Pumpkin

♫ The Regrettes - Pumpkin

Тэхён не может отвести взгляда от большой уродливой тыквы, изо рта которой вылезают её внутренности, и его лицо неосознанно кривится. Малейшее напряжение в мышцах отдаётся тупой болью в черепной коробке, а оттуда и до заложенного носа доходит, из-за чего он жалобно всхлипывает и открывает рот, чтобы вдохнуть нормально. Это, в свою очередь, приводит к громкому сухому кашлю, что добирается и до Чонгука неприятно щекочущей тревогой и заставляет отложить небольшой нож.   — Нет, так не пойдёт, — говорит он, отрывая сразу четыре бумажных полотенца, чтобы оттереть тыквенный сок и ошмётки от рук, а тогда в два больших шага пересекает маленькую кухоньку и прижимается холодной ладонью к горячему лбу Тэхёна.   Глаза сами закатываются от того, как это приятно, и выдох облегчения срывается с сухих потрескавшихся губ.   — М-м, так хорошо, — лепечет Тэхён особенно низким, будто прокуренным голосом.   У Чонгука же вырывается недовольное цоканье и пропитанное неодобрением:   — У тебя снова жар.   Он воюет с болячкой Тэхёна уже два дня, и хотя этим утром ему было лучше, под вечер глаза снова краснеют, насморк усугубляется, и он выглядит и ощущается ходячей — или скорее сидячей — жаровней.   Тэхён двигает головой, стараясь выудить ещё немного прохлады, позволить ей коснуться тех мест, что особенно горят, и выглядит таким необычайно крошечным, что у Чонгука сердце сжимается.   — Как ты мог заболеть? — словно это целиком и полностью его вина, строго спрашивает он Тэхёна. — Ещё и в самый атмосферный, самый уютный, самый дождливый, самый…   — Холодный, — вставляет Тэхён.   — Месяц, когда вся нечисть выбирается на улицу, а мы должны сидеть дома и бороться с нечистью в тебе, — заканчивает хмуро Чонгук.   Он очень любит осень. Фанат осени №1, №2, №3 и вообще — нет никого, кто любил бы её сильнее. Чонгук буквально живёт от сентября до сентября, и не из-за своего дня рождения, а чтобы маленькие тыковки на окнах расставить, вывесить выглядящие уж слишком реальными гирлянды из костей и выдумать самый безумный, самый энергозатратный и самый страшный костюм для хэллоуинской вечеринки на работе. В этом году он собирался быть Джеком-фонарём, Тыковкой, как его в шутку называл Тэхён.   — Ну прости, — видеть расстроенного Чонгука даже больнее, чем сглатывать через саднящее горло. — Прости, что подцепил эту заразу и принёс её в твоё осеннее царство, всё испортив…   Чонгук вздыхает, и в этом звуке нет ни грамма раздражения или тайного осуждения. Его руки, уже тёплые, но всё ещё мягкие и такие комфортные, ложатся на щёки Тэхёна, придерживая его тяжеленную голову.   — Выпьешь сейчас ещё одну таблетку Ибупрофена и переоденешь свитер, пока я сделаю для тебя чай, — поглаживая горящую кожу, распоряжается он.   Но потом сам же кладёт таблетку на покрытый белым налётом язык Тэхёна, ахает из-за красноты его горла и двигает его руками, словно он марионетка, переодевая из мокрого свитера в сухой и пахнущий кондиционером. Пока он готовит чай, Тэхён продолжает гипнотизировать безобразную тыкву взглядом, подпирая подбородок рукой, потому что иначе хочется растянуться на столе. Говорить немного больно, потому он предпочитает помалкивать.   Он такой и когда здоров: тихий, погружённый в свои мысли, немного скучный и чаще беспомощный, потому что у него руки растут из неправильного места, даже если речь о приготовлении чая — непременно накапает пакетиком везде, где только можно, или надорвёт его нечаянно, выпустив чаинки в свободное плавание по кружке. Но Чонгук всё равно его любит и о нём заботится.   «Вот он, настоящий святой, в честь которого должны были назвать День Всех Святых», — проносится в мыслях и заставляет глупо улыбнуться.   — Что тебя смешит? — Чонгук как-то подмечает его веселье, хотя сам по уши в хлопотах — от вырезки тыквы до приготовления чая.   Тэхён чуть покачивает головой, как бы говоря, что ничего такого, но Чонгук недоверчиво хмыкает. Он переносит чашку с чаем за стол и сам усаживается на стул напротив, не упуская лишней возможности коснуться обжигающей кожи Тэхёна, а после зарыться в копну мягких, тёмных волос и ласково потрепать его.   — Что, думаешь о том, как тебе повезло, слечь на праздник и не пойти со мной пугать соседей?   — Не пойти на работу радует больше, — признаётся Тэхён шёпотом, думая, что так болеть будет меньше, но горло словно содрано.   Чонгук не замечает, как дует губы, теперь тревожась о завтра и послезавтра, когда он должен будет уйти на работу, а Тэхён останется дома совсем один. Вероятно, с температурой и минусовыми навыками выживания, среди которых даже нет базы — приготовления себе бутерброда.   — Пирог! — вдруг осеняет его. — Я испеку для тебя тыквенный пирог!   Тэхён снова кривится, снова шмыгает носом, снова покашливает, между делом пытаясь сказать:   — Нет, только не тык-…   — И тыквенный суп, — загорается Чонгук. — А себе — тыквенный латте. Интересно, открыта ли ещё тыквенная ферма? Если нет, думаешь, госпожа Сон ради меня откроет её и продаст парочку оранжевых голов?..   Тэхён не думает — мысли просто кипят. Но всё равно не так сильно, как у Чонгука, что хватается то за фартук, то за нож, то за ключи от машины, лежащие в вазочке на столе. У него новая осенняя одержимость — тыквы и больной бойфренд, и тыквы внезапно берут верх.   — Нет, — повторяет Тэхён сипло, заходясь громким болезненным кашлем.   Смотреть на это больно, но Чонгук ведь всё равно смотрит, вновь бросаясь из крайности в крайность и стараясь придумать, чем ему помочь.   Может, сироп? Или ложку мёда?   — Нет, ничего не делай, — умоляет его Тэхён, легко касаясь рукой своего плеча и намекая ему подойти.   Чонгук понимает без лишних слов, обходя стол и стул и заключая источаемое жар тело в объятия. Его руки сжимаются на с трудом поднимающихся плечах, а губы находят макушку. Его поцелуи даже лучше ладоней, и Тэхён тает от того, как они медленно перемещаются на его лоб, затем на переносицу, вскоре достигая кончика носа и заставляя его испытывать давно утонувшее в дурноте чувство восторга. Он так любит, когда Чонгук так делает, когда проявляет свою любовь всеми возможными способами, а особенно — через тактильность.   — Не готовь, — просит Тэхён тихо, чтобы не спугнуть его. — И не уходи никуда. Просто побудь со мной, Тыковка.   Чонгук насмешливо фыркает и прижимается ещё ближе.   — На мгновение мне показалось, что тебе не нравится тыква, — бормочет он, легонько обтираясь своим носом об его. Это опасно близко, но Тэхён не может противостоять ему — нет сил и желания отстраняться.   — Мне нравишься ты, — выдавливает он жалобное, зная, что ещё ближе быть нельзя, но уже ощущая дыхание Чонгука на своих губах.   Его температура создаёт иллюзию сна — чаще горького, но прямо сейчас неожиданно сладкого, — и ощущение парения, словно он какой-то воздушный шарик, а не человек. И Тэхён тянется за ним, тянется, пока его губ не касается эта приятная прохлада и свежий тыквенный запах.   Чонгук целует поверхностно, едва ли беспокоясь о последствиях, потому что для себя уже всё решил.   — Напишу своим, что тоже заболел, и возьму пару выходных, — говорит он, не боясь призраков, вампиров, зомби и какой-то несчастной простуды. — Но с тыквой всё равно придётся что-то делать.   — Выставим на веранду? — тут же предлагает Тэхён, желая избавиться от этой гадости. — С фонариком.   Чонгук не спорит и не предлагает ещё какое-нибудь в перспективе интересное блюдо, потому что Тэхён сейчас не в том состоянии, чтобы его дразнить. Вместо этого он согласно кивает и тащит парня за шкирку, поднимая из-за стола и перегоняя из кухни в спальню. Он укладывает его в постель и заботливо укутывает в два пледа, по привычке проверяет температуру и целует ещё раз в губы, действительно не беспокоясь о возможности заразиться.   Тэхён боится, что он таки уйдёт, сбежит куда-нибудь, чтобы заниматься своими осенними делами, но Чонгук лишь включает гирлянды, оставляя приглушённый свет в спальне, берёт с прикроватной тумбочки электронную книгу и растягивается на кровати рядом, подпирая голову рукой и листая библиотеку, чтобы выбрать историю на вечер. Словно Тэхён ребёнок, который не уснёт без сказочки.   — «И пришёл бука» или «Нашествие тыквоголовых»? — предлагает он, вычисляя ответ ещё до того, как Тэхён откроет рот. — Первое. Конечно, первое…