Осенняя хандра

На самом деле, Чимин бы посмеялся. Если бы услышал все эти мысли Хосока. Просто веселился  бы потом весь вечер и подкалывал. Наверное, поэтому никогда о них не узнает. Ну, потому что странно взрослому мужику через пять минут после того, как за Чимином закрылась дверь, написать ему «Я скучаю по тебе». Тем более, мужику, который до последнего выебывался и делал вид, что вообще забыл, что Чимин уезжает. На неделю. В другую страну. Не куда-нибудь в Пусан, куда можно, при желании, прыгнув в машину, домчать за каких-то шесть часов. Даже не на Чеджу. В другую страну. Через океан, даже через несколько. И это, блять, невыносимо. Хосок уговаривает себя всеми доводами, которые может только придумать или нагуглить. И что работа есть работа. И что контракт есть контракт. И что огромные деньжищи сами себя не заработают. И что мечта перебраться в Америку, где можно, наконец, будет самим устанавливать правила собственной жизни, приближается с каждой такой чиминой или его поездкой. И что для отношений даже полезно вот так друг от друга отдохнуть. Хосок старается. А оно все равно скучается – хоть волком вой. Прошло уже пятнадцать минут, как за Чимином захлопнулась дверь. Как его маленькие детские пальчики сложились в привычную букву V на прощание. Как, увидев на одном из этих пальцев след от ожога, Хосок пообещал самому себе выбросить старый тостер, который покушается на здоровье Чимина, и купить новый, потому что сколько можно. И Хосоку крайне необходимо прямо сейчас написать ему и спросить, не болит ли ожог, но он садится в кресло и сжимает ладони, утыкая их сомкнутыми пальцами в свой живот. Потому что, кажется, это острое чувство скучания рождается где-то в животе. Можно, в принципе, себя чем-то занять, чем-то отвлечь. Об этом Хосоку сообщает Намджун, заходя на чай после репетиции. В это время, Хосок мысленно отмечает, Чимин уже садится в самолет. Намджун еще сообщает, что у Хосока нет ни одной чистой тарелки. Ложки есть, но это тоже ненадолго. Намджун еще тычет пальцами в гору немытой посуды в раковине, а потом сам принимается загружать ее в посудомойку, потому что Хосок слушает его внимательно, даже кивает, но взгляд его где-то не здесь — в черном небе над Сеулом, куда сейчас взмывает тяжелый серебряный самолет. Смешной Намджун, он думает, что, показав Хосоку, как пользоваться сайтом flightradar, он делает благое дело — помогает другу успокоиться. На самом деле, друг не просто не успокаивается — он влипает в экран телефона, следя за передвижением золотого самолетика и представляя, как Чимин засыпает, прислонившись к шторке иллюминатора. Потом вспоминает о воротнике-подушке, которую Хосок сунул ему в сумку в последнюю минуту, улыбается и достает из сумки. И уже теперь устраивается поудобнее. Но засыпает не сразу — смотрит с мягкой и немного грустной улыбкой в ночную темень за стеклом иллюминатора, как будто пытаясь разглядеть там, внизу, Хосока. С такой же улыбкой, уже на пороге, он просил Хосока обязательно полить его замиокулькас. Хосок подскакивает на кровати и несется в кухню, где на тумбочке в кувшине — специально отстоянная вода, предназначенная для капризного пафосного зеленого растения, которое так любит Чимин и так недолюбливает Хосок. По мнению Чимина, это потому что они слишком похожи друг с другом — замиокулькас и Хосок, обоих надо поливать по настроению и терпеть капризы, потому что оно того стоит. Хосок поливает капризный цветок и почти любит его в этот момент – так от него веет, пахнет Чимином. Хосок возвращается в спальню и замечает, как меняются привычные комнаты, когда ты в них один. Каким большим и пустым кажется диван, в котором раньше на двоих