Попутчики

Садясь в поезд Z179 на Западном вокзале Пекина, Сяо Чжань буквально чувствует, как по его жилам течёт ностальгия. Впереди — три тысячи километров в старом поезде, почти как из детства, когда они с родителями ездили в гости к тётушке в Чэнду. Детство давно прошло, а зелёный вагон по-прежнему пахнет семечками, лапшой быстрого приготовления — и может быть, немного старостью. Но в этом тоже есть своя прелесть. Он идёт вдоль узкого коридора, выискивая своё купе. Капли пота стекают по вискам, пока он стоит в проходе, терпеливо дожидаясь, когда целое семейство наконец рассядется по местам и затащит внутрь свои многочисленные баулы. Поезд всё ещё стоит на Западном вокзале, купаясь в лучах вечернего солнца, но он уже не чувствует себя в Пекине.  — Сбегай купи мне чаю, Музафар! — говорит дед, и мальчишка лет пяти срывается с места, едва не сбивая с ног Сяо Чжаня, а заодно и остальных, застрявших в очереди позади. Поезд только начинает принимать пассажиров, но внутри уже стоит запах жары и пыльной дороги.  Сяо Чжань молча ждёт, пока отец семейства наконец не дёргает за локоть бабушку, бабушка — внука постарше, тот — младшую сестру, и вот вся цепочка втягивается внутрь, оставляя коридор свободным. Теперь он может беспрепятственно пройти дальше, сверяя таблички у каждого купе со своим электронным билетом — единственным атрибутом, который указывает на то, что на дворе стоит 2025 год. И Сяо Чжаню уже вовсе не десять лет и даже не пятнадцать, а целых тридцать три, и едет он не в Чэнду, даже если поезд пахнет точно так же.  Купе находится почти у выхода и встречает его совершенным спокойствием. Сяо Чжань плюхается на полку, откидывает голову назад на кожаную спинку, как бы намекающую на былой лоск, и замирает, выжидая, пока слабый вентилятор хоть немного остудит кровь, разогретую остатками жары уходящего лета.  Выкупить всё двухместное купе определённо было лучшей идеей для пути длиною в двадцать восемь часов. Звучит внушительно, но на деле — почти подарок: возможность выспаться, подумать о своём и помедитировать, глядя, как за окном медленно меняются пейзажи по мере продвижения на запад. На самом деле, Сяо Чжань любит такие поездки и старые ржавые поезда. Здесь и сейчас он чувствует, будто выпадает из времени. Даже жара течёт как-то медленнее. Никто его не ждёт, не заваливает рабочими задачами, не требует решений. Если повезёт, где-то дальше в степи у него ещё и отрубит связь. Останется только он — и поезд, методично стучащий по рельсам, как метроном, отмеряющий чужое, невостребованное время. Когда они уже почти выезжают из города, Сяо Чжань узнаёт пятиэтажное серое здание с башенкой — старую водонапорную станцию на окраине Пекина, и понимает, что они уже миновали шестую кольцевую. В этот момент кто-то стучится в дверь.  Он привстаёт, чтобы приоткрыть её. Тут же доносится стоящий снаружи гул — объявление по вагону, чей-то смех, шум через открытое в коридоре окно. В дверном проёме появляется хмурая проводница, точно такая же, как и в его детстве. Он мог бы поклясться, что узнал её, если бы не прошло двадцать лет и если бы поезд действительно ехал в Чэнду. — Господин Сяо, ваше постельное бельё и полотенце. Принести вам чаю или обед? Сегодня в меню есть лапша с говядиной, тушёные баклажаны, свинина по-сычуаньски и яичница с рисом.  — Спасибо, — Сяо Чжань натягивает свою самую учтивую улыбку, пусть хмурая проводница и не отвечает ему тем же. — Спасибо. Просто зелёного чаю. Подождите! — зовёт он, прежде чем дверь успевает закрыться. — У меня есть термос, я дам вам. Через полчаса его поездка становится ещё атмосфернее. За окном мелькают пейзажи, раскрашенные красками ранней осени. Из термоса приятно парует зелёный чай. Кондиционер гудит на полную, создавая чудесную прохладу. Всё располагает к безупречному отдыху. Если бы у Сяо Чжаня был с собой скетчбук, он бы обязательно сделал пару зарисовок. Но у него только планшет — слишком чужеродный предмет в этом вагоне с облупленной краской и металлическими чайниками. Он даже не достаёт его. Просто делает ещё один глоток чая и начинает считать стайки птиц, вспархивающих с рисовых полей, как будто они уносят с собой всё, что его тяготит. Его медитацию прерывает новый стук. Он звучит иначе, быстро и сбивчиво. Дверь распахивается прежде, чем Сяо Чжань успевает дотянуться до ручки. Из проёма на него сверху вниз смотрит встревоженный парень. Сяо Чжань не успевает отреагировать: тот оглядывается в проходе, словно за ним кто-то гонится, впрыгивает внутрь и резко захлопывает за собой дверь, оказавшись в купе. Никто ничего не спрашивает, но Сяо Чжань и не стал бы возражать. Он смотрит на дрожащего гостя и без слов понимает: ему нужно остаться. — У меня есть зелёный чай. Садись, — говорит он первое, что приходит в голову, указывая на соседнюю полку.  Парень молча принимает приглашение, занимая второе, тоже оплаченное, место, но чай не берёт. Вместо этого он облокачивается о хилый столик и прикрывает лицо ладонями. Он выглядит почти спокойным, не издаёт ни звука, только плечи вздрагивают, выдавая безмолвный плач. Сяо Чжань без зазрения совести разглядывает человека напротив — в конце концов, тот занял его законное место, которое должно было стать гарантией идеальной поездки. Он задаётся вопросом, что могло так выбить из колеи этого красивого парня. Он видит, что тот красив, даже несмотря на частично прикрытое лицо. Мысленно измеряет его плечи, задерживает взгляд на острых ключицах, торчащих из выреза простой походной футболки — и кажется, находит себе лучший предмет для подсчёта: родинки на чужом теле. — Знаешь, в чём преимущество случайных попутчиков? — спрашивает Сяо Чжань, наконец отводя взгляд. — Мы ничего друг о друге не знаем. Рано или поздно просто сойдём на своей остановке и оставим здесь все слова, сказанные вслух. Прекрасно для анонимной исповеди. Говорят, от такого легчает. Он снова смотрит на незнакомца, но тот не реагирует, будто в купе есть кто-то другой, кому это могло быть адресовано. — Ты можешь даже имя себе придумать, а я никогда не узнаю, было ли оно настоящим, — предпринимает ещё одну попытку Сяо Чжань, но и она уходит в тишину.   Он снова отворачивается к полям за окном, когда вдруг слышит глухой голос:  — Ван Ибо, — произносит его гость и прокашливается.  Сяо Чжань наливает чай в одноразовый бумажный стаканчик и протягивает его вместо руки для рукопожатия. — Сяо Чжань, — представляется он слишком честно — в отличии от Ван Ибо у него нет никакой душераздирающей истории, которая заставила его прятаться в чужом купе.   — За тобой ведь не гонятся бандиты, Ван Ибо? — с нарочитой серьёзностью спрашивает Сяо Чжань, наклонившись вниз. — Ты ничего не украл? Не занимаешься контрабандой? Меня не посадят вместе с тобой как сообщника?  На опухшем от слёз лице появляется слабая улыбка.  — К сожалению, нет, — произносит Ван Ибо, и Сяо Чжань не может не отметить, какой у его голоса красивый, низкий тембр. — Моя история ничуть не увлекательная.  — Вдруг я поклонник именно твоего жанра? — продолжает Сяо Чжань.  — Дешёвой мелодрамы? — спрашивает Ван Ибо, приподняв бровь. — Тогда у тебя нет вкуса, да и у меня тоже.  Он нервно заламывает руки.  — Неужели прячешься от залетевшей невесты? Или же… — Сяо Чжань прищуривается. — Ты единственный свидетель побега тибетской панды из зоопарка, и теперь на тебя охотится мафия и «Гринпис»?  