Псины.

      Прошел месяц. Близилась сессия. Все студенты в квартире были уже изнеможены от обычных размышлений и раздумий об долгах и контрольных точек. Никита будто прирос к своей комнате, выходил лишь на пары, а после, приходил домой, запирался, даже не поев. Валя конечно беспокоился, пару раз пытался его поддержать и даже принес еду прямо тому на тумбочку. Он нашел Никиту в куче бумаг на своей кровати, включенный ноутбук не замолкая гудел, вываливая поток информации про матрицы, их ядра и резольвенты.       Илья выглядел более расслаблено, хотя ночами ворочался, ерзал и путался в одеяле как рыба в сетях. Он нервничал, но начать что-либо делать он не мог. Где-то он слышал, что это боязнь ошибок. Начать как-то не так, и ощущение, что пока ты не трогаешь проблему, ты не сможешь ошибиться.       А Валентин, он единственный из парней, кто был близок к золотой середине. Успевал и что-то делать, и отдыхать. Тетради были разбросаны по столу, и контрастировала с включенным “Doom” на экране.       Илья начал гнить. Иногда он мог позволить себе немного поустраивать драму, но потом убеждал себя, что все в порядке и он просто слабый духом паренек, который никогда не отличался ничем хорошим. Это повторялось каждые четыре месяца. Давление, неоправданные ожидания, недовольство самим собой. Все это будто отрывало по маленькому кусочку изнутри и куда-то девалось. То ли исчезало там же, то ли эти куски кто-то тихо, наслаждаясь, поедал.       У Ильи были наклонности к использованию острых предметов не по назначению. С восьмого класса, пока мать работала в ночную смену, а мальчишку никто не контролировал особо, он сломал режим и ночью стал уходить в неприятные мысли. Они всегда зарождались только по ночам, будто ожидая, что он останется один, что его мозг будет уязвим. Ведь ночь сама по себе казалась маленькому Илье чем-то особенным. Что-то таинственное, скрытое от лишних глаз, и открывающий правду только избранным, кто вслушивался во тьму.       Тогда он впервые преподнёс горящую спичку к запястью. Один, в комнате, с мыслями о своей никчемности и уверенный в том, что в нем больше ошибок, чем чего-то хорошего, горящая фосфорная головка прижалась к коже у запястья. Боль острая, но эта острота длится недолго, оставляя за собой жжения на покрасневшей коже. В ту ночь он израсходовал пять спичек. Ожоги были маленькие, Илья прижимал их сразу, как зажег, чтобы бабушка не смогла учуять запах горелого дерева.       Сейчас на левой руке парня осталось лишь два шрама, похожие на выпуклые кнопочки. Они уже посветлели, и воспоминания, ощущения той ночи ноже наполовину стерлись из сознания двадцатилетнего Илюши.       Зато он помнил свою последнюю спичку. Шрам от нее долго оставался коричневым, некрасивым и заметным.       Илья, лежа на диване, вытащил правую руку из-под одеяла, а второй провел по уже светлому следу. Тогда, в десятом классе, к его матери пришли гости.       Это был период, когда его матери было тяжело остановиться от попойки. Если она начинала, то не отпускала горлышко бутылки недели две, пропуская даже работу. Илья помнит, как тогда злился на нее, обижался. Как мать лежала в своей комнате, пропахшей спиртом, как бабушка недовольно ворчала на дочь, получая в ответ нецензурные крики, разбавленные тем, какая она плохая. Старушка несколько раз подходила к внуку, уговаривая того то поговорить с несчастной пьяницей, то укрась ее заначки.       После двух недель выживания, все приходило в норму. Мать то ли не помнила, то ли делала вид. Но разговора об этом никогда не заходило. При попытке, она затыкала рот, и грубо посылала каждого.       Подросток боялся ее. Это было еще обиднее.       И вот, день, когда пришли гости. Парень понятия не имеет кто они, он никогда не запоминал ни имен, ни лиц друзей семьи и родственников. Он их просто ненавидел. Ненавидел блеск прозрачной жидкости, плескавшейся то в бутылке, то в рюмке, пока ее не осушали.       Сидя в своей комнате, он слышал их радостные восклицания, дружеские фразы. И понимал, к чему это приведет. Он был зол на всех. И на себя. До тех пор, пока снова не почувствует боль в правой руке от танцующего пламени, оставляющую за собой жгучий, уродливый, волдырь, и приятное ощущение тишины. Будто недовольные голоса в голове стихли, принимая его боль как валюту. Немного запаха гари, но это меньшее из неудобств.       После этого, Илья спичками не пользовался. Хотя иногда думал, что зря. В отличие от лезвий, пламя не контролировалось. Оно просто уничтожало верхний слой кожи, а лезвие могло проникнуть глубже. Что иногда и пугало Илью. Снова страх.       