложил атаку с двух сторон, когда их силы почти равны, а новые рекруты еще не прошли достаточную подготовку — он мог бы просто нарисовать мишени на их лицах, если так хочет.***
Он дышит, и солдат зовет его. — Генерал, — говорит он, и сердце Му Цин замирает. — У нас снаружи выстроились новые рекруты. Он снова в своей душной палатке, с толстой коричневой кожей, которая глушит звуки. На его кровати лежат бинты. — Иду, — говорит он. Он проталкивается сквозь океаны. Хуа Чэн — пятнадцатый мальчик, окруженный двумя более низкими членами отряда. Му Цин вздыхает. Он суров, резок и жесток.***
Хуа Чэн пробирается на передовую. Все они кричат один и тот же отчаянный лозунг: — Ваше Высочество, умереть за вас в бою — моя величайшая честь. Голос Хуа Чэна не дрогнет, даже когда стрела пронзает его. Красный дуб. Му Цин отводит взгляд. Тот же враг, та же грудная броня, поцарапанная до крови. Он целится в шею, как и раньше. Практика сделала его совершенным — никто не дотягивается до Се Ляня.***
В третий раз, когда Му Цин открывает глаза, он видит повязки на своей постели и небольшую миску с окровавленной водой у изножья кровати. Солдат зовет его генералом и говорит, что новые рекруты выстроились снаружи. В четвертый раз солдат называет его генералом. Его зовут Чэнь Гокан. Он вырос в трущобах, всего на год или два моложе Му Цина. Он вступил в гвардию и хорошо себя проявил. В седьмой раз Му Цин вспоминает: Чэнь Гокан погибнет в следующей волне, затоптанный лошадью, с стрелой в плече. Как его непосредственный начальник, Му Цин подпишет утешительное письмо, которое будет доставлено его семье: он погиб в бою с величайшей честью. Другой солдат вложит в посылку прядь волос Чэнь Гокана и его браслет. Его тело сожгут в яме в десяти ли к востоку от этого лагеря. В девятый раз он замечает, как Чэнь Гокан отдает предпочтение левой стороне — поворачиваясь на секунду позже, чтобы посмотреть на него. Мальчики в строю выглядят слишком маленькими для своего возраста, их руки обнажены и незащищены. Некоторые из них выглядят нетерпеливыми, некоторые — нервными. Хуа Чэн полон решимости. Когда он дрожит, это происходит с силой всего его тела.***
Сражение — это легкая часть, и его разум это понимает. Его инстинкты отточены призрачным опытом, но его тело слишком медлительно. Оно не может действовать так, как он хочет, как он требует, и у Му Цина никогда нет времени. Не в таком положении, когда он заперт в своем смертном теле, а его божественный разум мучается, извивается и терпит поражение. Всё, что он может сделать — это заставить свои смертные конечности работать, и, по крайней мере, они никогда не сбиваются с курса; Хуа Чэн умрет, Му Цин будет далеко, и Му Цин ударит солдата с отколотым гербом Юнъань на груди, и Му Цин отвернется, и всегда будет еще один атакующий солдат. Всё это для того, чтобы сказать — это, вероятно, проклятие; своего рода бесконечный кошмар. Но все это не имеет смысла; это не крест, который должен нести Му Цин, это не самая слабая точка в броне Му Цина, не самый мрачный позор его сердца. Ему здесь нечего бояться, нечего возмущаться. Это просто война, это просто сражение, и Му Цин просто делает то, что у него получается лучше всего. Повторение изматывает его. На этот раз он смотрит на Чэнь Гокана и произносит имя: — Чжао Мэйянь. Чэнь Гокан удивленно смотрит на него. Эта реакция, такая новая и такая ужасно молодая, кажется победой. Му Цин также знает ее — Чжао Мэйань, на два года младше Чэнь Гокана, энергичная девушка, которая сдалась, не успев научиться правильно вышивать у матери Му Цина. Чжао Мэйань, которая была гораздо более талантлива в плетении модных браслетов из обрывков кожи. — Да… генерал, — Чэнь Гокан краснеет от неловкости, но затем склоняется в поклоне. — Я… я не должен отвлекаться на поле боя! — Это не… — Умереть за Его Высочество в бою — наша величайшая честь! — кричит Чэнь Гокан. Это, в свою очередь, вдохновляет новобранцев снаружи последовать его примеру. Все их голоса заглушают друг друга. Му Цин глубоко вдыхает воздух — запах старой кожи, грязи и карнавала горячих голов. Му Цин чувствует, что его только что пронзила финта. Возможно, это его проклятие. Но этого недостаточно, чтобы убить его. Му Цин проходит мимо Чэнь Гокана, все еще стоящего в жестком поклоне, и выходит на солнце.***