не хватало места — приходилось толкаться и складывать ноги друг на друга. Каким странным и ненужным кажется телевизор. Каким холодным кажется свет любимого торшера. Неужели это все и раньше таким было, просто сейчас выглядит иначе? — Мы можем выбраться куда-нибудь за город, — предлагает Намджун уже на пороге, но, видя на лице Хосока острое нежелание менять собственный сплин на что бы то ни было, уходит, коротко кивнув и взяв обещание звонить, если передумает. Хосок скучает по Чимину как по тому, что всегда было с ним, под его кожей, в его крови, а теперь вдруг не стало. И это ведь не впервые они расстаются, и когда-то в жизни Хосока вообще Чимина не было. Но что-то такое случилось после армии, что-то произошло, и какие-то гормоны в теле Хосока стали работать совершенно иначе. Пожалуй, Хосок напишет Чимину сообщение. Просто короткое: «Я скучаю». Чимин приземлится и прочитает. И посмеется, потому что договаривались же… не скучать… Хосок еще посмеялся тогда, сказал: «Сам же первый не выдержишь, напишешь, что скучаешь…». А теперь вон, какая штука. Легко сказать. Не скучать. Если оно как-то… самопроизвольно… Хосок решает сделать что-то, что они всегда делали вместе с Чимином, и от этого, может быть, будет легче. К примеру, они вместе вытаскивали Сокджина из-за компьютера погулять. Вытащить Сокджина в одиночку оказывается той еще задачей. Старший хён на то и старший, чтобы класть хрен на всё, что ему говорят младшие. С Чимином этот номер не прокатывал, а вот Хосок оказывается слабохарактерным. В итоге он сидит с крайне жалким видом на диване в гостиной Джина и, кроме как канючить, другого способа воздействия на хёна не видит. — Ну будь человеком! Может, я скучаю по Чимину и мне надо просто хоть как-то отвлечься, а ты! — этот крик отчаянья, кстати, срабатывает. Сокджин молча поднимается с кресла, снимает с вешалки пальто и кивает Хосоку на дверь: мол, пойдем. Они бредут по желто-коричневой аллее парка университета Хансон, и Хосок думает, что осень потому такая уютная, что в ней много вот этого желтого цвета-света, который все делает домашним. Он трогает лапу туи, в которой запутались дождевые капли, и лапа благодарно обдает его желтыми от отражающегося закатного солнца брызгами. — Я пробую мыслить логично, — начинает Хосок, когда молчание с Сокджином затягивается. — Не могут же люди всегда быть рядом? Всегда быть вместе не могут же люди? Они же не сиамские близнецы, у каждого — свои дела, интересы… — Любовь не запихивается в логику, — качает головой Сокджин. — Ты уже достаточно взрослый, чтобы об этом догадываться. Намджуни сейчас сказал бы тебе, что любовь запросто обесценивает любые высокие цели служения человечеству, потому что она сама и есть — высокая цель. Но я не такой умный, как Намджуни, поэтому просто не советую тебе включать логику для того, чтобы разобраться в своих чувствах. Логика нужна для инвестиций и проектирования космических кораблей, чувства – за ее пределами, иначе о них не писали бы столько стихов. Хосок возвращается домой и долго уговаривает себя войти в квартиру: ему все кажется, что чего-то не хватает. Кого-то. Ему все кажется, что чего-то не достает, чтобы это шаг через порог стал возможным. В квартире его ждет Юнги, у которого есть код от двери. И Юнги в такие моменты способен помочь, только если в настроении. — Да, блять, ты и оглянуться не успеешь, как пройдет эта неделя и Чимин вернется! — уверяет его Юнги, вороша в холодильнике продукты в поисках банки пива. — Во сколько он приземляется? Чимин приземляется рано утром, когда Хосок, наверняка, будет спать, учитывая, что вот уже три ночи, а они с Юнги уже два раза сходили за дополнительным пивом. Хосок страдает и по этому поводу тоже, о чем Юнги и рассказывает. И Юнги встает и собирается домой, потому что «слушать это больше просто невыносимо» – прямая цитата. — Мне жалко, понимаешь, жалко терять эти блядские семь дней, потому что жизнь, она уходит, просто семимильными, вся эта прекрасная жизнь уходит, а вместе с жизнью уходит и самое прекрасное, что есть в ней — Чимин! Уходят глаза эти его смеющиеся, уходят его губы, от которых взгляд невозможно отвести, уходит изгиб его шеи и то, как он иногда что-то шепчет во сне, когда ему снятся кошмары! Уходит его голос, который так и не повзрослел, уходят его ресницы и упрямая прядь на затылке, которая почему-то всегда выбивается вихром! Уходит, понимаешь, его взгляд исподлобья, когда что-то не получается, но он точно знает, что в итоге получится. Уходят его крохотные мягкие пальчики на руках и на ногах, и мизинчики… тоже… уходят… А я тут сижу… И просто даю всему этому уйти. Все это Хосок выпаливает в спину Юнги (хотя он-то тут при чем?) и, кажется, начинает просто плакать. Понимая, что он, наверное, не первый и не последний, который так скучает, уверенный, что именно его тоска — самая страшная, самая сильная, и что вот именно он, вполне вероятно, не сможет ее пережить. — Не думаешь, что это у тебя просто осенняя хандра? — Юнги как будто хочет удостовериться, что вся эта тоска в глазах Хосока – не фальшивая. Хосок разводит руками и утыкается горячим лбом в холодное оконное стекло. — Ладно, — Юнги круто разворачивается на пороге. — Только один раз. И пообещай, что никому об этом не расскажешь и больше никогда меня об этом не попросишь. — О чем? — уточняет Хосок, и его глаза расширяются, когда он видит, как Юнги шагает к нему вплотную, совсем-совсем близко, как будто собирается его поцеловать. У Хосока настоящая паника, такая, когда потеют корни волос, а Юнги снимает с вешалки пальто и шарф и аккуратно напяливает на Хосока. — Об этом, — говорит он хрипло, обвивает руками хосокову талию, резко тянет на себя и как будто вздергивает куда-то вверх. Хосок, от неожиданности закрывший глаза, так же поспешно распахивает их, когда понимает, что пол слишком долго не возвращается под ноги. Он смотрит вниз и видит картину, которую, наверное, прямо сейчас видит и Чимин тоже — проплывающие где-то внизу извивающиеся тесемочки рек и белые кляксы горных вершин. Проплывающие так быстро, что самолеты, совершенно точно, с такой скоростью не летают. Он открывает рот, чтобы спросить у Юнги, какого, собственно, хера происходит, но лица Юнги в этой небесной темени не разглядеть, а скоро снизу начинает слепить огнями прожекторов и вывесок. Глаза слезятся, и Хосок прикрывает их буквально на секунду, чтобы распахнуть, почувствовав под ногами твердый пол. Он стоит перед дверью гостиничного номера, дверь распахивается, и удивленный Чимин улыбается во все щеки и прыгает, цепляясь руками за плечи Хосока. — Я прилетел следом, чтобы сказать, как скучаю по тебе, — шепчет Хосок ему прямо в губы. И просыпается. На диване посапывает свернувшийся в кошачий клубок Юнги. Из кухни доносится запах вчерашней пьянки. А с телефона звякает оповещение о входящем. «Я приземлился и наконец-то могу написать тебе, что очень скучал» — читает Хосок в окошке переписки, помеченном сердечком. «Мне снилось, что я приехал в отель, а там ты — прилетел следом за мной, чтобы сказать, что скучаешь». «Думал, ничего, семь дней пройдет совсем быстро, незаметно… А тут вон, какая штука». «ТЫ ХОТЯ БЫ СКУЧАЛ???». Тонкий осенний луч пробирается к лицу Хосока сквозь неплотно задернутые занавески, и дрожащие капельки в углах глаза становятся желтыми от отражающегося рассветного солнца.