Согрей

Тишина после конца света — это не отсутствие звуков. Это другая, новая акустическая вселенная, где царят скрип разбитого стекла под ветром, отдаленный гул неизвестного происхождения и тоскливый вой, от которого кровь стынет в жилах. Именно в этой симфонии упадка Хан Джисон учился существовать. Прошло три месяца с того дня, как он потерял всех. Три месяца с тех пор, как он, единственный выживший в той кровавой мясорубке на узкой улочке, нашел пристанище на пыльном чердаке старого коттеджа на окраине Сеула. Ему было девятнадцать, и он чувствовал себя глубоким стариком. Каждый день был борьбой: с голодом, с жаждой, с паникой, подступавшей к горлу по ночам. Это утро было таким же серым и безнадежным. Он сидел, прижавшись лбом к прохладному стеклу слухового окна, и наблюдал за парком, раскинувшимся внизу. Его взгляд, затуманенный бессонницей, автоматически выискивал движение. Безопасность зависела от того, кто кого заметит первым. И тогда он увидел Его. Внизу, медленно двигаясь между заросшими кустами и скелетами качелей, шел один из Них. Зараженный. Джисон инстинктивно отпрянул вглубь комнаты, сердце заколотилось в груди, отдаваясь громким стуком в ушах. Он замер, прислушиваясь, не выдал ли его этот внутренний грохот. Но ничего не произошло. Через несколько секунд он снова рискнул выглянуть. Он был высоким. Очень. Даже с такого расстояния было видно, что телосложение у него было спортивным, мощным. До… всего этого он, наверное, был тем, на кого засматриваются в спортзале. Теперь его кожа отливала мертвенной, восковой бледностью, а движения, хоть и неловкие, были наполнены странной, звериной грацией. Он не брел бесцельно, как другие. Он, казалось, совершал один и тот же маршрут: от старого дуба на опушке до разбитого фонтана в центре и обратно. День за днем. Как заведенная игрушка. «Ритуал», — промелькнуло в голове у Джисона. Это слово застряло, вызывая мурашки. Он наблюдал за ним неделю. Каждое утро в одно и то же время Призрак — так Джисон мысленно его назвал — появлялся из-за деревьев и начинал свой бесконечный путь. Он был один. Никогда не присоединялся к стаям, которые иногда проносились по парку, ведомые единым инстинктом. Он был особенным. И от этого еще более опасным. В тот день отчаяние перевесило страх. Запасы еды, которые он собирал, рискуя жизнью в соседних домах, подходили к концу. Консервы, сухари, пачка засахарившегося чая — все это скоро исчезнет. А потом… потом ему пришлось бы уходить дальше, на территории, кишащие ими. Мысль была невыносимой. Именно она, эта леденящая перспектива, и заставила его сделать первый шаг. Вернее, открыть дверь на чердак и медленно, как в кошмарном сне, спуститься по скрипучей лестнице. Он вышел в серый, влажный воздух. Парк встретил его гнетущим молчанием. Нож, его верный, зазубренный друг, был тяжелым и холодным в его потной ладони. Он занял позицию в двадцати метрах от маршрута Призрака, за спиной у него был быстрый путь к отступлению. И стал ждать. Сердце бешено колотилось, подступая к самому горлу. Каждая клетка его тела кричала об опасности. Это было безумием. Чистейшим, беспросветным самоубийством. И вот, из-за деревьев, как по расписанию, появился Он. Высокий, мертвенно-бледный, в грязной, когда-то дорогой спортивной одежде. Его шаги были тяжелыми, волочащимися. Джисон замер, перестав дышать. Призрак прошел несколько метров и остановился. Его голова, которая обычно была опущена, медленно повернулась. Мутные, молочные глаза уставились прямо на Джисона. Время остановилось. Джисон ждал рыка. Ждал, что это существо бросится на него с той нечеловеческой скоростью, которую он иногда видел у других. Он сжал рукоять ножа так, что кости побелели. Но ничего не произошло. Призрак просто стоял и смотрел. Его лицо не выражало ничего: ни ярости, ни голода, ни любопытства. Это была пустота. Бездонная и безмолвная. Он обнюхал воздух, издав низкий, булькающий звук, похожий на воду, вытекающую из засорившейся