О чём молчит мрамор

— Думаю, пришла пора поговорить начистоту, господа бессмертные, — генерал скрещивает руки на груди, перекрывая собой выход.       Голод напрягается и делает небольшой шаг в сторону, чтобы защитить меня своим телом. Его движение почти нарушает хрупкий баланс между спокойствием и враждебностью. Я замечаю, как расправляет плечи Грег, а Ян обхватывает рукоять длинного ножа, висящего у него на поясе. Дмитрий сводит брови к переносице, но остаётся невозмутимым. Анна разумно держится позади мужчин, но неотрывно наблюдает за мной. Моя выходка в купальне заставляет её оставаться настороже — она не знает, чего от меня ждать. — И почему же вы так думаете? — тихим, невозмутимым голосом отвечаю я и касаюсь плеча Голода в успокаивающем жесте. Он смотрит в мои глаза, начиная безмолвный диалог: — Я могу отправить их всех в обморок в одно мгновение. Нам не обязательно тратить время на смертных. — Нет, пока ещё рано. Подожди чуть-чуть. Мы расстанемся миром — насколько это возможно. — Вам как оформить список подозрений: письменно или устно? — фыркает Дмитрий. — Печатью заверить? Чтобы небесная канцелярия приняла.       Я отпускаю короткий смешок, представив лица Эрагона и Ребекки, если бы к моему отчёту была бы приложена нелестная резолюция от генерала: «Не присылайте нам больше таких шпионов». Но вслух ничего не отвечаю, потому что инициатива не на нашей стороне. Пусть люди выложат то, что знают и о чём думают. Мы раскроем те карты, которые они разгадали, и припрячем те, о которых им ничего не известно. Дмитрий продолжает: — Как вам уже говорили, отряд раньше имел дело с другими бессмертными раньше. Мы знаем, на что вы способны. Преодолеть двадцать метров за несколько секунд, удержать меня от падения, не дрогнуть от угрозы пистолетом, среагировать на пикирующее отродье — да за такие стальные нервы и мышцы многие обычные солдаты душу продали бы. — Едва ли можно меня упрекать хорошей физической формой, — я улыбаюсь, по-кошачьи склоняя голову вбок. — Благодаря этому я ещё жива… и вы тоже, генерал. Всегда к вашим услугам. — Остаётся только догадываться, зачем столько стараний. Дальше: вы не кажетесь местными и незнакомы с культурой этой страны, не распространяетесь о своём прошлом… Но ты знаешь здешний язык, хотя с жителями Роткова на нём не общалась, — прищуривается Дмитрий, и я понимаю, что он провёл несколько допросов в городе на наш счёт. Мой прокол после поджога храма тоже идёт в зачётку. — А ещё та сигарета. — Сигарета? — удивлённо моргаю и перевожу взгляд на Голода. Та-а-ак, ну, не всё же мне одной косячить. Слово берёт Ян, доставая из кармана белую палочку. Мне она кажется знакомой, но я не настолько хорошо разбираюсь в них, чтобы сказать точно. — После того, как мы познакомились перед поместьем, я стрельнул одну у Хантера, помните? — он азартно улыбается краешком рта, той стороной лица, которую исчертили шрамы. То, что он разоблачает потенциальных бессмертных, кажется, его нисколько не беспокоит, для него важно выиграть эту игру в детектива. — Подобную марку я видел ещё до конца света, на другом материке. Пачка такой сохранности, настолько полная оригинальными сигаретами… Будто её не так давно нашли в каком-то магазине.       А ведь как раз незадолго до нашего отбытия Голод спускался на Землю, чтобы пополнить запасы. Дьявол побери этих курильщиков, честное слово. Я за многое себя упрекала, когда представляла, что могло пойти не по плану. Но сигареты? Никогда бы не подумала, что именно они нас рассекретят. Голод хмыкает и небрежно пожимает плечами. — А потом я стал размышлять дальше и кое-что вспомнил, — взгляд Яна вдруг становится пристальным, даже острым. Я снова чувствую исходящую от него опасность и угрозу нашему плану. — Я уже видел вас.       