Хуа Чэн умирает. Му Цин отводит взгляд. За падающими вражескими солдатами все больше солдат Сяньлэ гибнут, как мухи, или раздавливаются, как муравьи. Вокруг так много песка. Это неизбежно. Это слепо. Му Цин ненавидит себя за то, что помнит, кто из его детей, его сверстников, был призван в армию. Му Цин ненавидит себя за то, что не может различить их растянутые, сложенные друг на друг тела — все они в фирменных доспехах Сяньлэ, одинаково сброшенных в смерти.***
Му Цин не говорит Чэнь Гокану: подумай о ней. Му Цин не говорит Чэнь Гокану: береги себя ради нее.***
— Ты умрешь там, — говорит Му Цин, и его голос настолько спокоен, что он сам удивляется этому. Хуа Чэн гневно смотрит на него. — Нет, не умру. А даже если умру, то заберу с собой как можно больше ублюдков. Му Цин не спорит. Он смотрит на покрытую песком соломенную крышу другой палатки. Несколько мест на ней выбелены солнцем. — И ты думаешь, что твой бог будет благодарен за твою скудную жертву — как будто он не может в мгновение ока уничтожить всех в одиночку? Хуа Чэн кричит: — Я не оставлю его одного! Я никогда не оставлю его одного! Ты просто завидуешь, потому что он сказал, что я лучше тебя владею саблей! — О, пожалуйста, — Му Цин насмешливо закатывает глаза. — Он лишь сказал, что у тебя есть потенциал. — Я не оставлю его! — Хуа Чэн сжимает руки в кулаки. — С твоими плохими навыками и твоим возрастом ты умрешь до второй атаки. Хуа Чэн продолжает кричать: — Для меня величайшая честь умереть в бою за своего бога! Я не оставлю его, даже если умру! Му Цин так надоело все это, у него болит голова от чужого крика. Ему хочется смеяться. — Возможно, — говорит Му Цин, прикрывая глаза от солнца. — Разве для него величайшая честь — когда его ребенок гибнет за него на войне? Хуа Чэн замялся. — Уходи, — окончательно говорит Му Цин.***
Хуа Чэн, неприятный в своей решимости, гибнет на поле боя. Му Цин наблюдает, как он падает — та же траектория, тот же шокированный вздох. Он подавляет эту боль в груди — он не испытывает жалости к Багровому Дождю. Возможно, это кошмар Багрового Дождя, и Му Цин обречен вечно играть роль злодея, даже здесь. Это не имеет значения. Хуа Чэн умрет, а Му Цин будет дышать, и Му Цин проснется в другом мире, где Хуа Чэн снова жив, а Му Цин — всего лишь еще одна мимолетная веха на его пути к смерти в безумной преданности своему богу.***
— Я не слабак! Я не слабак, как ты! — кричит на этот раз Хуа Чэн. — Я не трус, как ты! Он такой маленький, но его голос так громко звучит. Му Цин сжимает переносицу. — Конечно, — говорит Му Цин, и это вызывает очередную волну гневных, прерывистых криков. Это отчаянный, обнаженный и горький крик. Му Цин испытывает к этому слабую зависть — почувствовать всю силу ярости, почувствовать, как она разрывает его дрожащие ребра, пронзает острую боль в груди. Он давно не испытывал ничего в полной мере. Всегда есть пространство — взгляд орла, удерживающий его тело в строгих, выверенных рамках обычаев, приличий и гордости. Он не знает, что на него нашло; Му Цин говорит: — Мне это надоело. Заколебало. Глаза Хуа Чэна расширяются, а затем сужаются в укорительном взгляде. — Назови меня предателем, — говорит Му Цин, потому что Хуа Чэн умрет, и Хуа Чэн ничего не будет помнить. — Назови меня трусом. Мне