раковины. Но с места не двинулся. — Стой, — выдохнул Джисон, и его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. — Просто… стой. И он послушался. Он замер, превратившись в статую. Так они и простояли несколько вечных минут: живой, дрожащий от страха и адреналина парень, и мертвый, безмолвный страж парка. Первым не выдержал Джисон. Шаг назад. Еще один. Он не поворачивался спиной, отступая к своему укрытию. Его взгляд не отрывался от мутных глаз Призрака. А тот… просто наблюдал. И когда Джисон скрылся в дверях коттеджа, он видел, как Призрак медленно, как автомат, повернул голову и продолжил свой путь. Будто ничего и не произошло. Вернувшись на чердак, Джисон рухнул на пол, его трясло крупной дрожью. Он был жив. Он совершил первый контакт и выжил. И впервые за долгие недели отчаяния в нем шевельнулось нечто новое, хрупкое и опасное. Надежда. --- На следующий день он снова вышел. И на следующий. Он сокращал дистанцию. С двадцати метров до пятнадцати. Потом до десяти. Ритуал повторялся: он занимал позицию, Призрак появлялся, останавливался, смотрел, обнюхивал воздух и, после нескольких минут молчаливого противостояния, продолжал свой путь. Страх никуда не делся. Он был острым, металлическим привкусом во рту. Но к нему добавилось нечто иное — жгучее, неудержимое любопытство. — Эй, Призрак, — начал он в один из дней, его голос по-прежнему дрожал. — Опять дежуришь? Погода отвратительная. Он говорил. Просто говорил. О чем угодно. О том, какую банку бобов нашел вчера. О том, что, кажется, видел в небе птицу. О своей сестре Ынби, которая обожала мультфильмы про панд. Он изливал в безмолвную пустоту все, что копилось месяцами. Звук его собственного голоса был громоподобным в этой тишине, он напоминал ему, что он еще человек. Что он не совсем сошел с ума. Призрак, как всегда, слушал. Молча. Но Джисон начал замечать детали. Когда он говорил о сестре, пальцы Призрака слегка шевельнулись. Когда он рассказывал что-то, что раньше казалось смешным, его голова чуть склонялась набок, словно улавливая знакомые, но недоступные интонации. Это не было игрой. Это была необходимость. Одиночество оказалось ядом более сильным, чем страх. А потом пришел ливень. Настоящий, яростный, срывающий с крыш черепицу и превращающий землю в болото. Джисон, промокший до нитки и продрогший, поскользнулся на размокшей траве и с глухим стуком упал на спину. Нож выскользнул из ослабевших пальцев и утонул в грязи. Ужас, холодный и мгновенный, сковал его. Он лежал, беспомощный, под струями ледяной воды, ожидая, что вот сейчас тень наклонится над ним, а холодные зубы вцепятся в его горло. Тень наклонилась. Призрак стоял над ним, его силуэт чернел на фоне хлещущего с неба потока. В его мутных глазах что-то шевельнулось. Не ярость. Не голод. Что-то неуловимое. Он медленно, очень медленно присел на корточки. Его лицо оказалось в сантиметрах от лица Джисона. Он мог чувствовать исходящий от него холод, странный запах влажной земли и тления. Джисон зажмурился, готовясь к концу. Но вместо укуса он почувствовал движение воздуха. Он открыл глаза. Рука Призрака была протянута к нему. Не с когтями, готовыми разорвать. Она просто висела в воздухе, в нескольких сантиметрах от его плеча. Длинные, бледные пальцы слегка подрагивали. В этом жесте была неловкость, почти… неуверенность. — Ты… — Джисон сглотнул комок в горле. Его голос был хриплым шепотом. — Ты не хочешь меня съесть? Призрак издал тот самый шипящий, булькающий звук. На этот раз он показался Джисону почти… печальным. Его рука опустилась. Он поднялся во весь рост, еще секунду постоял над лежащим парнем, а потом развернулся и медленно побрел прочь, растворившись в серой пелене дождя. Джисон лежал еще несколько минут, не в силах пошевелиться. Дождь хлестал по его лицу, смешиваясь со слезами, которых он даже не почувствовал. Он не дрожал от холода. Он дрожал от осознания чего-то невозможного. В тот вечер, сидя на чердаке и пытаясь согреться