Что? Когда? Я редко покидала Небеса и Ад, потому что у нас и своих проблем хватает. На Земле мне делать было нечего — ровно до этой самой миссии. Хотя… в последний раз я спускалась не ради себя. А вместе с Голодом, чтобы вновь обрести смысл бороться с Шепфамалумом — или остаться с моим Всадником, пока весь мир, который мы спасали, всё так же отчаянно пытается умереть.       Заснеженный город, мы вдвоём сидим на старом обзорном колесе, наблюдая за серо-белым пейзажем. Всеобъемлющее чувство апатии, равнодушие и усталость накатывают, как волны, и тянут вниз. Голод курит, и облачко дыма растворяется в холодном воздухе. А затем — пронзительный крик о помощи. Я срываюсь в полёт, спешу изо всех сил и успеваю подлететь ровно в тот момент, когда женщину спасает от когтей отродья высокая фигура в плаще и маске грустного мима. Ян. Он видел нас. Он видел мои крылья.       Надо же, я и не поняла, что мы уже бывали в Роткове. Тогда водоворот мог вынести нас куда угодно, но решил забросить именно в этот город. Все дороги ведут к нему. Как интригующе. Но почему? Неужто причуда судьбы? А может, из-за аномалии или из-за разлома, ведущего в Ад? — Ты был тем охотником в маске, — произношу я, чувствуя слегка удивлённый взгляд Голода. Всаднику судьбы смертных безразличны чуть менее, чем полностью, чтобы запоминать тех, кого он встречал на своём пути.       Ян с серьёзным видом кивает, кладя сигарету, как самую важную улику, на стоящий между нами стол.       Я уверена, что Грегу и Анне тоже есть что сказать, хотя бы на уровне подозрений. Но решаю, что нам пора перейти к делу. Возможно, именно сейчас и именно от меня зависят будущие отношения между Орденом Сопротивления и людьми. Не испортить бы их… — Что ж, незачем больше терять время. Признаю, мы виновны в том, что мы не люди.       С тихим шелестом за моей спиной раскрываются крылья, и я едва удерживаюсь от того, чтобы с наслаждением потянуться. Я устала прятать их столько дней. Реакции зрителей разнятся: Дмитрий хмурится, совершенно не обрадованный своей правоте; Грег тихо выругивается под нос, но не со злостью, а с каким-то воодушевлением; Анна тяжёло вздыхает, как будто мы ей только что работу подкинули; Ян с интересом смотрит на стоящего бездвижно Голода. — Если с вами действительно были другие бессмертные, — говорю я, не давая никому и слова вставить, — то вы должны знать, что на Небесах и в Аду идёт война. Как и вы, мы сражаемся с отродьями и тем, кто их создал — это не Баал, а его отец, Шепфамалум. Когда стало известно, что кто-то смог открыть портал между Землёй и Небесами, меня отправили разузнать, каковы цели тех, кто это сделал, и наблюдать за ними. Потому что мы не знаем, на чьей вы стороне. — Мы ни на чьей стороне, кроме своей, — отрезает Дмитрий. — Человечество на грани вымирания из-за вас, нам нет дела до вашей войны. Мы хотим выжить. — Нейтралитет — самое опасное заблуждение: в этой войне нельзя остаться безучастным. Вы сами видели, что среди мародёров уже появились культисты Шепфамалума, как знать, возможно, они есть и в Роткове. Само присутствие смертных на Небесах — это сигнал о том, что вы готовы действовать. Это угроза, которую нельзя игнорировать. — Угроза? — генерал поднимает бровь, и я мысленно проклинаю себя. Похоже, дипломатия всё же не мой конёк. — Так вот зачем вы интересовались ловушками? Хотели знать, как ослабить нашу оборону. Помехи в работе портала — тоже ваша работа?       