все равно. — Ты… ты… ты!.. — Единственный человек, который когда-либо имел для меня значение, — Му Цин смотрит прямо в глаза Хуа Чэну. — Единственный человек, о котором я когда-либо заботился — это моя мать. Каждый день, который я провожу здесь, каждая секунда, которую я провожу здесь — это время, украденное у нее. Это самый большой грех, который я должен совершать снова и снова. Эта война не закончится. Она уничтожит Сяньлэ. Она уничтожит тебя, меня и его высочество, так же как она уничтожила каждого ребенка, которого Сяньлэ бросил. Я уничтожаю свою мать. Хуа Чэн дрожит. Его глаза, затуманенные негодованием, свидетельствуют о его молодости. Му Цин выпрямляется во весь свой внушительный рост — преимущество, которое он скоро потеряет, с иронией думает он. — Уходи. Живи.***
Хуа Чэн умирает. Му Цин отворачивается, уже приготовив свою саблю, чтобы перерезать ту же яремную вену.***
— Ты умрешь, когда гонг прозвучит в двадцатый раз, — безэмоционально произносит Му Цин. — Это стрела из красного дуба. Ты не единственный, кто умрет, когда лучники выпустят стрелы. — Я не умру. / Ты блефуешь. / Если я умру, то это будет во имя моего бога. / Для меня величайшая честь умереть за Его Высочество в бою! Наконец Хуа Чэн выкрикивает: — Если я умру, то ПУСТЬ Я УМРУ! Его лицо покраснело от напряжения. Из его уст не капает яд. В его глазах светится огонь, пылающий с жаром мечты. — Разве он не сказал тебе жить для него? — насмешливо спрашивает Му Цин. Вокруг дым, повсюду разведены костры — для обогрева, приготовления пищи, подачи сигналов. — Так ты хочешь почтить своего бога? Сделав его лжецом? Ты был жив все это время, — думает Му Цин. — Если бы ты мог держаться за его слово, если бы ты мог… Хуа Чэн замирает. А затем он бросается на Му Цина, имитируя сражение, его крики неуклюжи, грубы и горьки. Он не щадит его. (Хуа Чэна изгоняют. Хуа Чэн умирает со стрелой в сердце.) В мечтах нельзя оставаться.***
Дело не в вине, а в ответственности. — Отвернись, Цин-эр, — говорит его мать, проявляя милосердие. И его разум успокаивает его — с ним все будет хорошо, что бы ты ни сделал. Он умрет, будет жить, страдать, станет королем и будет страдать еще больше. Му Цин не суждено вмешиваться, не суждено останавливать. Он не смеет брать на себя ответственность за чужую жизнь. (Если он и пытался, то безуспешно — капля дождя, ручей, река; земли меняются, варьируются, размываются, и ничто не может остановить реку, устремляющуюся к морю). Потому что Хуа Чэн будет страдать, будет упорствовать, будет пробиваться через ад и обратно и захватит счастье в сердце своих обожженных, разрушенных ладоней. Это не человек, которого нужно жалеть. Му Цин — не спасение, тем более не успокаивающая мазь. — Отведи взгляд, Цин-эр, — говорит его мать, освобождая его. У этой истории есть конец; он хорошо его знает. Он счастливый. Это все, что нужно Му Цин — оправдание, выход. Му Цин — не мясницкий нож, не окровавленный топор. Он всего лишь камень, брошенный в бурную реку, несчастная, бесплодная попытка следовать принципам. Медленно, с болью в глазах, привыкая к яркому солнечному свету, Му Цин понимает, что перед ним — ребенок. Он попадает в ту же ловушку.***
Хон Хон-эр рычит на него, как будто «ребенок» — это оскорбление.***
— Однажды ты будешь властвовать над городами, — говорит Му Цин и понимает, что это не гордость заставляет его горло судорожно сжиматься. — Ты будешь настолько могущественен, что даже Небеса будут бояться звука твоих шагов. Ты будешь владеть смертоносной саблей, не имеющей себе равных. Тебя будут прославлять, но тебе не нужна их идолопоклонническая любовь. Хон Хон-эр смотрит на него, разрываясь между надеждой и недоверием — это не имеет значения. Всё равно это больно. Му Цин задается вопросом, является ли это холодным утешением или он пересек тонкую грань, перейдя в верную жестокость. Вот что Му Цин не говорит ему: ты будешь носить серебро земли своей матери; ты рассыплешь бабочек по этим землям, и они принесут тебе вид каждого драгоценного заката, каждого нежного цветка, росы горного дерева. И когда твой ятаган устанет проливать кровь, ты будешь использовать его для нарезки капусты. Вечером в кастрюле будет суп, и ты познаешь достаточно мира, чтобы представить себя живущим в нем.***
