главное вовремя высунуть

      сонхун после окончания школы стал реже бывать у сону, и это совсем-совсем грустно. не только потому что тискать своего омегу не на родительской кровати, а в окружении его плюшевых пухлых игрушек куда интереснее, но и потому что сонхун отвратительно сильно скучает по чаям в лисьей обители сону.       боже, сколько же у него чая!       сонхун не думал, что может полюбить что-то сильнее, чем запах тростникового сахара и ванильного мороженого, лениво забивающийся в нос каждый раз, когда сону стоит совсем близко, но этот чай…       сонхун продал бы свою хвостатую жопу и жопу джейка за то, как сону его заваривает. каждый раз напиток ощущается, словно ротовой оргазм. честно.       а ещё сону печёт печенье — каждый раз пробует с новой начинкой, и сонхун поклясться может, что идеальнее омеги не существует. и его белые волосы, и острые янтарные глаза, и нежные губы, и чудесные мягкие уши и хвост… сону на правах чистой полярной лисицы завоевал сердце сонхуна одним взглядом ещё в начальной школе. сонхун, путаясь между своими кроличьей и волчьей частями, не понимал, пугает его то, что он буквально запечатлился в сону (хоть такого и не существует), или интригует.       тогда он подошёл к сидящему в песочнице в белом платье лисёнку и протянул ладошку, потому что очень хотел подружиться. сону лишь фыркнул и продолжил лепить из песка кицунэ, так что знакомство пришлось отложить.       сону просто не хотел дружить — упорно дул губы, фыркал, складывал ручки на груди и смотрел исподлобья, а сонхуна, влюблённого по самые кончики стоячих кроличьих ушей, это расстраивало чуть ли не до слёз.       в итоге он, как и любой волк, всё же добился своего и заодно выяснил причину, почему сону так отчаянно его избегал. просто его подруге нравился сонхун, и сону, как хороший друг и порядочный омега, уже в восемь лет решил не отсвечивать.       с подругой, как вы понимаете, сону в итоге поссорился, и больше им с сонхуном ничего не мешало.       сонхун обожает ощущение крошечной ладошки сону в своей — она вечно чуть прохладная, как и полагается полярной лисе. и на первой дружеской прогулке, когда они держались за руки, сонхун так и сказал: “холодная”. сону улыбнулся совсем тепло и сжал его пальцы крепче. а на прощание чмокнул в щёку.       они держались за руки и в первый гон сонхуна, удачно совпавший с первой течкой сону. и чужие мягкие губы тогда были горячими, как в лихорадке — сонхун почти испугался, что сону сейчас взорвётся. благо всё обошлось.       они держались за руки и когда сону сильно болел — ему было тяжело дышать, и сонхун ночевал с ним в больнице, устроившись на стуле и уложив голову на одеяло. сжимал чужие пальцы и тёрся об них носом, будто пытаясь передать сону всё своё тепло и все свои силы.       они держались за руки и когда сонхун выпускался — сону тогда ревел так, будто его альфа умер, а не школу закончил. стоял в своей белой шубке, пускал слёзы и дрожащим шёпотом говорил, что сонхун в универе обязательно о нём забудет и вообще…       и вообще сейчас они тоже держатся за руки, и ничего сонхун не забыл, и сону, готовящийся к вступительным, никуда не делся. и не денется. было бы куда.       сонхун своё не отпустит.       — иди ко мне? — интонация совсем вопросительная, когда он хлопает себя по коленке, чтобы его полярная лиса залезла на него. а там…       сону сверкает глазами и пододвигает к сонхуну тарелку с печеньем.       — ты же сказал, что пришёл пить чай.       — это пятая кружка. ты хочешь, чтобы я лопнул? — сонхун расширяет глаза, но послушно берёт печенье и засовывает в чай. считает до трёх: раз… два…       — главное — вовремя высунуть, — авторитетно заявляет со смешком сону, и сонхун отвлекается на это. и без того мягкое печенье очень быстро распадается и отправляется кусочком плавать на дно кружки. сону звонко смеётся, пока сонхун чертыхается, — говорил же.       — сону-я… — бурчит сонхун, засовывая в рот то, что осталось от печенья, и резко тянет сону к себе на колени. целует — сону тут же слизывает крошки кончиком языка, — ты дразнишься.       — а ты ведёшься, — он легко забирается на сонхуна. белые атласные шортики плотно облегают ягодицы, а белый пушистый свитер ощущается, будто сону — настоящий песец, без капли человеческого. сонхун обнимает его за талию и прижимает ближе. сону довольно фырчит и чмокает ещё раз, мягче. обвивает руками плечи и проникновенно смотрит в глаза, — не уходи сегодня, хёни. пожалуйста.       и если до этого сонхун правда думал, что может уйти, то после такого грустного “пожалуйста” эта опция закрылась. сону не получается отказывать. просто физически не получается. и дело не только в том, что сонхун всё ещё боится, что каким-то образом у сону будет рецидив, нет, его омега будет жить вечно, сонхун в этом убеждён на все сто двести тысяч миллионов процентов. просто когда сону просит, лицо у него такое… убедительно нежное, что ли. сонхун обожает это лицо. сонхун обожает этого сону.       — хорошо, — соглашается он совсем легко, — будем смотреть фильм?       — да! — сону (к большому неудовольствию сонхуна) спрыгивает с колен и берёт с тумбочки пульт. заваливается обратно на диван, укладываясь и потираясь щекой о плечо сонхуна, — мы, кажется, хотели смотреть дальше “атаку титанов”?       сонхун кивает и приобнимает сону за плечи. наблюдает за чужими ляжками и довольно отмечает, что сону начал набирать вес после болезни. линии становятся мягче, нежнее, в них так и хочется впиться зубами и огладить языком. скоро сону станет ещё мягче и его ещё сильнее захочется искусать — уж сонхун об этом позаботится.       сону сосредоточенно щёлкает в поиске “атаки титанов”, а сонхун просто наслаждается тем, как смешивается в сону его ванильно-сахарный запах с кофейно-шоколадным — они недавно обновили метки, и теперь надышаться просто невозможно.       — я чувствую, что ты меня нюхаешь, — не отрываясь от экрана, фырчит с улыбкой сону. сонхун будто по команде зарывается носом в чужие белые волосы и вдыхает глубже. сону смеётся и обнимает сонхуна поперёк живота, а потом ставит на фон какую-то серию “атаки” и забирается обратно на своё место — на колени. тянет пальцами за подбородок и мокро чмокает в губы. сонхун откровенно кайфует и опускает ладони на чужую задницу, тут же забираясь пальцами под ткань шортиков. сону отрывается от поцелуя и красиво взмахивает белым хвостом, чтобы шлёпнуть по рукам, — куда это ты собрался, хуни?       сонхун прикусывает губу, чтобы не разулыбаться. он так соскучился по сону, хотя они виделись буквально три дня назад. всё же правду говорят, что лисицы — хуже наркотиков.       — потрогать свою лисичку. нельзя?       сону дует губы и окидывает сонхуна оценивающим взглядом. ёрзает, будто проверяя, и выбивает этим тяжёлый рваный вдох. кажется, остаётся полностью доволен — потому что на губах тут же расцветает хитренькая улыбочка.       — то есть ты пришёл ко мне впервые за две недели, выпил пять кружек чая, предложил посмотреть “атаку” и на что-то рассчитываешь?       сонхун непонимающе хлопает глазами и уже хочет убрать руки, но сону перехватывает его за запястья и заставляет сжать крепче.       — правильно делаешь, хуни. ну, что рассчитываешь. я ужа-а-асно соскучился, — и снова мягкие губы накрывают его, целуя теперь куда резче и агрессивнее. будто в сону проснулась кицунэ из любимого хентая джейка — во всяком случае то, как белый хвост оплетает запястье, очень на то похоже. сонхун приподнимает сону чуть выше, чтобы усадить прямо на свой начинающий вставать член. сону послушно трётся, как заведённый, и обхватывает щёки сонхуна пальцами. гладит, пока углубляет поцелуй и проталкивает язык внутрь.       сонхун не может это выдержать, а потому переворачивает сону и укладывает его спиной на диван. нависает над ним, рассматривая ворох белых волос, бьющий по дивану белый хвост и искристые янтарные глаза.       — только главное — вовремя высунуть, — фырчит сону со смехом. сонхун приподнимает брови и оглядывается в поиске презервативов. сону перехватывает его за щёки и тянет обратно, — я хочу без.       — сону-я…       сону капризно дует губы и опускает пальцы ниже. берёт футболку сонхуна за самый краешек с явным намерением стянуть. сонхун слушается, приподнимая руки, потом снимает джинсы и осторожно укладывается на сону, снова целуя.       сломать его страшно и будто очень даже возможно — тот за время болезни стал совсем хрупким. и пусть сейчас всё в нём возвращается к полноценной жизни, сонхуну всё ещё мерещится выпирающая худоба и блёклая бледность. но сейчас щёки у сону румяные, как два спелых яблока, и бёдра, обвивающие его, почти такие же мягкие, как в первую течку.       сонхун перехватывает их и наклоняется, чтобы чмокнуть в коленку. на сону высокие тёплые носочки, которые они точно не будут снимать — трахать замороженную лису пока не входит в планы сонхуна.       зато входит трахать тёплую и нежную.       — это нам не нужно, да? — сонхун осторожно стягивает шортики сону. под ними очаровательные трусики с белыми бантиком, уже немного влажные. сонхун планирует сделать их мокрыми насквозь, когда опускает руку между чужих ног и проводит пальцами по киске через ткань. сону вздрагивает всем телом и с тихим коротким тявканьем разводит ноги шире. укладывает ладони сонхуну на плечи и смотрит вниз.       сонхун намёк понимает моментально и устраивается снизу. отодвигает ткань трусиков вбок и присвистывает. сону так хорошо раскрыт для него, что в него немедленно хочется засадить член по самый узел. киска сжимается вокруг пустоты, а сону недовольно хнычет и тянет сонхуна за ухо.       — сделай что-нибудь… мы так д-давно не… я весь… я не трогал себя, потому что не могу без тебя…       такие признания выбивают из сонхуна весь воздух каждый раз и побуждают к активным действиям. в данном случае — засунуть в сону язык.       под звонкий визг сверху сону внутри ощущается как рай. ванильное мороженое почти хрустит сахаром на языке, и сонхун, соскучившийся по этому больше, чем мог себе представить, обхватывает губами набухающий клитор. лижет старательно, посасывая, шлёпает языком и раздвигает пальцами половые губы шире, чтобы залезть ещё глубже, чтобы сону было ещё приятнее, чтобы…       — ах! х-хуни! — раздаётся сверху совсем жалобно, почти плачуще. из киски течёт на пушистый белый плед — сонхун только сейчас смутно вспоминает, что они ничего не постелили, но ему уже всё равно — пусть сону хоть всё тут зальёт, это уже не играет никакой роли. если бы сонхун мог, он бы залез в сону с головой и ушами, вылизал бы всё вплоть до матки, потому что сону вкусный просто пиздец. сладкий, но не приторно, как многие омеги (по словам джейка), а благородно, как настоящий чистый. сонхун широко проводит языком снова и снова и возвращается к клитору. надавливает на него, пока проталкивает пальцы внутрь — сону выгибается и пытается насадиться сам.       — тихонько, — шепчет сонхун неожиданно сипло и мягко целует сону в бедро, приостанавливая его движения, — не хочу тебе навредить.       сону жалко недовольно фыркает и прижимает уши к голове. смотрит мутно и отчаянно.       — а я хочу… хочу, чтобы ты мне…       сонхун приподнимает брови, выжидая. сону тяжело вздыхает и опускает взгляд.       — хочу тебя сейчас. можно?       сонхун тут же активно кивает.       — придержи свои трусики вот так. хочу с ними. они такие милые, — говорит он, пока стягивает свои боксеры. сону закатывает глаза, но послушно держит. милый белый бантик на трусиках красиво сочетается с красной, мокрой киской, и сонхун натурально дуреет от того, как бьёт в нос запах сону — ваниль мешается с кофе, сахар с шоколадом, сонхун мешается с сону.       тот красиво взвизгивает, когда сонхун осторожно толкается внутрь. после двух недель без секса сону кажется совсем тугим, почти до боли — ещё и сжимается так яростно, будто хочет откусить член своей киской и оставить в себе навсегда.       и как тут, блять, вовремя высунуть?       