Я озадаченно переглядываюсь с Голодом. Что за странные обвинения? Зачем всё это? У них появились какие-то трудности с проходом на Небеса? Почему, если у смертных какие-то проблемы, виноваты все вокруг, кроме них самих? О Шепфа, нашли крайних! — Мы же сказали: наша цель — наблюдение, — в разговор вступает Голод, на его лице лёгкое раздражение. — Ищите виновных среди других людей. Мародёров спросите, например. — Мы спросили, и они ответили, что их направляют двое бессмертных. Как-то слишком много подобных вам стало вокруг, не кажется? — Анна отпускает колкость. Дьявол, ещё двое? Почему я не чувствовала их присутствия? Интересно, влияет ли аномалия на них так же, как на меня? — Они заставили их повредить ваши ловушки и поджечь запасы в церкви? — уточняю я. Дмитрий кивает, и я выругиваюсь вполголоса. — Значит, Шепфамалум всерьёз заинтересовался вами. Он сеет ужас и упивается насилием, чтобы уничтожить слабых и сломить сильных. — И они уже планируют послать своих мародёров атаковать наш портал, всей толпой. Слушайте, раз уж вы враждуете с этим «Малумом», может, и разберётесь с его служителями сами, как бессмертные с бессмертными? — Грег как ни в чём не бывало сверкает улыбкой, включая своё обаяние на полную мощность.       И он знает, что у нас нет хороших причин для отказа: всё, что может помешать планам Шепфамалума, служит на пользу Ордену. Однако если не разобраться с аномалией, её действие помешает мне. Я боюсь, что со временем область влияния только расширится. И если люди пока не слишком подвержены ему, то для меня и остальных бессмертных, кто в теории мог бы спуститься к людям, это станет большой проблемой. Помочь нефилиму важнее, чем совершить рейд против мародёров. Служители Шепфамалума на Земле обычно не сражаются, а лишь дёргают за ниточки. И о нашем присутствии могут даже не догадываться — пленных-то обратно в лагерь не отпустили, так что они ничего не рассказали. — Не сейчас, — я качаю головой. — Мы должны кое-что сделать в первую очередь.       И в воздухе словно порвалась невидимая нить, удерживающая нас от враждебности друг к другу. Атмосфера становится ощутимо напряжённее, хоть я и не понимаю почему. — Вы собираетесь уйти? Именно в этот момент? — с нажимом спрашивает Дмитрий. Его поза становится самую капельку угрожающей, и я невольно вспоминаю о том яде против бессмертных, который появился у людей во время Апокалипсиса. Остался он ещё у них? — При всём уважении, вы не сможете нас остановить. Но я клянусь, что мы не замышляем ничего, что причинило бы кому-то вред. Скорее, наоборот.       Голод невовремя фыркает, забавляясь тем, как я беспокоюсь о смертных. Будто кошка уговаривает мышку не бояться и не убегать, ведь она не собирается её есть. Я мысленно цокаю языком, понимая, что Дмитрий расценит его реакцию по-своему. — Если вы уйдёте, то оставите нас в тот момент, когда мы нуждаемся в вас. Мародёров больше, чем нас, не говоря уже о бессмертном. Если вы не желаете нам зла, тогда помогите нам, в доказательство своих благих намерений, — давит Ян. Проклятье, как же я ненавижу численный перевес в дебатах. Долгие разговоры не для меня, я предпочитаю действовать. Эрагон будет недоволен… Впрочем, пусть он катится в Ад со своими претензиями. Здесь и сейчас его нет, так что решение принимать нам с Голодом. — Наша миссия не в том, чтобы помогать вам. У нас есть свои приоритеты.       В конце концов, в школе бессмертных учили тому, что люди сами отвечают за свою жизнь и не должны полагаться на помощь извне. Мы можем лишь подтолкнуть, но решение всегда остаётся за человеком. — Разве ваш приоритет не…       Короткий раздражённый вздох Голода прерывает Дмитрия, что бы тот ни пытался сказать. Я ощущаю, как сила Всадника вырывается из-под его контроля, словно вспышка, и ударяет по стоящим перед ним людям. Они не успевают даже дёрнуться — их бессознательные тела с глухими ударами падают на пол. Мне и самой едва удаётся устоять на ногах. Перед глазами на мгновение всё помутилось, голова кружится… — Эй-эй, держись… Я рядом, — Голод подхватывает меня, поддерживая за талию. Я цепляюсь за его плечо и мотаю головой, разгоняя слабость. — Похоже, аномалия лишает меня иммунитета к твоим способностям. Ну вот, я стала снова обычной, как и все, — невесело усмехаюсь я. — Не для меня.

***

      Мы покидаем поместье не через парадный вход, а вылетев через окно, чтобы не привлекать внимания остальной части отряда. Если кому-то и повезло выглянуть в этот момент на улицу, то помешать нам он уже не успевал. Расправив крылья, я с бешеной скоростью лечу над мелькающими внизу крышами зданий, пока они не сменяются лесом.       Требуется некоторое время, чтобы сориентироваться на местности с высоты, но в конце концов мне помогает не память, а ощущение. Тот самый зов, что завладел мной в тайге, становится для меня ярким маяком. Голод держится как можно ближе, и я понимаю, что его присутствие помогает мне сохранять ясность ума. Как если бы иссушающая сила аномалии делилась между нами поровну, а не действовала только на меня. — Вон там, что-то вроде пещеры! — я снижаюсь по крутой дуге и жёстче обычного приземляюсь на каменистую кручу. Голод — следом, спустя пару секунд. Ему без крыльев даже удобнее, чем мне. Законы физики в его случае берут отпуск. — Ты уверена? Я ничего не чувствую. — Серьёзно? Неужели этот низкий давящий на сознание гул только в моей голове?       Ничего не ответив, Всадник входит первым в тёмный зёв пещеры. Я немного медлю на пороге, пытаясь дать себе привыкнуть к темноте, и жалею, что не прихватила из города хотя бы одну из тех светящихся палочек, что используют в отряде. Даже для бессмертных глаз мрак слишком густой. Он будто сопротивляется всем попыткам в него вглядеться.       Странно, но я не слышу ничего. Ни голоса аномалии, ни отзвука её воспоминаний… Даже собственные шаги кажутся приглушёнными. Каменные своды хранят потустороннюю прохладу, тьма обступает со всех сторон. Я беру Голода за руку, чтобы ощущать связь с реальностью, и его пальцы обхватывают мою ладонь с уверенным спокойствием.       Под ноги подворачиваются камни, сбивая с шага, порой приходится огибать и перелезать через глыбы и выступы. Вскоре свет от входа в пещеру становится настолько слабым, что очертания препятствий скорее угадываются, чем видны. — Подожди, мне кажется… — Голод останавливается и отпускает мою руку, чтобы пошарить по своим карманам. — Что такое?       Через секунду сверкает искра и раздаётся шипение спички. Свет её рыжего пламени озаряет небольшое пространство вокруг нас… И три человеческие фигуры. Обессиленный юноша, лежащий на полу. Девушка и мужчина, обнимающие друг друга, привалившись к стене пещеры. Судя по всему, они — именно те самые пропавшие люди, которых искал отряд.       Только… они мертвы.       Вернее, стали необыкновенно живыми скульптурами из белого мрамора. Спичка быстро гаснет, но мне удаётся в последнее мгновение вглядеться в лицо девушки. Умирая, она даже не боялась. Лицо расслабленно и спокойно, как будто она просто заснула.       Темнота вновь смыкается перед глазами, ещё чернее, чем раньше. — Как… Как это вообще возможно? — мой голос подводит меня, дрогнув. — Вероятно, они думали, что смогут укрыться здесь от преследователей. От отродий, — тихо, будто не желая потревожить покой умерших, объясняет Голод. — Аномалия могла притянуть их исподволь, а затем за несколько минут вытянуть жизненную силу. Как это делаю я.       Вслепую найдя его руку, я прижимаюсь к ней телом. Внезапно мне становится совсем не по себе. После пережитого ужаса и отчаяния из-за Всадников и битвы с Матерью Жизни я думала, что меня уже ничто не напугает, не выбьет из колеи. Но мысль о том, что эти три скульптуры когда-то были живыми — двигались, дышали, мечтали, любили… Если бы Голод не был рядом со мной и не спасал бы столько раз от влияния аномалии, я бы тоже стала подобной им? — Проход ведёт дальше, идём.       Мужчина аккуратно уводит меня за собой, и я могу только послушно следовать за ним. Шаг в темноте, другой… А коридор пещеры будто никак не кончается. Я пытаюсь дотронуться до стены справа от себя, но ловлю только пустоту. Сырой запах земли становится слабее, и мне кажется, что мы уже находимся не на Земле, а где-то… Нигде.       Внезапно подводит последняя твёрдая опора в этом пространстве — пол. Он исчезает у нас из-под ног в одно мгновение, и мы падаем в непроглядно чёрную пустоту без единого звука. Голод сразу же прижимает меня к своей груди и поворачивается, чтобы принять удар от приземления на себя. Я расправляю крылья в попытке замедлить падение, но здесь нет воздуха, чтобы на него опереться.       