На этот раз он собирается с силами и направляется к палатке Его Высочества. Фэн Синь уже там, и его загорелое, красивое лицо скривилось в хмуром выражении. Му Цин отводит от него взгляд и смотрит прямо в расширенные, уставшие глаза Се Ляня. — Ребенок, которого ты спас, здесь, — говорит Му Цин. Когда Се Лянь моргнул, Му Цин продолжает: — Мальчик, который упал во время процессии. Мальчик, которому ты сказал жить для тебя… — О! Мальчик, который имел потенциал в фехтовании на саблях! — говорит Се Лянь, озаряясь. Легко увидеть, какую преданность он вызывает; несколькими простыми словами он посвящает ребенка в рыцари. Завтра он дарует солдатам на передовой благословение на всю жизнь. Му Цин никогда не обладал такой же произвольной грацией, ведь его щедрость была дешевой, обычной, практичной и притупленной использованием. — Он тот, кто… молод, — неуклюже закончил Фэн Синь. Глаза Се Ляня засияли. — О, он здесь, да? Я пойду к нему сейчас же! Се Лянь спешит надеть носки. Это нетрудно узнать, его ненасытное, возбуждающее желание. Му Цин охватывает волна нежности и столь же опустошающая, неопределенная форма горя — это не его Се Лянь. Это больше не его Се Лянь; его Се Лянь — это невыносимая легкость, свобода блуждать, исцелять и быть исцеленным в свою очередь. Его Се Лянь страдал и любил. Этот Се Лянь будет страдать и любить. Нет ничего более равноценного. Му Цин стоит неподвижно, как солнечные часы между убывающими тенями. — Му Цин? — говорит Его Высочество, останавливаясь на том, что, должно быть, является непостижимой, открытой раной на его лице. — Да, Ваше Высочество, — отвечает Му Цин. Фэн Синь хмурится на него из-за спины Его Высочества. Этого достаточно.***
Он не успевает встретиться с Хон Хон-эром. Когда Его Высочество выходит из палатки, их охватывает рев рогов: внезапная, жестокая стычка разгорается по бокам лагеря. В разгаре насилия с божественной точностью сыплются стрелы. Хон Хон-эр погибает. Это не его битва.***
— Вставай, — говорит Му Цин. Хон Хон-эр гневно смотрит на него, но быстро встает на ноги, с мечом в руке. Му Цин кивает. — Ты стал быстрее, но слишком полагаешься на правый глаз, — говорит Му Цин. — Это делает твою левую сторону уязвимой. Хон Хон-эр не перестает гневно смотреть, сжимая рукоять армейского меча добела. — Еще раз.***
Он парирует стрелу. Му Цин отводит взгляд — его высокомерие. Меч пронзает Хон Хон-эр.***
— Это сабля, — заявляет Му Цин, ломая пополам стандартный меч Хон Хон-эру. — Возьми.***
Хон Хон-эр быстр на ногах, его гибкое тело проскакивает между громоздкими доспехами. Он оказывается придавленным под боевым конем, но не выпускает из рук старую саблю Му Цина.***
— Держись ближе ко мне, — говорит Му Цин, и оба понимают, что это невозможно. — Используй меня. Ты не захочешь умереть раньше меня. В конце концов он находит Хон Хон-эра, пронзенного копьем. Его убийца лежит рядом, полностью раздавленный. Му Цин задерживает дыхание, удерживая вдох в полости грудной клетки. Он отворачивается — к другой битве, другому телу, другому повторению той же бессмысленной бойни.***
— Не смотри, Цин-эр, — сказала его мать, прижимая его к своему жесткому фартуку. Но он видел достаточно — почерневшие синяки на лодыжках отца, длинные тяжелые цепи, волочившиеся по полу, струйку гнилых фруктов, стекавшую по его пятнистому икру. Толпа сошла с ума от возмущения, воя и свистя, жаждущая унизить. Проходящее развлечение. Му Цин отвернулся, посмотрел вниз по переулку, в котором они прятались, на клочки бумаги, разбросанные по грязи. Он слышал всё: слышал рыдания матери, слышал звук ржавчины, вынимаемого из ножен клинка. Толпа скандировала, поднялась, загорелась; неразличимая, громогласная, как будто небо действительно разорвалось, чтобы вынести свой приговор. — Не смотри, Цин-эр, пожалуйста, не смотри… Мать прижала руку к его уху, притянула его к себе. Ее слезы лились на него, и они оставались так, пока он не почувствовал только пыльный, землистый запах трав и сушеных цветов, спрятанных в ее фартуке. Даже позже он никогда не смотрел. Как будто его глаза знали, как избежать этого конкретного места городской стены, как будто его горло знало, когда пересыхать, когда он приближался, как будто его грудь каждый раз сжимала невидимая рука какого-то милосердного духа. Даже когда им вернули череп его отца, небрежно завернутый в ткань, даже когда Му Цин помогал копать мягкую землю, чтобы положить его голову на примерном расстоянии от остальной части тела. Даже когда его вес, контуры сломанных костей были ощутимы сквозь тонкую ткань. Может быть, это искупление. Может быть, это то, что жизнь делает с таким человеком, как он. Он зацепляет большим пальцем неглубокую, желтоватую рану на боку, чувствует тонкий разрыв полузажившей кожи и смертельную волну боли, жгучую красную под ней.***
— Вот так нужно перевязывать рану, — говорит Му Цин, накладывая марлю на бок. — Помоги мне. Пощупай здесь, где растяжка. Хон Хон-эр смотрит широко раскрытыми глазами, осторожно и с презрением. Му Цин слишком часто видел это напряженное выражение лица. Оно характерно для самых молодых жертв Сяньлэ — наследие бедности. Если он берет зеркало, оно всегда находится недалеко от него. Хон Хон-эр прижимает руку к плечу Му Цина, удерживая повязку на месте. Му Цин обматывает рулон вокруг себя, поднимая его по спине так высоко, как только может дотянуться рукой. — Возьми его, — говорит Му Цин. — И передай мне вперед. Хон Хон-эр следует его указанию. — Ты должен быть тверже. Сильнее. Да. Но не слишком — найди баланс. Не нужно ограничивать кровообращение, но повязка должна держаться. Чувствуешь натяжение? Рука Хон Хон-эра следует за его рукой. — Да. — Хорошо. Так и должно быть, — глаза Му Цина скользят к свободным повязкам вокруг его головы. Он не предлагает перевязать его заново. — Чистые повязки, всегда, где можно. Му Цин заправляет конец на место. Он задвигает окровавленную миску дальше под кровать. Хон Хон-эр молчит, пока Му Цин надевает одежду. — Ты сказал, что научишь меня сражаться, — обвиняет Хон Хон-эр, но в его голосе нет враждебности. Му Цин пожимает плечами — это иронично, резко, но в то же время это самое мягкое проявление неповиновения. — Я сказал, что научу тебя выживать.***
Белый цвет кости сначала становится серым, затем серебристым, а потом чернеет от копоти. Иллюзия драгоценного, непробиваемого металла. Плоть проще — она плавится и обугливается, неотделимая от ткани. Хон Хон-эр умирает со стрелой в груди. Его глаза широко раскрыты, снова потрясенные истинной ответственностью за свою смертность. Это красный дуб, грубо обтесанный, с расколом на конце. Му Цин поднимает свою старую саблю, отброшенную на несколько метров, и кладет ее рядом с Хон Хон-эром. Он подходит, чтобы закрыть глаза Хон Хон-эра, и… — Хм, — пальцы Му Цина счищают грязь с марли, натянутой на лицо Хон Хон-эра. — Не так уж и плохо. В жару своего двадцатого лета, в удушающем следе своей сорок девятой катастрофы, Му Цин чувствует дождь — теплый, прерывистый и мокрый. Он позволяет ему падать с тяжестью своих воспоминаний, давно забытых имён. Хон Хон-эр не умирает снова.