сону не на противозачаточных — сонхун напоминает себе об этом, когда толкается внутрь под звонкие, влажные визги своей полярной лисы. позволяет обнять себя ногами, придерживает за бёдра — сону обвивает его за шею и мягко чмокает в губы.       — я скучал… когда мы будем… как… как раньше..? — янтарные глаза застланы пеленой удовольствия и почему-то грусти. сонхун не понимает, что не так, поэтому делает темп нежнее, плавнее, мягче — так, чтобы не навредить сону. сам урчит сквозь зубы — бёдра шлёпаются о бёдра, влажно, звучно, гулко. для сонхуна сейчас не существует ни остывающего чая, ни вкуснейшего печенья, ни любимой “атаки” на фоне — лишь сону, сону-сону-сону, его мокрые, нежные повизгивания и… слёзы?       — больно? — сонхун останавливается и осторожно слизывает слезинку с чужой розовеющей щеки. сону мотает головой и подаётся бёдрами вверх, явно желая ещё. сонхун осторожно опускает пальцы вниз и оглаживает набухший клитор, — а что тогда, лисёнок?       сону жмурится, и по его щекам льются слёзы. он снова дёргает бёдрами, и сонхун послушно возобновляет движения.       — не хочу, чтобы ты относился ко мне так… т-та-а-а-ак! — сону откидывает голову назад, сверкая меткой, и выстанывает протяжно и жалко, — х-хочу к-ка-а-ак р-раньше-е-е!       сонхун хочет замереть, как нашёптывает ему его кроличья часть, но вовремя себя останавливает и толкается резче, глубже, основательнее. узел начинает набухать от того, насколько сону тугой, податливый и, ведь правда, совсем уже здоровый.       почему сонхун относился к нему так, будто он сейчас сломается?       почему боялся даже дышать на него?       прошло уже два года. возможно сейчас самое время…       сонхун перехватывает чужую ладонь и оставляет мокрый чмок на пальцах.       — прости, лисёнок, — мягко тянет он и видит, как сону приоткрывает один глаз, а потом — довольно ухмыляется.       — опять повёлся, — хихикает он.       сонхун готов его съесть прямо тут, но лишь разочарованно урчит, утыкаясь сону в щёку, и толкается бёдрами резче. так, чтобы узел набух и запечатал всё, что из сону может вылиться. так, чтобы сделать его своим окончательно.       о к о н ч а т е л ь н о.       сону мотает по дивану, белые волосы спутываются, а хвост шлёпает по всему, до чего может дотянуться — собственный же виляет с какой-то абсолютно вертолётной скоростью.       сонхун целует сону в губы — тот тут же отвечает болезненным укусом и заставляет утробно зарычать как-то совсем по-волчьи.       — в-вот так… другое дело… а-альфа! — провизгивает сону в укушенную губу и плотоядно улыбается. влажно моргает и тянет за уши, — покажи, как бы ты меня… как бы ты меня о… щенил…       сонхуну не нужно повторять дважды — темп становится совсем бешеным, животно диким — и сону под ним вздрагивает с протяжным, гулким визгом, а потом резко весь сжимается внутри, кончая.       и без того тугой, как горлышко бутылки, теперь в нём становится невозможно узко.       — к-какая тугая… киска… б-блять, с-сону, вы-выпу…       сонхун не может двигаться, его буквально зажало. стенки пульсируют, а сону напрягается ещё сильнее явно намеренно — это видно по хитрому блеску янтарных глаз.       это природа. сонхун ненавидит природу, потому что кончает с протяжным, тяжёлым подвыванием.       опускается на сону полностью, придавливая к дивану. тот ойкает и хихикает, гладя между ушами.       — выпусти. надо за экстренными противозачаточными, — мямлит едва соображающий сонхун. в голове белёсые отблески мыслей о том, как им будет хорошо, если они станут молодыми родителями, но сонхун всё же умнее тупого альфы, что сидит внутри.       зато вечно умный сону явно тупеет, потому что, хоть и немного расслабляется, позволяя выскользнуть, но из рук никуда не отпускает.       — может, мне хочется.       — чего хочется?       — чтобы ты не высовывал вовремя.       сонхун в шоке приоткрывает глаза и натыкается на уверенный янтарный взгляд и хитрющую лисью улыбочку.       и да, в итоге они пошли за экстренными противозачаточными.       и да, в итоге сонхун больше не высовывал.