Ван Ибо прыскает со смеху. Цель достигнута.  — А у тебя, смотрю, богатое воображение, — говорит он, заметно расслабившись. — Да нет, просто работаю с пандами, — невозмутимо парирует Сяо Чжань.  Ван Ибо вздыхает. Он снова мрачнеет, о чём-то задумавшись. На лбу собирается складка. Сяо Чжань наклоняет голову, опирается на одну руку и выжидающе смотрит.  — Правда ничего интересного, — говорит наконец Ван Ибо.  — Понятие интереса меняется, когда тебе предстоит тридцать часов в поезде, — глубокомысленно замечает Сяо Чжань.  — Обычное предательство. Обычная измена, — отвечает Ван Ибо, уставившись в сторону. Он моргает, пытаясь отогнать подкатившие слёзы. — Мне бы дать ему в морду и выбросить из этого поезда… — Он устало прикрывает глаза и откидывает голову назад так, что она удобно ложится на кожаный подголовник. — А я вместо этого трусливо прячусь от своего парня в чужом купе, не желая разбираться во всём этом дерьме. От… бывшего парня.  На мгновение повисает тишина. Затем Сяо Чжань цокает языком и выдает: — Вот к чему все эти ваши извращения доводят. Нет бы найти себе хорошенькую девушку да детишек нарожать, — продолжает он голосом тётушки Лю из пятого корпуса жилого комплекса «Цзиньжунхуэй», — так они, видите ли, придумывают тут себе всякое. Мужика ему подавай, а потом жалуется. Как будто непонятно, к чему это приведёт. Все они одинаковые, эти мужики. Выдаваемый им бред ничуть не мешает Сяо Чжаню соблазнительно прикусывать губу. В конце концов Ван Ибо не выдерживает и гогочет — так искренне, словно и не собирался помирать от разбитого сердца ещё минуту назад. — Эй! — возмущается Сяо Чжань, пихая нахала ногой под столом. — Он ещё и смеётся, бесстыдник.  — Пф, нашёлся праведник, — отзывается Ван Ибо, отбиваясь от него под столом.  — Хочешь сказать, ты всё это время очень гетеросексуально меня разглядывал, Чжань-гэ? Сяо Чжань готов поклясться, что слышит в его голосе нотки флирта. А ведь они всего лишь миновали Шицзячжуан — первый крупный город по дороге. Незнакомец стремительно превращается в знакомца, пока на его лице расплывается хитрая ухмылка. Эффект сближения попутчиков, как видно, работает. Они перешучиваются и делятся случайными историями, не имеющими ни малейшего отношения к бывшему Ван Ибо, который находится где-то в этом же поезде. Разговоры — о пандах и полях, проносящихся за окном, об их тяжело трудящихся владельцах, об экономике Китая, в которой Сяо Чжань особо не смыслит, но какая разница, о глупых происшествиях, которые Сяо Чжань придумывает на ходу, наконец-то пользуясь привилегией скорого расставания. Он давно хотел вот так — ехать с приятным собеседником в поезде, несущемся сквозь голые пейзажи в неизвестность, рассказывать небылицы и слышать чужой смех. Он говорит о сестре, которой у него отродясь не было, и о её близняшках — уморительных, но ужасно надоедливых. Сяо Чжань не очень любит с ними сидеть, но приходится. А ведь они ещё и пугают его кошку. Кошка, впрочем, настоящая — только живёт с родителями в Чунцине. Но какая, в сущности, разница? В какой-то момент он уже и сам не знает, где проходит граница правды и вымысла, прямо как огненная линия горизонта, сливающаяся с буйствующей степью. Сяо Чжань ещё никогда не видел таких пейзажей. Земля здесь открыта, как распростёртая ладонь: пологие холмы, выгоревшие на солнце, жухлая трава, будто нарисованная кистью, густо черпнувшей охры и песка, редкие стада овец — белые точки в бесконечном пространстве. Воздух дрожит от жары. Иногда вдалеке проплывает фигура пастуха на мотоцикле, и кажется, что он не едет, а растворяется в мареве. Это, наверное, Внутренняя Монголия. Или ещё нет. Может быть, вовсе какая-то выдуманная страна на задворках сознания. Наверное, именно это и даёт ему то ощущение, что сегодня он герой вымышленного романа. А поезд, шумно врезающийся в степь, — не средство передвижения, а единственная в мире, у которой сейчас есть смысл и направление. Когда опускается ночь и мир погружается в темноту, которую разрывает только тусклый свет лампы, паузы между ними становятся всё длиннее. Молчание натягивается, как тонкая леска, готовая лопнуть от малейшего звука. А Ван Ибо снова терзает свои несчастные пальцы: ковыряет краешки ногтей, откусывает сухие заусеницы. Его костяшки белеют, а кожа воспаляется и трескается. Плохая привычка. Но она помогает справиться с тревогой. Сяо Чжань не знает, зачем он так внимательно рассматривает его руки.  — Оставайся на ночь, — говорит он. Получается слишком серьёзно. — А если к тебе подсядет кто-то в Баотоу. Выгоним его?  — Конечно, вряд ли он будет таким симпатичным, — снова шутит Сяо Чжань, а потом, чуть тише, добавляет: — Не парься, я выкупил всё купе. — Я так и подумал, — отзывается Ван Ибо. Он звучит устало, и Сяо Чжань думает, что, может, поэтому и выкупил.  Ближе к полуночи они по очереди уходят привести себя в порядок. Сяо Чжань смотрит на своё отражение в потёртом зеркале и несколько раз умывается холодной водой. Другая не предусмотрена в этих поездах — старых, как само время, путешествующих между эпохами и ландшафтами. Когда он возвращается, Ван Ибо уже свернулся под одеялом на своей полке. Было бы хорошо, если бы им удалось уснуть. Сон мог бы сократить это длинное путешествие хотя бы на шесть, а лучше — на восемь часов. Как повезёт. Но вот хочет ли Сяо Чжань его сокращать?  Он поворачивает голову и вглядывается в темноту под столиком, пытаясь различить фигуру Ибо. Из горла вырывается вздох, который он поспешно сглатывает. Он закрывает глаза, но лунный свет слишком яркий, а до занавески так далеко. Ибо тяжело дышит. Кажется, снова всхлипывает. И почему-то это волнует Сяо Чжаня сильнее, чем должно.  — Жаль, тут не продают крепкого алкоголя, — говорит он, оставив попытки притворяться спящим. — Сигареты можно найти, но они мерзко пахнут. Ибо переворачивается на спину. Сяо Чжань замечает боковым зрением, как тот протирает глаза и только потом, говорит:  — Ты почему не спишь?  Голос снова хрипит. Он прокашливается. — Луна слишком яркая, — отвечает Сяо Чжань так, как будто это уважительная причина. Он медленно приподнимается, ещё медленнее откидывает в сторону одеяло, опускает ноги и едва заметно морщится, ощущая пальцами холодный пол. Он встаёт, целое мгновенье бросает на Ибо свою тень, а затем быстро устраивается на краю его полки. Ещё один манёвр — и он уже нависает прямо над ним, в опасной близости от его губ.  Внутри что-то замирает.  Ибо смотрит прямо на него, и Сяо Чжань отчётливо видит его глаза. Потому что луна и правда светит слишком ярко. — Есть ещё один способ, — шепчет он. — Способ чего?  — Забыться.  — И какой же? — спрашивает Ван Ибо, сглатывая, но его рука уже ложится Сяо Чжаню на шею.  — Целоваться с первым встречным.  На этих словах Сяо Чжань наклоняется, чтобы накрыть чужие губы. Такие мягкие и податливые. Он касается их нежно, не спеша, словно даёт шанс отступить. Но Ван Ибо им не пользуется. Наоборот, тянет его на себя, углубляет поцелуй, сталкивает их носами, заставляет Сяо Чжаня неудобно изгибаться над ним. В конце концов, он забирается с ногами. Точнее, забирается на Ван Ибо, потому что иначе на этой узкой полке не лечь. Ну или он не ищет других вариантов. Его вполне устраивает расположиться сверху. Придавить собой. Не дать возможности сбежать. Этот выбор уже сделан. Их языки переплетаются, и уже трудно сказать, кто из них целует настойчивее.  Тело реагирует очевидным возбуждением, на которое Сяо Чжань мог бы не обращать внимания, но руки Ибо уже ныряют ему под футболку, изучая рельеф его рёбер, задевая большими пальцами соски. Сяо Чжань стонет ему в рот, не сдерживаясь. Он сбрасывает с себя футболку и тут же тянется дальше. Ван Ибо послушно приподнимается, чтобы раздеться.  Они соприкасаются голой кожей. По телу идёт дрожь, из горла вырываются новые, совершенно неблагопристойные звуки — и тут же тонут в чужих губах. У Ван Ибо красивое тело и сильные руки. Наконец Сяо Чжань имеет возможность всосать его кадык, который гипнотизировал его целый день. Можно ли считать точкой невозврата оставленный на шее засос? Ван Ибо громко выдыхает и откидывает голову ещё дальше назад, а Сяо Чжань впивается в кожу ещё глубже.  Он знает — будет видно. А потом отступает. Но только для того, чтобы зализать сопутствующий ущерб. Получается страстно. Настолько, что он и не знал, что способен вот так целовать чьи-то ключицы в грохочущем ночном поезде, на неудобной полке. Но это мелочь по сравнению с тем, какие вкусные у Ван Ибо соски.  Почти звериное желание разгорается внутри, заставляя спускаться ниже и ниже, оставлять на своём пути не поцелуи, а почти укусы. Кажется, именно это сейчас нужно тому, кто извивается под ним. Сяо Чжань точно чувствует, нет, видит его возбуждение, тянется руками к тканевому поясу широких брюк. Задевает пальцами торчащую резинку боксёров. И Ван Ибо позволяет ему всё это. Сяо Чжань проводит ладонью на внушительный бугорок, но не продолжает. Вместо этого возвращается к губам, вновь накрывает их поцелуем — и вкладывает в него столько нежности, что сам себе не верит, что у него столько есть.  Ван Ибо жадно отвечает, издавая приглушённый, почти жалобный звук. Сердце подозрительно сжимается, когда он вытягивает руку и мягко кладёт ладонь ему на щёку. Слишком трепетно для случайного секса в ободранном купе потрёпанного поезда.   — У меня есть презервативы и смазка, — тихо, но уверенно говорит Сяо Чжань, — если это не… слишком?  Ван Ибо замирает. Смотрит прямо, почти изучающе. Сяо Чжань почему-то волнуется.  — Давай, — произносит тот наконец.  — Точно? — переспрашивает Сяо Чжань ещё раз, ведь на ответ на такой важный вопрос потребовалось целых тридцать секунд. Да, он считал.  — Да, — выдыхает Ибо уже гораздо быстрее и толкает его в плечо. — Тащи сюда свои презервативы и смазку.  Сяо Чжань встаёт и разворачивается к своей полке, рыскает в рюкзаке. Весь его слух сосредоточен на том, как позади позвякивает металлическая пряжка. Брюки явно уже падают на пол. Он проклинает себя за то, что запрятал столь нужное во внутренний карман забитого под завязку багажа. Рука с трудом пролезает. Ему не терпится вернуться. Так сильно, что он даже не замечает, как царапает палец о молнию. Когда он наконец оборачивается, жалеет только об одном — что глаза не умеют фотографировать, что он не уверен, что сможет завтра перенести эту сцену на бумагу. Обнажённый Ван Ибо в лунном свете — это картина, которую хочется сохранить навсегда выжженной на сетчатке, а затем нарисовать в этих пастельных бирюзово-серых тонах. Сяо Чжань не замечает, что пялится слишком долго.  — Ты передумал? — спрашивает Ибо, отводя руку, которой только что прикрывал лицо. — О, нет, — произносит Сяо Чжань, приходя в себя. Он поспешно стаскивает с себя одежду, бросая куда попало. — Просто ты слишком красивый, — говорит он совершенно искренне, возвращаясь обратно. — Мне без тебя холодно, — шепчет Ван Ибо.  — Я здесь, здесь.  Сяо Чжань без колебаний забирается обратно в его объятия. А руки у Ибо и правда холодные. Ему жаль, может быть, поэтому поцелуй опять получается слишком трогательным. Рука спускается вниз, сжимая чужое бедро. Они соприкасаются возбуждённой плотью. И это кажется совершенно правильным.   — Ты согрелся? — спрашивает Сяо Чжань много поцелуев спустя. Лишь услышав тихое согласное мычание в ответ, он наконец отстраняется и садится.  Открывает презерватив и натягивает на два пальца. Выливает щедрое количество смазки. Целует Ван Ибо в колено, прежде чем развести в сторону его ноги. Тот послушно съезжает ниже, раскрываясь перед ним ещё удобней.  Сяо Чжань сглатывает, направляя руку к плотно сжатому колечку мышц. Когда он начинает двигаться внутрь, Ван Ибо резко выдыхает и хватает его за свободную руку. Он действует осторожно, насколько позволяет неудобная поза: не обращает внимания на затёкшее запястье, не теряет ритм. Он старается — чувствуя, как поддаётся чужое тело. Скольжение становится легче, а стоны громче.  Только тогда он достаёт второй презерватив, раскатывает его по своему члену и ложится сверху. Он знает, что делает больно — в таких условиях трудно иначе. Но Ван Ибо хватает его за плечи и тянет к себе, не давая отстраниться ни на йоту. Они снова сливаются в поцелуе. Потребность стучит в висках, приглушая всё остальное. Даже то, что им обоим не сразу приятно, не останавливает. Они не могут, не хотят  оторваться друг от друга, прекратить эти жадные, рваные поцелуи. Наверное, так и должно быть: с надломом. С яростными рывками и стёртыми коленями. Сяо Чжань трахает Ван Ибо, как будто выбивает из него другую боль — ту, что гораздо глубже. И постепенно движения становятся мягче, ровнее. Стоны — тише, но протяжнее. И по телу наконец разливается тёплая волна удовольствия.  Никто из них не может кончить в этом положении, но им плевать. Как будто смысл вовсе не в этом — а в общем дыхании, в непролитых слезах, которые почему-то тоже становятся общими. Когда они достаточно устают, а Ибо снова морщится, Сяо Чжань осторожно выходит из него и берёт в ладонь его подупавший член. — Я в порядке, — хрипло произносит Ван Ибо. Его глаза прикрыты, голова чуть отвёрнута в сторону.  Сяо Чжань проводит костяшками пальцев по его виску.  — Тсс… — шепчет он, продолжая уверенно ласкать его второй рукой. Медленно, терпеливо, до тех пор, пока Ибо не начинает ёрзать, подаваясь навстречу. Тогда он тянется к предусмотрительно оставленной поблизости пачке и достаёт третий презерватив.  — В таких условиях это просто гигиеничнее, — поясняет он, надевая его на Ибо. Не дожидаясь ни ответов, ни вопросов, он устраивается поудобнее и накрывает губами его головку.  Он делает всё, чтобы довести его до состояния, когда тело напрягается до предела. Его старания вознаграждаются: стонами, дрожью под пальцами и приглушённым вскриком, когда Ван Ибо кончает. Он распрямляется, садится на край полки, разминает затёкшие конечности, а затем касается себя, чтобы справиться с этим быстро, не доставляя хлопот. Ибо останавливает его. — Вернись ко мне, — шепчет он, дёргая за руку.  Сяо Чжань не против. Конечно, он не против. Он аккуратно ложится обратно, снова чувствуя тепло чужого тела и приоткрытые для него губы. Ибо обхватывает рукой его член и доводит до разрядки — уверенно, в несколько крепких движений. Они всё-таки замазываются. Приходится найти салфетки и вытереться. И полка, как выясняется, всё-таки вполне способна уместить двух взрослых мужчин. Просто нужно лечь боком и очень-очень крепко прижаться друг к другу. Когда настаёт утро, у Сяо Чжаня болит абсолютно всё. Даже то, что не должно — где-то там глубоко в груди. Он тяжело вздыхает, перебираясь назад на своё место. А Ван Ибо делает вид, что спит. И так, наверное, даже лучше. 

***

Занявшись сексом со случайным попутчиком в грохочущем поезде, ты ничего не теряешь. Разве что кусочек сердца — тот, что навсегда останется где-то в купе номер двадцать восемь, думает Сяо Чжань, запихивая вещи в рюкзак. Такова она, плата за незабываемые приключения, которые можно потом меланхолично вспоминать много лет спустя, попивая жасминовый чай на террасе под звуки дождя по жестяной крыше. Он украдкой поглядывает на Ван Ибо — на его вздрагивающие пальцы, которыми тот обнимает себя, будто пытаясь не дать себе распасться. Сяо Чжань сомневается все те тридцать восемь минут, что остаются им вместе. А затем поезд неторопливо замирает, когда объявляют его станцию. Тяжело вздохнув, Сяо Чжань отодвигает в сторону дверь. Ещё раз оборачивается назад — и только потом двигается к выходу, размышляя о том, что хотя бы может оставить ему полностью оплаченное до самого Урумчи купе. Своеобразный подарок от случайного незнакомца. На перроне — неподвижный воздух, пахнущий сухим песком и нагретым металлом. Старая вывеска тускло поблёскивает в предутреннем свете. Вокзал кажется почти забытым: облупленные скамейки, заспанные фигуры с термосами, вездесущие солдаты с равнодушными взглядами. Всё выглядит так, будто время тут движется по другим рельсам — тягучим, как сама степь. Сяо Чжань натягивает рюкзак на плечо, но не торопится идти, всматриваясь в жёлтую полоску на зелёном поезде. Остановка тянется слишком долго, или ему просто кажется. В любом случае он всё ещё стоит, продолжая глупо ждать не пойми чего. И только когда свистят проводники, а состав медленно приходит в движение, Сяо Чжань разворачивается и направляется вдоль перрона. Он тяжело вздыхает, будто пытается выдохнуть горечь, застрявшую где-то в горле. Горечь сожаления о том, что так и не дёрнул за плечо притворяющегося спящим Ван Ибо — если это вообще его настоящее имя.  Хотя какая теперь уже разница. Сяо Чжань прикрывает глаза и зачем-то замирает под открытым небом, подставляя лицо горячим лучам пустынного солнца. — Эй, попутчик! — кричит голос сбоку.  Сяо Чжань едва успевает обернуться, как в его руки летит тяжёлый походный рюкзак. Он еле удерживает его, чудом не теряя равновесие. С широко распахнутыми глазами он наблюдает, как в нескольких метрах от него из движущегося поезда выпрыгивает Ван Ибо — и чуть не падает, зарывшись носком ботинка в землю, но всё же удерживается на ногах, широко раскинув руки в стороны. Сяо Чжань бросается к нему, всё ещё не веря в происходящее. — Эй, ты что, псих?! — орёт он, запыхавшись. — Да, — весело отвечает Ван Ибо, отряхивая с ладоней воображаемую пыль, и громко смеётся. Сяо Чжань тоже улыбается, хотя в груди всё ещё сжимается ледяной ком. — Конченный псих! — выкрикивает он и с размаху бьёт Ибо его же рюкзаком. А тот всё смеётся и смеётся.  Когда они наконец прекращают возню, потому что на них явно запоздало кричит кто-то из работников станции, Ван Ибо, отдышавшись, окидывает перрон взглядом. — Где мы вообще? — спрашивает он наконец. И выглядит при этом настолько растерянно, что Сяо Чжань уже не может сдержаться и смеётся сам. Звонко, почти до слёз, почти скрутившись пополам. — В Хами, — отвечает он, вытирая глаза. Ван Ибо хмурится.  — И что мы здесь забыли? — cпрашивает он.  — Будем снимать снежных барсов в Тянь-Шане, — невозмутимо говорит Сяо Чжань. Ван Ибо бросает на него недоверчивый взгляд, а губы Сяо Чжаня снова растягиваются в улыбке. — Я репортёр, — добавляет он, и в этот раз это чистая правда. — Снимаю редкие виды животных. И всё-таки он не врал, что работает с пандами.   — Вау, — восторженно восклицает Ван Ибо. — Чжань-гэ такой крутой! Он энергично идёт рядом, будто и не было всех тех слёз и боли. Затем тянет руку к ладони Сяо Чжаня. Их пальцы переплетаются естественно, будто так и должно быть. Словно именно этот маленький городок в Уйгурской автономной республике всегда был их общей конечной станцией. — Хочу увидеть снежных барсов, — мечтательно говорит Ван Ибо. А Сяо Чжань думает, что, похоже, ему всё-таки придётся рассказать, что у него нет ни сестры, ни племянников, и даже кошка живёт у родителей.  Но разве это теперь важно?