Мы летим долго. Минуту, две, пять, десять… Может, целый час. Или всего лишь несколько секунд. Понятий времени, прошлого, будущего и настоящего больше не существует. Я даже не уверена, что всё ещё знаю, где мы.       Это настоящее «никогде». — О, я вижу, вы наконец сообразили, как сюда попасть.       Мягкий, почти доброжелательный мужской голос возвращает нас в реальность. Что? Мужчина? Но ведь я всегда слышала…       Распахнув глаза, вижу, что мы стоим посреди мраморного зала, залитого слабым бледным светом… но вместо потолка или хотя бы солнца над нами тёмное небо с россыпью звёзд. Стены зала теряются в дымке. Источником света оказывается стоящая в центре высокая скульптура девушки с опущенными небольшими крыльями — несколько меньше, чем у кого-либо из виденных мною бессмертных. Она подняла лицо к ночному небу, будто пытаясь прочитать что-то начертанное среди звёзд. В ней не осталось надежды, а тепла угасающей веры хватило лишь на один вопрос: «Почему?» — Да, это тот самый нефилим, который отравлял нам всем жизнь в последнее время, — снова заговаривает тот незнакомый голос, и я, проморгавшись, усилием воли отрываю взгляд от статуи.       Подле неё стоит мужчина в чёрном деловом костюме, какие бывали у людей до конца света, — бессмертный, хоть и крыльев не показывает. И мне даже не нужно видеть серебряную брошь на лацкане пиджака, чтобы сказать, на чьей он стороне. Демон, агент Шепфамалума. Судя по мощной, но сдерживаемой энергии, далеко не последний в иерархии.       Тут он наконец поворачивается к нам лицом, и моя рука дёргается к тому месту, где обычно висят мои ножны с мечом. Голод напрягается, ощутив мою враждебность и считав энергию незнакомца.       Впрочем, почему сразу «незнакомца»… Приглядевшись, я быстро сопоставляю его лицо с галереей портретов в моей памяти. Надо же, какая крупная рыба нам встретилась. Если бы мы смогли его убить, это был бы существенный удар по нашему противнику. — Ты Аваддон, Правитель Ямы. Правая рука Шепфамалума. — Вот это да, моя слава бежит впереди меня, — губы демона растягиваются в улыбке, которая совсем не трогает холодные серые глаза. — Однако сейчас я предпочитаю использовать имя Малек… Если вы не против. — Тебе так нравится игра в человека? — фыркает Голод. — О, знаете ли, въевшаяся привычка. В конце концов, я родился на Земле и жил среди смертных несколько десятков лет. Для кого-то мгновение, а для других — целая жизнь. Кстати говоря, — он переводит взгляд на Всадника и отчего-то искренне забавляется, — мы с тобой ведь одна семья.       От удивления я внезапно испытываю весь смысл выражения «проглотить язык». О чём этот безумец вообще говорит?! Голод опасно суживает глаза, пронзая Малека взглядом. Я вдруг отчётливо понимаю, насколько безрассудно сейчас вставать между ними: между Всадником Апокалипсиса и избранником Шепфамалума. — Забавно. Не припомню тебя на наших тёплых застольях. — О, наша ветвь давно была отрезана от семейного древа. Шепфа заточил своего брата и его первозданных демонов в темницы настолько глубокие, что о них со временем забыли. Но Баалу удалось найти лазейку из своей клетки и поймать в свои силки первородного ангела. Такой мощный союз двух нелюбящих сердец и привёл к моему рождению… — Малек небрежно поводит плечом, как будто говорит о каких-то пустяках. — Ну, к последнему из них. Так что я наконец рад познакомиться со своим… дай подумать, двоюродным дедушкой?       Нас синхронно передёргивает, и это только веселит Малека ещё сильнее. Наш очевидный дискомфорт приходится ему по вкусу. Насладившись, он поднимает голову, чтобы снова взглянуть на статую. Я решаю, что этот цирк пора заканчивать. Если драки не миновать, то незачем затягивать. — Хочешь использовать нефилима для целей своего господина? — Посмотри на неё, — Малек небрежно взмахивает рукой. — Разве она в таком состоянии годится хоть для чего-нибудь? Разве что интерьер украшать и пугать стонами по ночам. — Тогда зачем ты здесь?       Малек некоторое время не отвечает. Кажется, глядя на нефилима, он вспоминает о чём-то своём, совершенно не тяготясь нашим присутствием. На его лице даже появляется призрак мягкой улыбки, если мне не показалось. В установившейся тишине я невольно вновь ощущаю на кончике языка вкус горечи и сожалений. От скульптуры волнами исходит печаль, от которой сжимается сердце.       Я подхожу к ней и кладу ладонь на холодное каменное колено. Поток смазанных воспоминаний проносится перед моими глазами, но в этот раз гораздо слабее, чем раньше. Нет ни одного яркого и чёткого образа, лишь хаотичные пейзажи и лица людей. Одно из них повторяется чаще остальных: улыбчивый юноша, который протянул ей руку, когда остальные отвернулись. Тот самый, которого я видела вместо Дмитрия возле разлома. Его уличили в греховной связи и убили, столкнув с обрыва. Он был дорог нефилиму, возможно, даже дороже собственной жизни. — Почему мы узнали о нефилимах только сейчас? За столько лет мы бы могли найти хоть кого-то из них или они сами могли бы проявить себя раньше… — я не замечаю, как начинаю размышлять вслух, и к моему удивлению Малек поддерживает разговор без всякого намёка на враждебность. Он принимает такую менторскую позу, как будто мы находимся на какой-то лекции или семинаре в школе бессмертных. — Насколько они дети ангелов, настолько же они и дети смертных. Для людей нефилимы были слишком могущественны, слишком сильны. Но когда они столкнулись с волей Шепфа… Его «милость» оказалась им не по плечу. Забвение уничтожило их души, теперь они не более, чем едва слышное эхо самих себя. — Тогда почему она всё ещё может общаться со мной? — с недовольством и недоверием спрашиваю я, встретившись взглядом с демоном. Он, кажется, несколько удивляется. — Она говорит с тобой? А со мной играет в молчанку, ай-яй-яй, — Малек качает головой, цокая языком, и меняет тему. — Тебе не кажется, что для «доброго» бога Шепфа совершил слишком много зла? Война с братом, заточение всех первородных демонов и даже некоторых ангелов, разделение Мальбонте, сокрытие правды о создании мира и о Матери Жизни… Когда Всадники явились, вы были всё равно что растерянные дети. Скольких жертв можно было бы избежать, если бы Шепфа оставил знание об Апокалипсисе? — Нельзя надеяться на тех, кто сильнее, — хмуро отвечаю и поворачиваюсь к демону лицом, пытаясь прочесть его намерения. — Каждый может ошибаться. — Да, и ошибки сильнейшего всегда страшнее прочих. Заперев этого нефилима здесь, Шепфа наказал сразу две невинные души. — Д-две? — у меня уже начинает дёргаться глаз от этих загадок.       Малек и Голод синхронно переводят взгляд куда-то в область живота скульптуры. Скрытый под многослойной хламидой, он кажется слегка округлым, но… может, действительно просто кажется? Мало ли почему женщина может быть немного… — Она была беременна, — уверенно произносит Всадник, перебив мои мысли, и Малек кивает с каким-то странным восхищением. Как будто ему попался редкий экспонат для музея.       От потрясения я способна только выдохнуть имя Шепфа по привычке, но его звук вдруг ощущается чем-то крамольным в этом месте. Получается, забвение предназначалось для одного нефилима, но распределилось между двумя душами, поглотило нерождённое дитя, а его мать свело с ума, поставив на грань между воспоминаниями и пустотой. В месте, где нет времени, она не могла умереть от старости или истощения. Но также не могла выбраться — лишь превратиться в статую под воздействием собственной энергии и силы Шепфа. Знала ли она о своём ребёнке? Какой вариант был бы милосерднее?.. — Я смогу подавить её силы и наконец даровать покой. Она достаточно страдала в жизни и в посмертии.       Я решительно отворачиваюсь от Малека и поднимаю руку, чтобы вновь коснуться статуи… Но прежде, чем я ощущаю прохладу мрамора, мою шею щекочет острое лезвие меча, сотканного из самой тьмы. Скорость реакции Голода проигрывает лишь мгновение, однако демон едва ли обращает внимание на сомкнувшуюся на его шее руку Всадника. — Я не сказал, что не хочу её забрать себе. Думаю, она прекрасно впишется в интерьер Снежной Долины, как напоминание о том, почему Шепфа недостоин поклонения… или как наказание для тех, кто слишком верит в свои силы.       Мой разум лихорадочно анализирует ситуацию и наши позиции. У меня нет оружия. У Голода тоже. Если Всадник использует свои способности, я не смогу от них защититься, меня тоже зацепит. Учитывая то, что я уже была ослаблена им же совсем недавно, постоянно подвергалась воздействию сил нефилима и тратила силы на сокрытие крыльев столько дней… Малек продержится дольше меня, а я могу не успеть вовремя прийти в себя и среагировать.       А когда вражеский меч настолько близко к твоей артерии, важно каждое мгновение.       Ситуация патовая.