Сейчас, парень понимал свою мать. Она была одна. Она начала контролировать своих пьяных бесов после того, как сестра Ильи вернулась с севера. Теперь его сестра, Лера, жила в одном доме с мамой и бабушкой. На основании этих изменений в женщине, Илья сделал вывод, что мать просто не видела в нем поддержки. Для нее он был просто мальчиком, за которым надо следить, чтобы ел и ходил в школу. Она его любила. Всегда любила. Но мальчик просто не мог ей тогда помочь.       Когда Илья сделал для себя это открытие ему стало больнее. Он чувствовал себя слабее, не способным помочь любимому человеку.       Сейчас, Илья лежит на диване, прокрастинируя, даже не заметил, как за тяжелыми веками упал в сон. Но эти мысли не оставляли его даже во сне.       Сон, где Илья стоит в своей старой комнате, смотрит на шестнадцатилетнего себя, который откопал в ящике шкафа железную, круглую коробочку из-под печенья, в которой сейчас хранились пуговицы, иглы и пять упаковок лезвий, в каждой по пять. Тогда он чувствовал, будто нашел нашёл сто рублей сиротливо лежащих на краю дороги.       До этих лезвий он резался только канцелярским ножом, который помимо проявлений аутоагресси использовался почти везде. И карандаши точил, и бумагу резал, ластик тоже...расслабляло.       А такое большое количество лезвий, он мог использовать только для себя, и будет меньше риска подцепить заразу какую. В конце концов, он это делал чтобы в итоге получить сладкую тишину и чувство спокойствия, а не для того, чтобы получить осложнение, потом лечиться от этого, снова став обузой семье, потратив финансы.       Вот, юный Илюша приспускает штаны, хмурится, глаза красные и опухшие, приставляет острый инструмент к коже на боку и резко дергает рукой, не забывая надавить. Кожа расходится, на долю секунды он видит нижние слои кожи. До мяса не дошел. Затем все покрывает красная, горячая кровь, тонкой ниткой тянется до края штанов и впитывается в ткань. Все было быстро, остро, и снова тихо. В отличие от ожогов, порезы болели и напоминали о себе не так долго.       Парень заимел привычку резать свой бок. Этот участок находился близко к тазовой кости, его перекрывало сразу два слоя одежды. Штаны и футболка. Маловероятно, что кто-либо когда-либо заметит.       Но этого мало. Илья из сна не останавливается. Продолжает наносить себе увечья, все глубже и глубже, начинает реветь, выть, рвать глотку. Кровь струится, впитывается в одежду, Взрослый Илья тянется, хочет остановить самого себя, но ноги приросли к месту.       Он кричит, просит остановиться, но видит, как лезвие уже в крови, царапает пальцы от неаккуратного давления, как мальчишка перешел с таза выше, по ребрам, доходит до кости, мясо проглядывает, будто через решетку. Видит, как лезвие заносится над животом.       Илья резко вскакивает на диване, тяжело дышит, сердце стучит по ребрам, которые, будто недавно, щекотало лезвие. Все тело одновременно окоченело и чешется. Он чувствует тепло на плече. Поворачивает голову и видит Никиту в тусклом свете от города через окно.       -Ты в порядке? – Обеспокоенно спрашивает парень.       Никита бы так не спросил. Не делал бы такое тревожное лицо, полное сострадания. Илья, не веря, что проснулся, наклоняет голову и хмурит брови, будто так что-то изменится, может Никита исчезнет? Это продолжение сна?       -Ты вертелся и выл. – Никита объясняется, видя, что до Ильи не дошел его вопрос. – Я и разбудил.       Илья выдохнул. Мягкость ладони на плече приземляет, немного даже отрезвляет и успокаивает.       -Кошмар приснился… - Устало выдыхает Илья, проводя рукой по своему лицу, одновременно вытирая холодный пот.       Никита о чем-то задумался. Делал какой-то выбор в уме. Сравнивал и взвешивал. Затем, поджав губы, встал и пошел в сторону кухни.       -Пойдем. Выпьешь чего теплого и спать будет легче. – и пропал в коридоре, проходя мимо комнаты Вали.       Илья знал, что не заснет в ближайшее время. Сердце все ещё стучало, почти что, проверяя жив ли хозяин и в безопасности ли он. Он откидывает одеяло и идет на кухню. Свет неприятно бьет по глазам, но потом они адаптируются.       Никита что-то мешает в чашке и ставит на стол перед страдальцем. Илья смотрит на не утихший еще водоворот светло-коричневой жидкости. Выглядит как обычный чай. Пока он всматривается в напиток, Никита уже успел в туалет сходить. Илья смотрит на него, опиравшегося поясницей на стойку и скрестив руки на груди. Рядом стояла какая-то фиолетово-синяя пачка с желтыми буквами. Прищурившись, Илья смог прочитать: «Чай для крепкого сна», а внизу упаковки белым шрифтом «0+»       -Детский чай? – Озвучил свой вопрос Илья.       -Мне помогает обычно. – Коротко отвечает Никита, пожимая плечами.       Илья делает глоток. Приятно, немного сладко, а главное – тепло.       -Ты из-за меня проснулся? – Илья крутит кружку в руках.       -Я ссать вставал. – Спустя несколько секунд тишины, Никита отталкивается и уходит. – Ладно, допивай, а я спать.       И ушел. Оставил Илью одного. Который в раздумьях и не заметил, как чай успел остыть.