остатками чая, он понял, что не может больше называть его Призраком. Ему нужно было имя. Настоящее. Оно пришло само собой, простое и твердое, как камень. Минхо. Он не знал, было ли это его именем раньше. Но теперь это было его именем. Для Джисона. ____ С того дня в их странных отношениях появилась новая, тревожная близость. Страх никуда не делся — он витал между ними невидимой, но прочной стеной. Но теперь в нем появились бреши, сквозь которые пробивалось нечто иное. Осторожное любопытство. Голод не по плоти, а по контакту. Джисон начал приносить «подарки». Сначала это были просто предметы, которые он находил во время своих вылазок за провизией. Он действовал как первобытный охотник, пытающийся приручить дикого зверя. Он клал блестящую пуговицу от чужой куртки на поваленный ствол березы, на котором они теперь незримо встречались. Отходил на безопасное расстояние и ждал. Минхо приближался с той своей медленной, неловкой походкой. Останавливался над предметом, его мутные глаза изучали его без всякого понимания. Он наклонялся, и его пальцы, бледные и точёные, с неожиданной осторожностью поднимали пуговицу. Он не бросал её, не пробовал на зуб. Он просто перекатывал в ладони, словно пытаясь через тактильные ощущения расшифровать её суть. Потом он зажимал её в кулаке и уходил, унося трофей с собой. Следующим был пёстрый камень, потом — перо вороны. Ритуал повторялся. Для Джисона это стало самой важной частью дня. Он ловил себя на том, что с утра уже думает, что же сегодня он покажет Минхо. Это безумие стало его новой нормой. Однажды, разговаривая сам с собой — вернее, с молчаливой фигурой в десяти шагах — он упомянул, что нашел старую шоколадку. — …расплавилась, конечно, наполовину. Раньше я бы и смотреть на неё не стал, — он горько усмехнулся. — А теперь это как найти клад. Минхо, как обычно, слушал, неподвижный, как изваяние. И тогда Джисона осенило. Безумная, бредовая идея. Еда. Та самая граница, что отделяла его от них. Но разве их странные отношения уже не перешли все мыслимые границы? На следующий день, сжимая в руке смятую, липкую плитку шоколада, он чувствовал, как подкашиваются ноги. Это была ошибка. Глупая, детская, смертельная ошибка. Он вызывал демона, тыкая в него палкой. Но остановиться уже не мог. Он протянул руку. Шоколадка лежала на его раскрытой ладони, как самое хрупкое в мире предложение о мире. — Вот. Это… это сладко, — его голос срывался. — Попробуй. Минхо замер. Его взгляд перешел с лица Джисона на шоколад, потом обратно. В его мутных глазах пробежала тень чего-то, что Джисон раньше не видел. Не голод. Скорее… конфликт. Борьба между древним инстинктом и чем-то новым, едва зародившимся. Он сделал шаг вперед. Холодный воздух, казалось, сгустился вокруг них. Его рука медленно поднялась. Джисон зажмурился, ожидая, что его схватят за запястье. Но прикосновение было поразительно легким. Кончики ледяных пальцев лишь коснулись его ладони, когда Минхо брал шоколад. Это было мимолетно, но Джисон почувствовал это всем своим существом — леденящий холод, идущий прямо по нервам. Бабочки в его животе взметнулись в вихре паники и чего-то невыразимо запретного. Он открыл глаза. Минхо держал шоколад, поднес к лицу, обнюхал. Его действия были лишены жадности. Это было исследование. Он отломил маленький кусочек, положил в рот. Его лицо не изменилось. Он не мог чувствовать вкуса. Но он сделал глотательное движение. И затем, медленно, его взгляд снова поднялся на Джисона. И в этот раз искра в его глазах была не мимолетной вспышкой. Она была крошечным, но стабильным огоньком, пробивающимся сквозь толщу мутной пелены. Огоньком осознания. Этот безмолвный взгляд сказал больше, чем любые слова. В нем было: «Я помню. Я знаю. Это не еда. Это нечто иное». Джисон выдохнул, не понимая, что все это время задерживал дыхание. Его колени подкосились, и он едва не рухнул на землю от переизбытка чувств. --- С этого момента стена между ними начала рушиться с пугающей скоростью. Теперь Джисон мог подойти ближе. Не на десять шагов, а на пять. На три. Он начал прикасаться к нему. Сначала это были быстрые, робкие касания — к рукаву его потрепанной ветровки, когда он передавал ему очередную безделушку. Потом к тыльной стороне его холодной, неподвижной руки. Минхо не отстранялся. Наоборот, он, казалось, замирал, когда прикосновение длилось дольше, словно ловя утраченное ощущение. Однажды вечером, когда солнце садилось, окрашивая небо в багровые тона, Джисон сидел на своем бревне, глядя на неподвижную фигуру Минхо. Тоска, которую он обычно заглушал разговорами, подступила с новой силой. Он вспомнил лицо матери. Крик сестры. Свое одиночество. — Знаешь, мне кажется, я уже начинаю забывать их голоса, — тихо сказал он, и голос его дрогнул. — Это самое страшное. Я боюсь, что однажды проснусь и не смогу вспомнить, как смеялась Ынби. Он говорил, глядя в землю, сжимаясь внутри от горя. Он не видел, как Минхо медленно повернул голову. Как его рука, обычно висящая плетью, дрогнула. — Я не хочу быть один, Минхо, — прошептал он, и это была самая честная фраза, что он произнес за все это время. — Даже если это безумие. Даже если ты однажды… сорвешься. Сейчас ты здесь. И я… я не один. Он поднял голову, глаза были полны слез. И увидел, что Минхо сделал шаг. Не назад. Вперед. К нему. Он подошел так близко, что Джисон почувствовал исходящий от него холод. Его высокая фигура заслонила багровое небо. Сердце Джисона заколотилось, но на этот раз не только от страха. Было в этом что-то торжественное, неотвратимое. Минхо медленно поднял руку. Его пальцы, холодные как лед, дрожали. Он больше не тянулся к предмету. Он тянулся к Джисону. Джисон замер, не в силах пошевельнуться, не в силах отвести взгляд. Кончики пальцев Минхо коснулись его щеки. Это был шок. Ледяной, пронизывающий до костей. Но за ним последовало нечто иное. Нежность. Та самая, что была в его жесте с шоколадом, но теперь умноженная в тысячу раз. Его пальцы лежали на коже Джисона с невероятной, почти неземной осторожностью, словно он боялся разбить хрупкую драгоценность. Джисон ахнул. Горячие слезы, наконец, вырвались наружу и покатились по его лицу, оставляя влажные дорожки под ледяными пальцами Минхо. — Ты там, да? — прошептал он, его губы дрожали. — Ты все еще там, внутри. В ответ Минхо издал тихий, сдавленный звук. Не рык. Не шипение. Нечто горловое, глубокое, что было настолько близко к человеческому стону, что у Джисона перехватило дыхание. Этот звуок был полон такой тоски, такого отчаяния и такого признания, что слов уже не требовалось. Он был там. И он слышал. Джисон закрыл глаза, позволив слезам течь, позволив этой ледяной ладони оставаться на его щеке. Впервые за долгие месяцы он чувствовал не всепоглощающее одиночество, а связь. Страшную, извращенную, невозможную. Но связь. И он понимал, что обратного пути нет. Он перешел черту. И боялся не того, что Минхо однажды может его убить. Он боялся того, что эта левая рука на его щеке стала ему нужнее солнечного света. ____ Тот вечер стал точкой невозврата. После того как ледяные пальцы Минхо коснулись его слез, что-то в Джисоне сломалось и тут же пересобралось заново, приняв новую, причудливую форму. Страх не исчез — он затаился в глубине, став фоновым шумом, как завывание ветра за стенами чердака. Его место уступило чему-то более сложному и опасному: чувству ответственности. Почти отцовской нежности к этому потерянному, полудремлющему сознанию в теле монстра. На следующий день он явился на их «место встречи» с решительным видом и новой миссией. Он нес не безделушку, а книгу — потрепанный детский сборник сказок, найденный в разграбленной квартире. Минхо стоял на своем обычном месте, неподвижный, как дерево. Его взгляд, однако, стал острее. Он следил за каждым движением Джисона. Джисон сел на бревно, отрывисто кашлянул, нервно проводя пальцами по обложке. —Так, — начал он, чувствуя себя нелепо. — Сегодня мы… э-э-э… займемся образованием. Ты же должен был учиться, да? До всего этого. Он открыл книгу на случайной странице. Там была картинка с ярко-красным яблоком. —Яблоко, — четко произнес Джисон, тыча пальцем в иллюстрацию. — Яб-ло-ко. Минхо уставился на книгу, потом на Джисона. Его губы, бледные и сухие, шевельнулись. Раз. Два. Из его горла вырвался лишь тихий, сиплый выдох. — Ничего, — ободряюще сказал Джисон. — Это сложно. Давай еще раз. Яб-ло-ко. Он повторял это снова и снова, с терпением, которого никогда не имел в старой жизни. Он показывал на небо и говорил «небо», на дерево — «дерево», на свою куртку — «черный». Это был безумный, сюрреалистичный урок в апокалипсисе. Учитель и ученик, разделенные бездной между жизнью и смертью. Спустя неделю ежедневных «уроков» случился прорыв. Джисон, показывая на свою руку, сказал: —Ру-ка. Минхо, стоявший в двух шагах, вдруг резко дернул головой. Его собственная рука сжалась в кулак. —Рр… — просипел он. Звук был утробным, застревающим. — Рр-у… Джисон замер, боясь спугнуть момент. —Да! — прошептал он. — Рука. Ты почти сказал! — …ка, — с невероятным усилием выдавил Минхо. Слово было хриплым, искаженным, но это было слово. Триумф, горячий и сладкий, ударил Джисону в голову. Он рассмеялся, коротко и счастливо, и схватил свою собственную руку, не в силах сдержать эмоций. —Да! Рука! Ты понял, Минхо! Ты понял! Минхо смотрел на него, и в его мутных глазах отражалось нечто похожее на изумление. Он снова посмотрел на свою руку, медленно разжал кулак и шевельнул пальцами, словно впервые видя их. С этого дня прогресс пошел быстрее. Слова давались ему все легче, хотя предложения оставались короткими, обрубленными. Но это был диалог. Настоящий, двусторонний диалог. — Хо-лод-но, — как-то утром констатировал Джисон, кутаясь в куртку. Минхо,стоявший без движения, повернул к нему голову. —Хо-лод-но? — переспросил он, и в его голосе прозвучал оттенок вопроса. Он не понимал значения. Джисон подошел ближе, преодолевая остатки внутреннего барьера. Он взял его руку — действие, от которого у него до сих пор перехватывало дыхание — и прижал ее к своей щеке. —Вот. Чувствуешь? Моя кожа… теплая. — Он провел пальцами Минхо по своей щеке. — А твоя рука… — он перевел его пальцы на его собственную, ледяную костяшку, — холодная. Это и есть «холодно». Минхо замер, его взгляд метался от их соединенных рук к лицу Джисона. В его глазах бушевала буря непонимания. Он чувствовал разницу температур, но концепция была ему недоступна. Для него это было просто свойство мира: Джисон — теплый, он сам — холодный. — Боль, — сказал Джисон в другой раз, указывая на давно заживший, но все еще видный шрам на своем плече. — Здесь была боль. Минхо нахмурился. Его брови, густые и темные, сдвинулись. Он протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся шрама. Его прикосновение было легким, как пух. —Боль? — спросил он, и в его скрипучем голосе прозвучала та самая тревога, что была в день нападения. — Да, — кивнул Джисон. — Но сейчас уже нет. — Он, уже не задумываясь, взял его холодную руку и прижал ладонью к своей груди, прямо к сердцу. — Сейчас… хорошо. Хо-ро-шо. Минхо замер. Его пальцы лежали на груди парня, и он, казалось, прислушивался к бешено колотящемуся сердцу, чувствуя его вибрацию сквозь слои ткани и плоти. —Хо-ро-шо, — повторил он механически. Потом его взгляд упал на их соединенные руки — его бледную, холодную, и теплую, живую руку Джисона, прижимающую ее к себе. И в его глазах мелькнуло нечто большее, чем простое запоминание слова. Мелькнуло чувство. Понимание связи между этим прикосновением и звуком «хорошо». — Да, — прошептал Джисон, и его собственное сердце забилось чаще, отчего ладонь Минхо на его груди должна была это почувствовать. — С тобой хорошо, Минхо. Он не осознавал, что говорит, пока слова не сорвались с его губ. Но он не жалел. Это была правда. Ужасная, неудобная, но правда. Минхо не ответил. Он просто смотрел. И в его молчании было больше смысла, чем в любых словах. --- Их вечерние «беседы» стали ритуалом. Джисон приносил на чердак еду, и они «ужинали» вместе — Джисон ел, а Минхо сидел рядом, наблюдая, иногда повторяя названия продуктов. Сидеть рядом с ним в замкнутом пространстве было самым большим испытанием. Джисон все еще ловил себя на том, что инстинктивно вздрагивает, когда Минхо делал резкое движение. Но с каждым днем это происходило все реже. — Ты помнишь? — тихо спросил Джисон однажды, когда за окном начинался дождь. — Что было до? Какой-то обрывок. Самый яркий. Минхо сидел, прислонившись к стене, его длинные ноги были вытянуты перед собой. —Помню… обрывки, — ответил он после паузы. — Как сон. Я… бегал. По дорожке. Круглой. Чувствовал… солнце на коже. И жар внутри. Пот. Дышал… тяжело. Но это была… хорошая усталость. Джисон представил его — живого, вспотевшего, с бешено колотящимся сердцем — на беговой дорожке стадиона. Картина была настолько нормальной, что стало больно. —Легкая атлетика, — сказал он. — Ты, наверное, был крутым. — Музыка, — вдруг добавил Минхо, его голос стал чуть живее. — Громкая. С басами. Она… отдавалась здесь. — Он ткнул себя кулаком в грудь, в место, где когда-то билось сердце. — И люди. Друзья. Их лица… не помню. Но помню смех. Громкий. И еда… острая. Очень. Горело во рту. «Пуккымчи», — снова подумал Джисон. Он смотрел на этого парня, который когда-то бегал, слушал громкую музыку, смеялся с друзьями и ел острую пищу, и его охватывала странная, тихая ярость на мир, который отнял у него все это. — А ты? — неожиданно спросил Минхо. Он редко задавал вопросы. Обычно только отвечал. Вопрос застал Джисона врасплох. —Я? — он сгорбился, глядя на свои руки. — Обычный. Учился. С друзьями тусовался. Сидел в соцсетях. Мечтал поступить в хороший универ. Ссорился с сестрой из-за пульта. Думал, что моя жизнь — это самое сложное, что может быть. — Он горько усмехнулся. — Как же я ошибался. Минхо молчал несколько мгновений, переваривая информацию. —Ты не обычный, — произнес он наконец, тихо, но очень четко. Воздух на чердаке стал густым и сладким, как мед. Джисон почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. —Почему? — голос его сорвался на шепот. — Ты… видишь меня. Не его. — Минхо указал на себя, на свою бледную кожу, на все, что делало его монстром. — Не монстра. Ты увидел… того, кто внутри. Даже когда я сам его не видел. От этих слов у Джисона перехватило дыхание. Он смотрел на Минхо, и впервые не видел ни бледности, ни мути в глазах. Он видел только боль и одиночество, зеркально отражавшие его собственные. — Мне тоже страшно, — признался Джисон, и его шепот был почти неслышным. — Но с тобой этот страх… он другой. Он не съедает меня изнутри. Он просто… есть. Как ты. Холодный снаружи, но… — он не посмел договорить. Минхо смотрел на него, не отрываясь. Его грусть, его усталость были почти осязаемы. —Джисон, — произнес он его имя так, как будто это было заклинание. Единственное, что удерживало его в этом мире. — Да, Минхо? — Я рад, — он сделал паузу, подбирая слова, — что ты нашел меня. В том парке. И в тот вечер, в полной тишине мертвого города, Хан Джисон позволил последним обломкам стены вокруг своего сердца рассыпаться в прах. Он больше не боролся с этим. Он принял это. Принял его. Он был влюблен. Безнадежно, безумно, безрассудно. И это было самым страшным и самым прекрасным, что случалось с ним за всю эту вечность, наступившую после конца света. ____ Они больше не прятались на чердаке. Их мир расширился до всего парка, который стал их личным королевством руин. Джисон научился читать едва уловимые изменения в позе Минхо, понимал, когда тот был спокоен, а когда к нему подступала тень древней агрессии. Минхо, в свою очередь, стал его тенью, его защитником. Он чуял других Зараженных за версту и всегда безошибочно уводил Джисона подальше, его мутные глаза сужались, улавливая угрозу, невидимую для человеческих чувств. Их диалоги стали сложнее. Минхо все еще говорил обрывисто, но его словарный запас рос. —За-втра… бу-дет… до-ждь, — мог сказать он, глядя на тяжелые свинцовые тучи. —Откуда знаешь? — удивлялся Джисон. —Чу-вст-вую. Да-вле-ние. Он помнил отрывки из прошлой жизни, обрывки знаний, которые теперь проявлялись, как фотография на старой пленке. Но рай, построенный вдвоем, был хрупким. Они жили в осажденной крепости, и враг рано или поздно должен был постучаться в ворота. Стук раздался в лице Ким Тхэсона. Они наткнулись на его группу, когда искали антибиотики в заброшенной клинике. Это были не испуганные подростки, а закаленные в боях выжившие, человек десять, вооруженные самодельным оружием и одной-двумя единицами огнестрела. Тхэсон, мужчина с лицом, испещренным шрамами и решимостью, сразу увидел в Минхо не аномалию, а угрозу. — Мальчик, — его голос был низким и не терпящим возражений. — Отойди от этого существа. Джисон встал между ним и Минхо, сердце уходя в пятки. Минхо замер сзади, его тело напряглось, издавая тихий, предупреждающий рык. —Он не тронет вас, — сказал Джисон, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мы просто уйдем. — Он уже тронул тебя, — мрачно парировал Тхэсон. — Он заражен. Он — болезнь. И болезни нужно лечить. Огонь и сталь — лучшее лекарство. Один из людей Тхэсона, нервный парень по имени Ли, поднял ружье. —Давайте покончим с этим, сонбэ. Он опасен. — Нет! — крикнул Джисон. — Он спас мне жизнь! Но было уже поздно. Ли выстрелил. Выстрел был громоподобным в давящей тишине. Пуля пролетела в сантиметре от головы Джисона и впилась Минхо в плечо. Все произошло за долю секунды. Тихий рык превратился в оглушительный рев. Мутные глаза Минхо залились кровавым безумием. Инстинкт, тот самый древний демон, вырвался на свободу. Он был уже не Минхо. Он был оружием. Он бросился вперед, сметая все на своем пути. Начался хаос. Крики. Выстрелы. Джисон видел, как Минхо, не чувствуя боли от новой раны, отшвырнул одного из людей, как тряпичную куклу. Он видел ужас на лицах этих закаленных бойцов. Они не ожидали такой ярости. — Минхо, СТОЙ! — закричал Джисон изо всех сил, но его голос потонул в грохоте и рыках. Он увидел, как Тхэсон целится из пистолета. Не в Минхо. В него. Время замедлилось. Джисон увидел, как палец Тхэсона давит на спусковой крючок. И в этот миг тень закрыла его. Минхо, движимый не мыслью, а чистейшим инстинктом защиты, бросился между ним и пулей. Выстрел грянул. Минхо вздрогнул всем телом, но не остановился. Его рука, больше похожая на коготь, впилась в руку Тхэсона, и пистолет с грохотом упал на землю. Он мог бы убить его. Легко. Но вместо этого он просто отшвырнул его в сторону, развернулся, схватил ошеломленного Джисона за руку и потащил прочь, вглубь парка, оставив позади группу потрепанных, перепуганных выживших. Они бежали, пока у Джисона не начали гореть легкие. Минхо тащил его почти на себе, его движения были резкими, звериными. Только когда они оказались в их старой, надежной крепости — на чердаке, — он отпустил его руку и рухнул на пол. Джисон, задыхаясь, подполз к нему. В полумраке он увидел ужасную картину. Пуля Тхэсона попала Минхо в спину, чуть левее позвоночника. Из раны сочилась темная, почти черная жидкость. Но это была не единственная рана. Пуля Ли тоже не прошла даром. — Минхо… — голос Джисона сорвался на шепот. Он протянул руку, но боялся прикоснуться. Минхо лежал на боку, его грудь не двигалась. Но его глаза были открыты. И они смотрели на Джисона. Муть в них отступала, сменяясь болью и тем самым осознанием, которое стоило Джисону таких трудов. — Джисон… — его голос был хриплым выдохом. — Я здесь. Все в порядке, мы в безопасности. — Нет… — Минхо попытался пошевелиться и замер, издав тихий, похожий на стон звук. — Они… вернутся. Больше. Сильнее. Джисон знал, что он прав. Тхэсон не оставит это просто так. Он видел угрозу и теперь будет добивать ее. — Я никуда не отпущу тебя, — сказал Джисон, и в его голосе зазвучала сталь, которой не было раньше. Он сорвал с себя куртку, порвал свою последнюю чистую футболку на длинные полосы. — Держись. Он не знал, имеет ли смысл перевязывать раны тому, кто технически мертв. Но он не мог просто сидеть и смотреть. Он работал молча, сосредоточенно, промывая раны скудными запасами воды и туго перевязывая их. Его пальцы дрожали, когда он прикасался к ледячной коже, испещренной синими прожилками. Минхо не издавал ни звука, лишь смотрел на него, и в его взгляде была бездонная, невыразимая благодарность. Когда он закончил, ночь уже полностью вступила в свои права. Они сидели в темноте, прижавшись спиной к стене, плечом к плечу. Холод от тела Минхо проникал сквозь ткань, но Джисон не отодвигался. — Ты… должен уйти, — тихо сказал Минхо, разрывая тишину. —Что? —Они придут за мной. И убьют тебя тоже. Ты должен… жить. Джисон повернулся к нему. В лунном свете, падающем из окна, он видел его профиль — благородный, сильный и бесконечно уставший. —Я уже делал этот выбор, — сказал Джисон. — Когда ты стоял надо мной в дождь. Когда ты сказал мое имя. Когда ты учил слова. Я выбирал тебя снова и снова. И я не остановлюсь сейчас. — Я… обуза. Опасность. —Ты — единственная причина, по которой я еще дышу, Минхо. — Джисон сказал это просто, как констатацию факта. — Без тебя здесь просто… ничто. Пустота. Я предпочту пулю этой пустоте. Минхо закрыл глаза. По его бледной щеке, отражавшей лунный свет, скатилась капля. Она была чистой, прозрачной. Не слезой, ибо слез у него быть не могло. Это был конденсат, влага, выступившая изнутри в ответ на бурю эмоций. Но для Джисона это было больнее, чем любые слезы. — Я не хочу… быть причиной твоей смерти, — прошептал он. —Тогда не будь ею. Будь причиной, по которой я живу. Джисон медленно, давая ему время отстраниться, поднес руку к его лицу. Он поймал ту единственную, драгоценную каплю конденсата на палец. — Ты говоришь, что не можешь чувствовать, — тихо сказал Джисон. — Но ты чувствуешь это. Ты чувствуешь боль. Ты чувствуешь страх. Ты чувствуешь… меня. И этого достаточно. Он наклонился. Медленно, не сводя с него глаз. Он видел, как в глазах Минхо плещется ужас и надежда. — Я люблю тебя, — прошептал Джисон, касаясь его лба своими губами. Прикосновение было холодным, как поцелуй зимнего ветра. — И мне все равно, что ты не можешь это почувствовать. Я буду чувствовать достаточно за нас обоих. Потом он поцеловал его в щеку, в место, где лежала его рука в тот первый раз. —Я буду твоим теплом. Он поцеловал его веки, которые были гладкими и холодными, как мрамор. —Я буду твоими слезами. И наконец, он снова коснулся его губ своими. Долгим, нежным, безрассудным поцелуем, в который он вложил все, что у него было, — все свое тепло, всю свою жизнь, всю свою душу. — Я буду твоим сердцем, Минхо. Всегда. Когда он отстранился, Минхо смотрел на него, и в его глазах не было ни мути, ни пустоты. Там было чистое, незащищенное, безграничное чувство. Оно было таким же живым, как биение сердца Джисона. Он медленно поднял свою перевязанную руку и прижал ладонь к груди Джисона, прямо над тем местом, где жило это самое сердце. — Мо-е… солн-це, — прошептал он, и в его скрипучем голосе прозвучала такая нежность, что Джисон счел бы ее невозможной. Они сидели так всю ночь. Джисон грел его своим телом, рассказывал ему тихие истории о мире, которого больше не существовало, и слушал его ровное, бездыханное присутствие. Защитник и его монстр. Мальчик и его призрак. Два осколка, сложившиеся в одно целое в мире, который разбился на осколки. Они не знали, что принесет завтрашний день. Новую угрозу. Новую боль. Но они знали одно: каким бы ни был этот день, они встретят его вместе. Потому что они нашли любовь там, где ей не должно было быть места. И эта любовь оказалась сильнее смерти, сильнее страха, сильнее самого конца света. И пока они держались друг за друга в предрассветной тьме, казалось, что даже самые черные тучи не в силах погасить их общее, хрупкое, но неугасимое солнце.