Пустишь в гости?

      Все началось с Тишины.       Не с обычной тишины, когда за окном щебечут птицы или шумит ветер. А с той, что обрушилась внезапно, в один миг, словно кто-то вырвал штекер из розетки мира. Пропали все звуки - ни машин на дальнем шоссе, ни гудков поезда, ни того же самого щебета птиц. Полный вакуум. Антон стоял на крыльце своего старого дома, доставшегося от деда, и ловил эту звенящую тишину. Небо стало странного, серого оттенка, и в воздухе запахло озоном, как после мощной грозы, и чем-то еще… сладковатым и металлическим, как будто кто-то разлил в соседнем поле жидкую медь. Ощущение неправильности накрыло с головой. Что-то изменилось в самой структуре мира, в его основополагающих, которые сменились на нечто новое и пока ещё не понятное, но уже уловимое в воздухе, звуках и ощущениях. И изменилось безвозвратно. Предчувствие шептало это на подкорке разума, било тревогу и предупреждало, что больше не будет как раньше. Было "до" этого мгновения, а теперь стало "после", и это "после" стало новой реальностью.       Первые дни нового мира были похожи на сюрреалистический трип. Солнце, которое сжигает все живое, непонятные гости, запрет покидать дом, необходимость держаться по несколько человек вместе. Это пугало, заставляло вырабатывать свод правил для безопасной жизни и пытаться удерживать стремительно едущую крышу трясущимися руками. Антон боится всего с самого детства, но тут страх вполне реальный и ощутимый. Это не монстр из-под кровати, не старая одержимая кукла, не призраки или зомби. Сейчас монстры - люди. Они выглядят как люди, ведут себя как люди, думают, что они люди, но это не так. Это пугает больше всего. Пропустить в дом Гостя можно совершенно случайно, а после пары ночей ты просто не проснешься и даже не поймёшь, кто тебя убил. Ощущается такая смена условий для существования странно. Мир не рухнул с оглушительным грохотом монструозной конструкции набора из правил и установок, что можно было бы ожидать в такой ситуации. Нет. Он словно задохнулся, потух в одно мгновение, оставив в полной темноте неизвестности и страха. И Антону пока везло в этом новом мире.       За целых два дня никто даже не подходил к его дому. Он рад, что ни с кем из соседей не успел завести тесную дружбу, поэтому местные ходили по другим домам. Потому что уже были слышны выстрелы, слышны безутешные рыдания и крики с просьбами впустить. Это пугало до дрожи во всем теле. Он же, добрая душа, пропустит в дом того, кого не пустили другие, и по невнимательности не поймёт, что это Гость, и откинет копыта. Поэтому заучивал правило про зубы и ногти, чтобы даже спросонья не упустить этого. И вспоминал, как правильно держать ружье и как с него стрелять, как правильно ухаживать за ним. В детстве дедушка учил его стрелять по железным банкам, но по живым созданиям и, тем более, людям - нет. И от этого тоже страшно. И от КЧС. Антон не должен жить один в доме, но он один, потому что никто не приходит. А так быть не должно. Вряд ли приблудшая кошка - единственный сожитель Антона - удовлетворит запрос сотрудников.       А потом пришли Гости.       Сначала показалось, что это дрожит тень от пугала, потом стало понятно, что это бродят люди по тропинкам между домов. Их движение удавалось заметить краем глаза, периферией зрения. Но ближе к двум ночи людей удалось рассмотреть уже лучше. Они бродили совсем рядом, шли совсем тяжело и шатаясь из стороны в сторону, усталые и одинокие. Они не сбивались в группы, а шарахались друг от друга будто боялись, что другой окажется Гостем, но в тоже время будто бы не понимали, что те сами бродят на улице, потому что являются Гостями. А потом появились стуки. Стучавших не было видно в узких щелках, потому что он заколотил окна по рекомендации правительства, но ситуацию это лучше не делало. Стучали в окна. Не в дверь. И это пугало до усрачки и тахикардии с отдышкой на грани панической атаки. Спустя час стуков по всему дому кроме двери нервы у Антона почти сдали. Он уже хотел открыть дверь и наорать на стучавших, но в последнее мгновение успел остановить себя. Его выманивали. Это была ловушка. В глазок двери было видно высокую ломанную фигуру, которая молча стояла у двери и ненормально длинной рукой стучала по окну с другой стороны дома. Существо могло бы с лёгкостью разбить окна и попросту выдавить заколоченные деревяшки, но не делало это. Лишь наблюдало, когда он сломается и впустит его. Но Антон только медленно отошёл от двери не отводя от нее взгяда. Через десять минут все смолкло.       С тех пор атмосфера страха была не острой и подчиняющей, а тлеющей, пожирающей душу и разум. Она фоново висела в сознании, повышая общий ужас. Это уже не был страх перед внезапной смертью, а ужас от медленного понимания, что и он стал частью происходящего. Когда Гости обходили его дом стороной ещё можно было представить, что это не коснется его, что это где-то там с кем-то другим, а он здесь, дома и в безопасности. Можно было представить, что сейчас зима и столько снега, что за продуктами в город ездит несколько человек на снегоходах, а после разносят еду по домам. Так уже было в детстве, когда снега выпало до середины входной двери. И маленькому Антону было так интересно побывать на улице: ему было смешно с того, что пакеты с покупками им передавали через окно в громко шурщащем пакете, пока мороз щиплет лицо и руки. Но сейчас пришло полное осознание происходящего. Что он заперт в клетке своего дома, а смотрители - нечто другое, что убьет тебя в любой момент из-за малейшей ошибки. Безысходность от этого осознания была абсолютной. Бежать ему некуда, Гости везде, КЧС отслеживает дома, а Солнце сожжёт тебя днём. Сбежать невозможно, принять происходящее тоже.       И через час появились они. Не Гости. КЧС. Он заметил их жёлтые костюмы в щель между досок совершенно случайно. Просто привычно перевел взгляд в окно, совершенно забыв, что они заколочены, и заметил. Интерес взыграл, поэтому Антон подошёл ближе. Двое сотрудников пошли левее, а ещё двое направились в его сторону. Его дом находится на отшибе деревни, поэтому спутать было невозможно. Вот сейчас и прилетит ему за отсутствие жителей в доме. Но пока те доползут до него по бездорожью у него ещё есть время морально подготовиться. И порассматривать. Сотрудников КЧС в их глуши ещё не было, а интернет умер ещё в начале, поэтому как выглядят бравые борцы с Гостями узнать не удалось до сих пор. Жёлтые костюмы химзащиты, противогазы, ещё какие-то обвесы. Выглядит странно и даже пугающе. Непривычно. Впервые за долгое время от нервов даже не хочется шутить. Хочется только забиться в темный угол, закрыть глаза и чтобы потом кто-нибудь мягко потормошил его за плечо со словами, что все закончилось.       Но ничего не закончилось, а только в самом разгаре. Именно на этой мысли раздается стук в дверь: – Служба КЧС. Нам нужно осмотреть дом, – а после его оттеснили в сторону и зашли. Они не задавали вопросов, не спрашивали разрешения, не узнавали что-либо. Просто делали свою работу. Осмотрели дом, провели какими-то сканерами по стенам, забрали пробы воздуха. – Вы живы. Это уже достижение, – голос из-под шлема был механическим, лишенным эмоций. – Вы столкнулись с феноменом условного наименования «Гости», – констатировал сотрудник. – Реальность истончилась и таким образом Гости могут проникать в наш мир. Они являются паразитами, которые применяют облик людей, но их версия всегда уродлива и нестабильна, – тот говорил что-то ещё своими сложными терминами и определениями, которые Антон слышал в первый раз. И он немного выпал из разговора. – Ваш дом находится в эпицентре аномалии, поэтому Гости будут приходить. Если до этого они выбирали другие дома, то сейчас у тех нет выбора. – Что мне делать? – он даже не знает зачем это спрашивает, потому что знает ответ. Знает, что в случае обнаружения дома Гостя ему нужно будет убить того. Выстрелить дробью в другое живое существо глядя прямо в глаза. Но будто бы хочет услышать другой ответ, другую информацию. Что нужно будет просто трижды покрутиться на месте, похлопать в ладоши, а под подушкой будет вместо Айфона лежать что-нибудь для изгнания сущности из дома. – Если до появления Гостя, то придерживаться правил.. Не открывать дверь кому попало, не выходить днём на улицу, не проживать в одиночку. Если кто-то прошел через периметр и начал проявлять симптомы, то убить Гостя. Добровольно они не покинут ваш дом. Оружие есть? – Да, ружье старое. В рабочем состоянии, патроны есть, – и зачем-то добавляет. – Много. – Провизия? – Есть. – Запишите номер телефона службы для связи. Принимаем звонки только с городских, – сотрудник кивает в сторону старого городского телефона. Антон же судорожно записывает набор цифр на клочке бумаги. – И вам просили передать, – мужчина протягивает сложенную записку. – До свидания. – До свидания... – но на пороге уже никого нет. Его покинули. Оставили одного в этом доме окружённом ебанными Гостями без возможности даже покурить без страха за свою жизнь. Глупо, наверное, делать такой акцент на сраном курении, но от невозможности даже покурить спокойно нервы сдавали на первой космической. Он курил в форточку второго этажа лишь два раза в ночь, потому что Маруська - кошка, которая была с ним с самого начала всего этого пиздеца, не выносила запаха табака и предпочитала находится где угодно в доме, но не в одной комнате с ним. На улице это бы выветрилось быстро, забылось между делом, но крохотная щель форточки совершенно не позволяет дыму исчезать в ночном воздухе, а только пропитывает запахом курева одежду, волосы и... руки. В которых сейчас находится записка со знакомым запахом табака.       Антон спешно разворачивает сложенную бумагу: "Шаст, прости, раньше не мог с тобой связаться. Я даже эту записку пишу в один конец без возможности получить ответ. Меня, как медика по образованию, затащили в КЧС, поэтому общаться сможем только так. Антон, прошу тебя только об одном. Выживи. Я волнуюсь за тебя

Дима"

      Эти восемь строчек почему-то вселили надежду на лучшее. Вернулась хотя бы одна переменная из жизни до пиздеца. Хитрый жучара нашел возможность связаться с ним, хотя все средства связи обрубили. Телефония оставалась, но тот не брал трубку. До этого был страх, что тот уже мертв, но правда оказалась намного лучше. Жив. И просит выжить его. И он сделает все ради этой просьбы.

***

      Спустя месяц Шаст понимает, что лишь эта первая записка и стала билетом в его выживание. Не уничтожающий душу страх, не кошка, хотя она определенно помогала не сойти с ума, не инструкции от КЧС, а именно Дима. Потому что он пообещал сам себе выжить ради новой встречи с другом. Банальная, наверное, причина для жизни, но какая имеется. Раньше не было и такой. Все из Жизни До казалось далёким и забытым. Какая к черту любимая кофейня возле работы, если та наверняка будет закрыта после всей этой истории с Гостями? Работа? Коллектив? Машина? Бред сивой кобылы. Он просто хочет вновь увидеться с Димой не через скачущие строчки из записки, а лично. Вновь обнять, выкурить вместе по сигаретке на его балконе и залипнуть в футбол.       Ради этой возможности он изменился.       Задушил в себе страх перед Гостями, отринул панику и принял кровь на своих руках за должное. Если нужно выжить, то он убьет хоть сто, хоть двести Гостей. Он все также мог бояться темноты и шорохов в доме, но вместо того, чтобы избегать проблемного места лишь шел на встречу выдуманной сознанием опасности с ружьём наизготовке. Эмоции притупились тоже ради выживания. Из памяти удалось выловить лишь факт того, что это психика перешла в защитный режим, чтобы избежать последствий. Не зря на пары по психологии в универе ходил. Это знание, конечно, ничего не дало, но как-то спокойнее стало, что это нормально и естественно. Хоть что-то нормальное и естественное в его жизни. Все остальное же превратилось в существование в вечном режиме бдительности. Гостей уже удавалось распознавать по едва уловимым искажениям в голосе, по неестественности движений, слишком складной истории их появления и прочим мелочам. Частенько, ради возможности пожертвовать людьми для КЧС, он пускал Гостей в дом. