Весь в любви (18+)

— Ты же не серьёзно? — недоверчиво глядя на надменно-утомлённое и всё равно безбожно красивое лицо Ким Сокджина, спросил Чимин. — Ты не можешь со мной так поступить! Я в середине того года уже взял Чхве и Чона с юридического, они вымотали мне все нервы, а потом всё равно сбежали в театральный кружок! И теперь ты снова даёшь мне первокуров? — Я делаю, что могу, Пак, — негромко, чуть скрипуче ответил Сокджин. — Ты сказал, что зашиваешься в своей редакции — я нашёл тебе желающих. Нормальные беты, спокойные и дружелюбные… — До тошноты дружелюбные! — едва сдерживая бешенство, отозвался Чимин. — Улыбаются как два дебила… — Побойся бога, Пак! — осерчал Сокджин. — Я прислал к тебе людей, способных выдержать твой нестабильный нрав и готовых работать за твою улыбку и доброе слово! А ты нос воротишь и непонятно чем недоволен! — Понятно, чем я недоволен! — оскалился Чимин. — Я недоволен тем, что всех малолеток, которые приходят в студкомитет, ты прогоняешь через мою редакцию! И так — все два года, что меня припёрли к стене и вручили ключи от сто шестой! Сокджин всплеснул руками, и Чимин не мог не подумать, что даже этот вполне искренний жест получается у Ким Сокджина, звезды музыкального факультета, немного манерно-художественным. — Да как ты смеешь жаловаться! — А вот голос старшего омеги звучал очень даже зло, и в нём, как и всегда в этом случае, проглянул фальцетик. — У твоей редколлегии — у единственных! — есть своя студия! И кто тебе выбил эту сто шестую? Я! Щенок неблагодарный! — Да я бы ручки твои наманикюренные целовал за это, — драматически вскинул голову Чимин, — если бы ты в эту мою студию не пригонял силой каждый триместр недоделышей, которые и говорят-то на корейском с трудом — не то что пишут! А только я научу их хоть чему-то — они или сами сбегают, или ты их забираешь! Дай мне хоть раз нормального возраста помощников! — И какой же возраст, по-твоему, нормальный? — надулся Сокджин. — Еже-ей, Пак Чимин, ты и сам не знаешь, чего хочешь! — Я хочу в помощники того, кто употребляет выражения «побойся бога» и «еже-ей» и понимает хоть одну шутку про «Теорию большого взрыва»! — пробурчал Чимин и съёжился под тут же загоревшимся праведным гневом взглядом Сокджина. — Чего? Это был комплимент. — Сука ты, Пак Чимин, — тяжело вздохнув, убеждённо сказал Сокджин, и у Чимина глаза полезли на лоб: чтобы красавчик и солнышко всея универа Ким Сокджин матерился — к такому его жизнь не готовила. — Нет, серьёзно! Можно подумать, у меня есть выбор! Да будет тебе известно, что обычно я посылаю к тебе лучших из того, что приходит ко мне! А кто к тебе пойдёт? Четвёртый курс? Ага, сейчас! У нас у всех такая запара, какая тебе и не снилась! Ты же сам стонал, что руководство совсем сказилось и требует выхода твоего «Студхронолога» после каждого мероприятия. Год едва успел начаться — а их столько, словно на учёбу уже всем глубоко фиолетово! Я что, не понимаю? Для тебя же стараюсь! Прислал к тебе целых двоих — и каких! Во-первых, они были самыми симпатичными, — начал он загибать пальцами, а на насмешливое фырканье Чимина только поморщился: — Вот только не надо отрицать очевидное! Ким Тэхён уже на посвяте стал негласным победителем конкурса красоты среди первокуров универа. Чон Чонгук уже звезда своего курса, на него вешаются все — и альфы, и омеги, и такие же беты. Но они пришли и сами — вдумайся в эти слова, Пак! — сами захотели к тебе в редколлегию! А ты приходишь и имеешь наглость ебать мне мозги! — Фи, мон шер, — негромко, с осуждающей миной пробормотал Чимин, — чего тебя так несёт. Что будет, если его замороженное величество Ким Намджун узнает, что его прекрасная нежная розочка разоряется тут, как пьяный бомж в подворотне? — Кто тут без меня моё имя склоняет? — послышался за спиной Чимина негромкий и обманчиво мягкий баритон, и тот, не поворачиваясь, закатил глаза. — Помяни — и появится, — пробухтел он. — И тебе добрый день, ласковый ты наш, — отнёсся к нему Намджун, не глядя, впрочем на него. Как и всегда, его взгляд был обращён только на Ким Сокджина, который при его появлении весь из себя выпрямился, сделал взгляд томным и начал чуть покусывать свои пухлые губы. — Джини, крошка Чими тебя обижает? — спросил Намджун. — Тебе нельзя… — Нет, нет, — торопливо и неожиданно испуганно перебил его Сокджин, тревожно косясь на Чимина, у которого лицо перекосило от слов Намджуна. — Всё в порядке, а Пак сейчас скажет мне спасибо за прекрасных стажёров и свалит нах… на своё привычное место. Намджун уже был около него. Не обращая никакого внимания на злобно зашипевшего Чимина, он обнял Джина и закрыл его спиной от младшего. По сравнению с высоким и широкоплечим альфой Ким Намджуном Чимин выглядел взъерошенным злобненьким воробушком, так что он лишь фыркнул, показал спине Намджуна средний палец и пулей вылетел из крохотного чулана, который Сокджин сделал своим персональным кабинетом, буржуй несчастный. В коридоре Чимин остановился, тяжело выдохнул, взъерошил свои мягкие волосы и решительно тряхнул головой. «Как только первый раз накосячат — выгоню нахрен! — решил он. — Буду посылать их на самые скучные мероприятия — авось сами свалят. Уж лучше один буду тянуть, тогда хоть можно будет отговариваться нехваткой людей, чем вот так: опять научить чему-то, а потом услышать, что в театральном кружке больше славы, а в спортивном можно получить официальное разрешение прогуливать лекции без последствий. Суки! И предатели все как один!»

***

Выгонять, однако, как назло было не за что. — Вы присланы сюда с одной целью: помогать мне всеми имеющимися у вас талантами, — сурово сказал Чимин на первой же их основательной встрече, на которую Тэхён и Чонгук явились раньше его самого и выглядели так, словно принаряжались для этого. — Надеюсь, что языком вы не только непотребства совершаете, словесные и физические, но и пользу какую-то газете принести можете. Врать не будем: он хотел их смутить, но они лишь светло улыбнулись — оба — и синхронно кивнули. А Чимин чуть не схлопотал внеочередной сердечный удар от того, какими всё-таки очаровашками они были оба на самом деле. Ким Тэхён имел лицо айдола, улыбку именинника-трёхлетки и гибкое, стройное и сильное тело спортивного гимнаста с семилетним стажем. Он разговаривал мягким, тёплым голосом, который очаровывал любого, кто его слышал, и теперь, благодаря ему, их троих без проблем пропускали на все репетиции и тренировки, куда раньше очень неохотно пускали посторонних, особенно журналистов, пусть и местной студенческой газеты. — Можно мы будем называть вас хён, редактор Пак? — негромко и как-то до дрожи ласково спросил Тэхён на первой же их встрече, вежливо кланяясь. — Вот так сразу? — высокомерно выгнул бровь Чимин. — Но ведь мы же будем теперь часто видеться, — вступил второй стажёр, Чон Чонгук. — Почему же сразу не сделать общение более комфортным? И на языке у Чимина вертелось много слов, матерных и разных, чтобы высказать своё «фи» такому фамильярному тону и отношению, но потом Чонгук улыбнулся своей фирменной улыбкой — светлой и по-детски искренней, приоткрывавшей два передних зуба и делавшей его похожим на зайку на пасхальной открытке, и Чимин просто махнул рукой: ну, не последний же он мудак, чтобы материть дитятю. — Только не при других, — буркнул он, сдаваясь. — При других: Пак-сонбэ, ясно? — Да, хён, — негромко и очень сердечно отозвался Тэхён и вдруг придвинулся. Они сидели за небольшим столом в той самой «студии» — небольшой аудитории, откуда вынесли учебную мебель и поставили пару старых, но неплохо ещё пахавших компьютеров, копировальную технику и принтеры, а также круглый стол и несколько стульев. — А в честь того, что мы становимся командой, можно мы тебя угостим, хён? — Тэхён искательно улыбнулся и чуть приподнял брови, ожидая ответа. — Нет, нельзя, — несколько растерянно и оттого сердито сказал Чимин, внезапно чувствуя себя немного смущённым. — Я старший, так что если ты хотел намекнуть на то, что я должен вас угостить… — Ни в коем случае, — возразил Чонгук, пододвигаясь с другой стороны, и чуть нахмурился. — Мы хотим тебя угостить, хён. Именно так. — Нет уж, — упёрся Чимин и потёр лоб. — Ладно, давайте доделаем выпуск о подготовке к юбилею универа, и я свожу вас поесть в своё любимое место. Стажёры переглянулись и кивнули, но, кажется, были не очень довольны. Что было, конечно, в высшей степени странно. Чимину, впрочем, некогда было разбираться в этих странностях. У него горели сроки по всем фронтам, да ещё и препод по истории Кореи снова перенёс лекцию чёрт знает на какое время, ломая всё расписание, которое Чимин выстраивал на неделю и в котором давно не было свободных мест. Кроме того в сульчибе, где он подрабатывал, снова уволился мойщик и Чиминова помощника забрали на мойку, так что он теперь выматывался больше прежнего и не высыпался катастрофически. Ну, и, само собой, у него уже была куча сообщений от деканатов нескольких факультетов о мероприятиях, которые нужно было кровь из носа осветить или прорекламировать в универской газете в самое ближайшее вчера. В общем, у него было слишком много проблем, чтобы обращать внимание на выкрутасы двоих бет-стажёров, которые, тем не менее, как-то незаметно стали занимать в его жизни достаточно большое место. И он быстро к этому привык. Более того, привык легко и с удовольствием, так как — чего греха таить? — к хорошему привыкаешь быстро. Например, к тому, что теперь на самом деле все заботы о газете можно было честно поделить на троих. Пропустить, допустим, какой-нибудь грёбаный волейбольный матч, на котором присутствовал «сам проректор!» — и не волноваться, что огребёшь от Сокджина, так как успел позвонить некоему Чон Чонгуку, другу всех спортиков универа, и тот без проблем пришёл к концу мероприятия, сделал сносные фотки, сам сфоткался почтительно улыбающимся рядом с «самим проректором!» — и вот тебе, пожалуйста, Ким Сокджин, какие претензии? Твои стажёры жгут. Или, например, можно было нечаянно проспать после вчерашней тяжёлой смены в сульчибе встречу с каким-нибудь очередным депутатом, который приехал пообщаться с мОлодежью и пОдростками, будущими выпускниками-четверокурсниками, чтобы наставить их на путь истинный и подтянуть имиджевые хвосты. А всё почему? Потому что красавчик Ким Тэхён, даром что первокурсник, там с самого утра. И непонятно, как он туда попал, конечно, но главное, что его чудесный айфон с ним. И даже депутат, с его полсотни раз переделанным лицом, на фотках Тэхёна выглядит сносно, как и великолепный Ким Сокджин, пожимающий руку этому депутату, как и мрачный Ким Намджун, едва не скалящийся на этого депутата, пожимающего руку Ким Сокджину. В общем, жизнь, к вящему изумлению Чимина, заиграла новыми красками. А ведь это было ещё не всё… Тэхён не только смотрел на Чимина проникновенно и смущающе искренне, от чего у того порой бежали весьма неуместные мурашки, но и ненавязчиво и очень приятно ухаживал, объясняя это просто и убедительно тем, что хён — прекрасный омега, пусть и зверски самостоятельный, но всё же нуждающийся иногда в кое-какой помощи. Отгородить, например, прекрасного хёна в автобусе от толпы наседающих альф, которые косились на его симпатичную задницу и не обращали внимания на его воинственный и колючий взгляд. Или помочь донести технику для съёмки очередного интервью с какой-нибудь знаменитостью, которая согласилась посетить универ, чтобы поднять свои рейтинги среди молодёжи. Взять в столовой любимый хёнов кимпаб с редькой и говядиной, который разбирали в считанные минуты, а Чимин задерживался, выясняя в очередной раз отношения с кем-то из преподов. Ну, и так далее. Чонгук тоже отчаянно проявлял внимание и заботу, но немного по-другому. Он отчего-то рьяно взялся за откармливание Чимина. Родители у Чона были владельцами великолепной пельменной, так что в еде простой, сытной и вкусной он шикарно разбирался, и за три месяца сотрудничества вместе они исходили все заведения общепита в Сеуле. Кроме того он часто приносил измученному жизнью хёну кофе и к нему обязательно булочку или рожок с сахаром. — Ты меня откармливаешь, чтобы сожрать? — с набитым ртом бухтел Чимин, закатывая глаза от вкусноты подношения. — Почему сожрать? — смеялся Чонгук. — Так… поднадкусывать немножко… — И смотрел странно своими тёмными, как ночь, глазищами. Так что за эти три месяца Чимин успел забыть, что такое — невыполненное из-за нехватки времени задание ректората осветить то или иное событие. Ребята, кроме всего прочего, были на самом деле пишущими, у Чонгука был весьма цветистый язык, а Тэхён грешил излишней ироничностью, но Чимин быстро и умело правил их заметки, убирал лишнее, добавлял официоза, которым они иногда нарочито пренебрегали, и объяснял им основные правила выживания в той среде, в которую их занесла судьба. В частности, о допустимой степени лицемерия и борзости, придерживаясь которой журналист всё ещё остаётся журналистом, не превращаясь в журналюгу или безработного. Парни схватывали на лету, редко упрямились, а когда на них находило (особенно это было актуально для упрямого порой до упёртости Чонгука), Чимин находил нужные слова, то лаской, то властью добивался того, что ему было нужно. Ким Сокджин при встрече теперь на него смотрел с самодовольным укором и лишь льстивые и умильные взгляды Чимина и то, что он теперь поручения Сокджина выполнял безоговорочно, примиряло старшего с непокорным редактором. — Ты слышал, хён? Председатель студсовета Ким беременный! — Вот откуда ты это всё тащишь, Тэ, где ты всё это находишь?! — Да мне ребята с его фака сказали — видели в душе! — Ты ещё и с теми, кто в душе за омегами подглядывает, общаешься? Уровень твоей небрезгливости поражает! — Да нет, хён, я же не собираюсь писать об этом! Но сам факт! — Иди работай, Тэ, лучше принеси мне статью о проблемах с университетскими душевыми. — А что с ними не так? — Там холодно, как в аду! — Тебя не спросили, Гук, не вмешивайся! И да, где моя заметка о Днюхе туристического клуба? — Так я тебе на почту скинул, хён. — А, точно. И кстати, в аду очень жарко, Гук. Не путай. — Хорошо, хён, как скажешь, просто я там не был, поверю тебе на слово. — Ах, ты, засранец! — Ахаха, хён, а давай ты меня догонишь и выпорешь? И вот так — часто. Но всё это было скорее мило, чем зло, и больше смешило, чем бесило. Номера выходили регулярно, Чонгук умел ещё и технику чинить, а Тэхён мог просочиться даже на закрытое наглухо мероприятие, так как у него всюду были «свои люди», о которых он упоминал, поигрывая бровями и, посмеиваясь, отказывался называть их имена ревнивому Чонгуку. Кстати, что между ними, этими бетами, были за отношения, Чимин так до конца и не понимал. Вроде как и друзья, а вроде как и смотрят друг на друга так, что… Хотя иногда они и на Чимина так смотрели, причём оба, так что в конце концов он стал думать, что ему всё равно. Но тоже хотел бы знать, что там за источники у загадочного Тэхёна и чем он с ними расплачивается.

***

Перед Рождеством Чонгук и Тэхён пригласили хёна, разбитого тяжелейшей сессией, которая подобралась, как зима в декабре, — неожиданно, в чудесный ресторанчик на реке Хан. Он в очередной раз поворчал о том, что всё в их троице не как у людей, но с аппетитом поел всё, что они ему заказали, знатно выпил, отпуская себя и милостиво прощая себе два хвоста, которые так и не смог закрыть, и, разморенный, красный и счастливый, на спине Чонгука доехал до своей съёмной хатёнки в не самом благополучном, зато весьма дешёвом районе. — Ты здесь живёшь… — с вежливым интересом сказал Тэхён, оглядывая заплёванную подворотню и обшарпанную, слегка недоломанную местной шпаной лавочку. — Хён, ты же омега… Неужели не страшно? — Не… ик… страшно! — сонно отозвался певший всю дорогу песни, а теперь чего-то приунывший Чимин. — Но… ик… осенью тоскли… ик… во. Заходите! — Он широким жестом распахнул дверь крохотной двухкомнатной халупки с тонкими перегородками. — Не идите уж… ик… домой. Хер с ним, оставайтесь! — Так мы же просились, хён, — мягким, вкрадчивым голосом произнёс Тэхён, оказываясь совсем близко, рядом с плюхнувшимся на диван Чимином. — Но если ты настаиваешь… — Скажи, что ты настаиваешь, хён, — почти прошептал ему Чонгук, осторожно приобнимая его с другой стороны. Они были такие тёплые, так приятно пахли чем-то уютным и домашним, чем могло пахнуть только от бет, что Чимин счастливо улыбнулся и положил пьяную свою головушку на плечо Тэхёна. — Оста-а-ава-хаа-айтесь, — широко зевнул он. — Я это… настаива-а-ахаава-ю… — Как скажешь, хён… — Где твоя постель, хён? Я помогу лечь… — Тут холодно… Можно лечь рядом, хён? — Мы можем согреть тебя, только разреши… — Чёрт с вами… — сонно пробормотал Чимин, устраиваясь на очень удобной, широкой груди Чонгука. — Спите уже… — Нам будут сниться самые сладкие сны, хён… — Мы можем остаться здесь навсе… Сны Чимину в ту ночь и впрямь снились очень яркие и до ужаса ощутимые. Будто его гладили и нежили чьи-то руки. Ничего пошлого: по голове, по волосам, по шее и лицу — едва касаясь, пуская мурашки, а он всем своим голодным телом тянулся к этим прикосновениям. Секса у него не было очень давно. На самом деле в старшей школе он был тот ещё оторва, так как пытался свободой нрава компенсировать комплексы из-за невысокого роста и бедности одежды, но совсем в разнос не шёл. Однако опыта заимел немало, причём самого разного. Но в универе решил, без отношений не давать, и отношения случились, причём весьма бурные, только вот закончились они так, что больше не хотелось совсем ничего. В смысле отношений. Секса хотелось, но времени на него совсем не было, да и кандидатов так чтобы особо рядом не наблюдалось. Течки стали из-за загруженности скудными, так что он, помучившись пару дней, гордился тем, что выдерживает их и не срывается на поиски свободного члена. А вот сейчас течка была сильно не за горами, и Чимин почему-то прямо чувствовал, что в этот раз будет сложнее. Оставалось одно: молиться, чтобы она не случилась на Рождество или Новый год, так как он собирался ударно трудиться обе эти ночи на благо своего скудного финансового состояния. На следующее утро он проснулся один, на столе стоял завтрак, чайник был ещё тёплый, а записка, оставленная его парнями — так теперь он чаще всего их называл, не задумываясь о глубинных смыслах сказанного — гласила, что они убежали на курсы какие-то там, что страшно благодарны за прошлый вечер и желают любимому хёну счастливого Рождества. Любимый хён криво усмехнулся и смял записку. А потом тяжело вздохнул и, морщась от головной боли, полез за таблетками. Завтрак был вкусный: сырники — пышными, кимпаб — тугой и с большим количеством начинки, из того самого магазинчика, где Чимин обычно его и покупал. Он не помнил, чтобы рассказывал об этом парням, но — кто его упомнит, что он мог выболтать, будучи пьяным. Вообще от ночёвки двух бет в его квартирке остался лишь приятный аромат и лёгкие признаки поспешной уборки. Ах, да, ещё шампунь. У Чимина он накануне закончился, это он точно помнил, а теперь на полочке в ванной стоял полный флакон его любимого, с жасмином, и он благодарно думал о своих бетах, которые запомнили эту милую деталь его жизни. На Рождество он взял смену в шикарном ресторане в центре Сеула, где должны были праздновать какие-то богатеи, так что никакого доброго семейного праздника у него не намечалось. Денег на поездку в Пусан, к папе, не хватило: он почти всё, что мог заработать, отсылал младшему брату, который учился в Пусанском национальном университете. Это было совсем немного, но они всегда жили бедно, так что и папа, и брат ценили то, что делал для них Чимин. А он ценил, что они смогли послать его учиться в Сеул. Ну, и выкарабкивался, как мог — благо, природное шило в заднице во многом помогало. Любуясь на чужую радость, Чимин с удовольствием отработал свою смену в прекрасную в этом году Рождественскую ночь. Люди, словно на самом деле кто преобразил их, были добры и веселы, а ещё — очень щедры на чаевые, так что к утру, когда ресторан стали закрывать, на долю Чимина вышла солидная сумма. Он поблагодарил хозяина и товарищей, выразил готовность работать ещё, если понадобится дополнительный персонал, и, усталый до чёртиков, но полностью довольный жизнью, насвистывая вышел на улицу. Было промозгло и сыро, снег, падавший накануне, растаял почти полностью, так что месиво из его остатков и привычной грязи тяжко хлюпало под весьма ненадёжными кроссовками Чимина. Да, они были зимними, но лучшие времена их давно прошли. Благо, ехать было не так далеко, да и до дома потом идти — тоже. На самом деле он и сам в последнее время задумывался о том, что надо бы сменить жильё и выбрать райончик посимпатичнее, но где было найти время на поиски такой же недорогой, пусть чуть поменьше, но всё же достойной квартиры? Мы всегда платим дороже всего за то, на что у нас не хватало времени. И когда из глухой подворотни на Чимина выдвинулись две чуть пошатывающиеся фигуры, первое, о чём он подумал, — именно об этом. Что давно надо было отсюда валить. — Эй, красавчик! — ожидаемо окликнули его, когда он попытался быстро проскользнуть мимо. — Огоньку не найдётся? — Не курю, — буркнул Чимин, рвано вдохнул и понял, что перед ним двое альф. Правда, не сказать, чтобы могучих, так, шпана подзаборная, мелковозрастная, но всё-таки их было двое. — За-ай… — пьяно протянул один. — Ну, чего ты как маленький. Хотя ты такой маленький… Чимин отпрянул, когда парень резко приблизился и попытался ухватить его за рукав. — Маленький, но прыгучий! — удивился парень. — Мм, пахнешь приятно, омежка. А может, ты согреешь нас как-то иначе, раз огоньку у тебя нет? — А может, вы пойдёте своим путём? — обозлился Чимин, снова уворачиваясь. — Убрал руки! Отвали! — И он ударил по протянутой руке удивлённо ухмыляющегося парня. — Думаешь, я боюсь? — Какой смелый малыш! — с пьяным восхищением проговорил второй, и вдруг кинулся на Чимина, поймал его, пнул под колено и, когда тот от боли громко и отчаянно ахнул, стиснул ему руки, выкрутил их за спину и обхватил за горло, заставляя прогнуться. — А ну, Сик, обыщи его. Наверно, с ночной смены, при деньгах должен быть. Тут же жадные руки стали шарить у отчаянно выдирающегося Чимина по карманам. Альфа, что держал его, был сильным, он лишь фыркал и цокал на все его попытки вырваться, да придушивал сильнее, так, что стало на самом деле не хватать воздуха, и Чимин затих, позволяя себя уже откровенно лапать тому, кто его обыскивал. — А он ничего, приятный, — засмеялся альфа. — Смотри, мы сегодня и омежку поимеем, и будет, на что выпить. — И он потряс в воздухе тощей пачкой честно заработанных Чимином чаевых. — Только попробуйте, уроды, — прохрипел Чимин, изловчился и с размаху надавил ступнёй на ногу того, кто его держал. Альфа всхрапнул от боли, зашипел и, с силой толкнув Чимина вперёд, в руки второго, заплясал на одной ноге, матерясь от боли. — Ах ты ёбаный ты сучёныш, — зашипел второй, обхватывая Чимина одной рукой, а второй пытаясь быстро засунуть украденные деньги себе в карман. — Ну, мы же тебя без смазки, мы же тебя… И тут что-то долбануло его сзади, он громко ухнул, дёрнулся, выпустил тут же распластавшегося в снежном месиве Чимина и сел рядом, держась за голову. — Хён!.. — Тёплые руки подняли дрожащего от злости и страха омегу и поставили его на ноги. — О, боже, хён, что они… Они что-то сделали тебе? — И встревоженное, полное страха лицо Тэхёна выплыло из тумана перед глазами Чимина. — О, хён, не плачь! Пожалуйста! Да я… Лицо исчезло, и Чимин только сейчас понял, что слышит звуки настоящей яростной драки. Кто-то кому-то бил морду, рыча и невнятно матерясь, кто-то отбивался, слышался треск ткани и звуки глухих ударов. — Деньги! — забормотал Чимин, снова опускаясь на землю, так ноги внезапно отказались его держать. — Заберите у них мои деньги! — Деньги, сука! — Голос Чонгука был злым и холодным. — Живо все деньги из карманов. Что это? Вынимай, тварь, здесь больше нет ничего твоего. И это. Да. А теперь пош-шёл нахер из этого двора! Увижу ещё раз — убью! — Хён, хён, поднимайся, давай, что ж ты сидишь в грязи… Вот так, давай, мы тебя… О, боже, Гук, у тебя кровь? — Не моя. Не отвлекайся. Давай, хён, на закорки. Помоги ему. Чимина по-прежнему не держали ноги, внезапно его начало колотить так, что он вцепился в шею Чонгука изо всех сил. Но тот лишь крякнул и потащил его к подъезду, а Тэхён шёл рядом, придерживая Чимина под локоть. Тот вжался в Чонгука и, не попадая зубом на зуб, бормотал: — Холодно мне… домой хочу… домой меня… пожалуйста… — Да, да, — ворковал рядом перепуганным голубем Тэхён, — мы идём. Мы тут приехали поздравить, а тебя нет, хён. Ну, мы у тебя похозяйничали, ты ведь не будешь в обиде… Хорошо, я в окно увидел, как эти два урода тебя зажимают… Я завтра же тебе найду другую квартиру, хён, даже не думай ничего говорить. А Чимин и не думал. Его трясло, он стискивал в руках куртку Чонгука и прижимался к его шее лицом, жадно вдыхая знакомый и такой, оказывается, нужный аромат чего-то тёплого и уютного, домашнего. Такого, от чего будет теперь так трудно отвыкать…

***

Чимин стоял под душем, его колотило мощно, он всё никак не мог успокоиться. И не то чтобы он сильно испугался — вернее, он всё никак не мог до конца осознать, что именно произошло. Но смутные мысли о том, что с ним было бы, если бы не парни, уже вполне выстраивались в его голове в ужасающую картину. Никто не услышал бы его криков: народ крепко спал после рождественских возлияний, и даже местные бомжи были облагодетельствованы добрыми горожанами и спали пьяными в тепле своих подвалов. Его бы трахнули на двоих, обобрали бы — и он даже не смог бы толком их лиц разобрать на нервяке. От этих мыслей ему стало дурно, он пошатнулся и попытался уцепиться пальцами за скользкую мокрую стену. — Помогите!.. — шепнул он, чувствуя, как темнеет у него в глазах. — Хён… — словно издали, как сквозь вату, донеслось до него. — …быстрее… клади… хён, милый, пожалуйста… Болели ноги… Ужасно болели, натруженные за ночь, когда он не присел ни на минуту лишнюю, разбитые падением на землю, а потом, видимо и в душе… Ныла спина и тянуло в груди, всё ещё лихорадило тело, а голова была как в тумане, но он… был не один. Он лежал на чьей-то груди спиной, его обнимали горячие крепкие руки, они прижимали его к такому же горячему телу, и это было просто потрясающее ощущение — давно забытое… сладкое… А потом он почувствовал, как ему целуют колени. Да, он мог поклясться, что это были робкие нежные поцелуи… — Хватит, что ты творишь?.. — Я подую, чтобы небольно было… — Вижу я, как ты дуешь… — Он весь дрожит, Тэ, посмотри… весь дрожит… Руки, что обнимали его, стали крепче, а над ухом раздался тяжёлый вздох. — Хён, — прошептали ему, — пожалуйста, очнись… Давай нашатырь, Гук, видишь — не приходит в себя. — Да, я сейчас… — Не надо… — вяло прошептал Чимин и открыл глаза. — Какой там нашатырь… — Хён! — Радостное лицо Чонгука было, наверно, самой большой наградой Чимину за все муки этого дня. Хубэ сиял улыбкой, в глазах его светились какие-то искринки, и Чимин не сразу понял, что это огоньки от мерцающей на окне длинной гирлянды. Сам он квартиру не украшал, так как не планировал праздновать, но сейчас огоньки светились… и было так красиво, что он протянул руку и коснулся щеки Чонгука. Тот тут же схватил его кисть и прижался к ладони лицом. — Хён, — прошептал он, — мой хён, ты так нас напугал! — Напугал… — Чимин закрыл глаза и откинулся назад, а потом распахнул глаза, внезапно осознавая, что лежит на Тэхёне. Он дёрнулся было обернуться, и тут же застонал из-за обиженно хрустнувшего позвоночника. — Тише, тише, — ласково и мягко засмеялся Тэхён, дыша теплом ему в ухо, от чего по всему телу побежали искры. — Тише, ты весь дрожишь. — И неожиданно руки его заскользили по обнажённой груди Чимина, по его плечам, разминая и рождая во всём теле тягучую, сладкую истому. — Ты такой красивый, хён, но… Ты так устал… Пальцы Тэхёна вплелись в волосы на висках Чимина, стали осторожно сжимать ему голову, и Чимин выгнулся и застонал от удовольствия, разошедшегося по телу волной возбуждения. — Ах, хён, ты ведь позволишь?.. — Чонгук оказался прямо перед Чимином, и тот не сразу понял, что он сел между его ногами, беспомощно раскинутыми в стороны. — Всего лишь, чтобы тебя успокоить, ладно? Тёмные глаза беты, словно опожаренные искорками и плавящиеся неожиданным золотом в глубине зрачка, неотрывно смотрели в лицо медленно моргающему и тяжело дышащему Чимину, а ладони начали медленно, с силой, массировать ему голые ноги. Чимин задышал коротко и рвано, когда Чонгук поднялся руками ему почти до паха и стал мять верха бёдер, тереть и гладить влажную кожу, вроде бы просто помогая расслабиться, а вроде бы и… лаская… — Что вы… делаете… — пролепетал Чимин, и тут же прикрыл глаза и высоко ахнул, потому что Тэхён прикусил ему шею и стал осторожно щупать его грудь, чуть прищипывая твёрдые соски. — Помогаем, хён… — Губы Чонгука были так близко, что у Чимина перехватило дыхание: почему он раньше не замечал, как они красивы… — Не бойся, мы будем с тобой… очень нежны… сегодня… И Чонгук налёг на Чимина, приникнув к его губам жарким поцелуем. Его ладони обхватили хёнову задницу — тоже голую! — и он стал мягко толкаться в его пах своим. Чимин потерялся в ощущениях: их было слишком много! Тэхён лизал ему шею и довольно урчал большой кошкой, по-прежнему гладя его грудь и лаская соски, в то время как Чонгук вылизывал Чимину рот и тёрся о его тело своим — опять же обнажённым, на нём были только боксеры… кажется… Тэхён же был вроде как в штанах, но точно без футболки, так как спиной Чимин чувствовал все выпуклости его подкачанного торса. Они зажимали его с двух сторон, тёрлись об него, выцеловывали, вылизывали, и он думать забыл обо всём, что не касалось их ласковых рук, горячих губ и мокрых жадных языков. Желание разгорелось в нём так быстро, что он сам, первым, опустил руку на член Чонгука, покрытый тканью боксеров. Чонгук вздрогнул и оторвался от его губ, испуганно и виновато заглядывая ему в глаза. Чимин обхватил плотнее и, не отводя взгляда, стал мять налитую до железа плоть, от чего Чонгук прикусил губу и спросил срывающимся шёпотом: — Что ты делаешь, хён? Мы ведь только… приласкать чуть-чуть… Мы не хотели… А ты хочешь… хочешь… Его глаза закатились, и он низко и хрипло простонал, потому что Чимин надвинулся, чтобы было удобнее, сунул руку ему в боксеры, обхватил тугой и влажный член и начал откровенно дрочить ему. Тэхён позади него заурчал громче, прижался к нему сильнее, и его руки скользнули между их телами и накрыли член Чимина. Тот тут же откинулся ему на плечо и гортанно простонал, чувствуя, что накатывает. Чонгук схватился за его плечи, подаваясь вперёд тазом, задрожал, и Чимин, ощущая странное, лихое ликование, густо замешанное на подходящем к краю возбуждении, выгнулся ему навстречу, и через несколько движений кончил, вжимаясь затылком в плечо Тэхёна, но член Чонгука не выпустил, так что тот, низко и хрипло простонав, кончил вслед за ним. Ослабевший, Чимин опёрся было на Тэхёна, но тот не дал ему навалиться, выскользнул из-под него и коротко и властно позвал: — Гуки, иди сюда. Чонгук быстро поменялся с ним местами, потянул на себя Чимина, заставляя его раскинуть руки в стороны, и стал с наслаждением оглаживать распятое на нём тело. А Тэхён встал у постели и, не сводя с них горящего взгляда, начал медленно, словно в стриптизе, снимать штаны. От вида его плавных движений — как он расстёгивает ремень, вынимает его и отбрасывает, расстёгивает ширинку и тянет брюки вниз, обнажая мускулистые стройные бёдра и обнаруживая полное отсутствие белья, — у Чимина привстал снова. Да ещё и руки Чонгука выглаживали его, а губы и зубы ласкали ему шею. Так что, едва Тэхён снова надвинулся, Чимин уже сам раздвинул ноги. И с рваным стоном запрокинул голову, когда бета опустился между ними и стал вылизывать ему член. Он попытался ухватить Тэхёна за волосы, но Чонгук не дал. — Не надо, — прошептал он сходящему с ума от умелых ласк омеге, — не любит он этого. Пусть сам… Тэхён ускорился, насаживаясь грубее, и Чимин застонал в голос, громко и сладко, однако Чонгук вдруг накрыл ему рот ладонью и неожиданно крепко стиснул через грудь. А потом стал мягко подталкивать снизу бёдрами, потираясь о поясницу Чимина своим уже тоже полувставшим членом. А когда Чимин задышал тяжело и хрипло, Чонгук сунул ему в приоткрытый рот свои пальцы и прикусил под челюстью, задвигавшись под ним быстрее. — Ты такой мокрый, хён… — проурчал снизу Тэхён, выпрямляясь. — Ты позволишь мне… быть первым?.. Чимин лишь прикрыл глаза, продолжая усердно посасывать пальцы Чонгука. Тэхён поднял его ногу и, чуть повернув, раскрыл откровенно и пошло. Чимин и сам чувствовал, как из его дырки выхлюпывается смазка, и, если бы он мог хоть что-то соображать, ему было бы ужасно стыдно, но… Но глаза Тэхёна, рассматривавшего его задницу, горели таким восторгом, что в сердце Чимина запульсировало довольством, он подтянулся, завёл руки назад, обхватил шею Чонгука и выгнулся, подставляясь Тэхёну ещё откровеннее. Тот кинул на него горячий взгляд, обхватил его ногу, уложил её себе на плечо и вошёл в него. Чимин прикусил губу и глухо простонал: было не то чтобы больно, хотя у Тэхёна был большой, но очень полно, много, на грани. — Осторожнее… — выстонал он. — Медленнее, Тэ… — Да, сладкий… — И Тэхён, закрыв глаза, стал толкаться медленно, упорно, ритмично, так, как Чимину и хотелось. Чонгук коленом чуть приподнял его под спину, чтобы было удобнее, а сам стал себе дрочить, не сводя взгляда с мерно качающихся бёдер Тэхёна. Чимин откинул голову сильнее и, замычав от сладостно продирающей его по позвоночнику истомы, прикусил Чонгуку челюсть, и тот зарычал, но не дёрнулся, лишь ладонь его снова накрыла Чимину горло и чуть сжалась. Тэхён смотрел на них через полуприкрытые от удовольствия ресницы, взгляд его мерцал в огоньках гирлянды, и точно так же внутри Чимина всё мерцало и подрагивало от растекающегося по телу наслаждения. — Быстрей, — выдохнул он, прогибаясь, — о, быстрей!.. И Тэхён обхватил его бёдра плотнее, резко потянул на себя и перевернул, ставя в коленно-локтевую. Вошёл с силой, почти грубо, но Чимин лишь сладко замурлыкал, чувствуя, как ускоряется бета, как дышит он тяжело, готовый уже сдаться, как вкусно шлёпает он по горящим половинкам ладонями и снова и снова долбит истекающую соками задницу. И в это время Чонгук поднялся над Чимином на колени, потянул его за плечи и впился губами ему в губы. Они почти откровенно кусались, не в силах сдержать возбуждения, Чонгук дрочил себе и всхлипывал прямо в рот Чимину, а потом умоляюще прошептал: — Хён… можно?.. — Да-а! Член Чонгука был мощным, да и сунулся им в рот Чимину он грубовато, так как был на грани, но тот принял охотно, постарался двигаться в такт с Тэхёном, который вдалбливался уже с полной силой, низко и хрипло выстанывая что-то невнятное. Это было ужасно трудно, так что Чимин жалобно застонал, и Чонгук тут же вынул, резко провёл несколько раз по длине, и ароматная влага брызнула Чимину в лицо. И тут Тэхён надавил, вжимая его в постель головой, зашёлся в бешеной долбёжке и кончил с громким, страстным «Чи-и-им-м!» — которое, впрочем, Чимин едва ли осознавал, распластанный, расплавленный — сожжённый накрывшим его самого внезапным оргазмом.

***

— Охренеть, конечно… Чимин закрыл глаза и снова открыл их, надеясь перезагрузиться. Однако два совершенно голых тела по-прежнему лежали с двух сторон от него, причём оба блокировали ему пути отступления с этого грёбаного ложа преступных страстей: нога Чонгука лежала на его ногах, а рука Тэхёна обвивала за талию. И оба «соратника» похрапывали невыносимо сладко, а у чёртова Чонгука ещё и слюна текла на подушку. Чиминову, между прочим, подушку. Чимин медленно лёг обратно, и тут же Тэхён всхрапнул и силой подгрёб его под себя, заставив повернуться к себе спиной и обвив его любвеобильным спрутиком. — Ну, х-хён, — пробормотал невыносимый Ким, — так тепло с тобой… не уходи… — И снова засопел. Чонгук, чья нога оказалась не у дел, даже не двинулся, но когда Чимин прищурился, глядя на него с невольно близкого расстояния, бета вдруг медленно приоткрыл глаза, сонно моргнул, и его губы вяло расплылись в знакомой до боли улыбке. — Любимый… — пролепетал он. — …хён… Как хорошо… — Тёмные очи сомкнулись, а вот улыбка ещё какое-то время мерцала на обкусанных (возможно, даже самим Чимином) губах. — Гук, — тихо позвал Чимин. — Эй, слышишь? — И он, осторожно приподняв руку, пошлёпал Чонгука по щеке. Но тот лишь несколько раз жалобно хныкнул, поймал эту руку, уложил себе на щёку и плотнее закрыл глаза, переходя на ровное, младенчески спокойное дыхание. «Ладно, — подумал Чимин, — раз и во сне вы меня узнаёте, раз не ушли в этот раз… — И он мягко стал поглаживать щёку Чонгука. — Вы ведь мне тоже давно… мм… небезразличны. А дальше… Будь что будет. Сейчас рядом с вами так охрененно, что… — Он осторожно потянулся в руках Тэхёна, с тайным удовольствием ощущая, как тут же чуть сжал его бета, словно боялся упустить. — И пусть уже не будет так легко, как раньше, пусть. Даже чтобы один раз почувствовать то, что было этой ночью, — что я тону в вашей страсти — это того стоило». Он закрыл глаза и полностью расслабился. Ему было тепло, ему было уютно, и больше он не дрожал от страха. И в голове было пусто-пусто. И так хорошо…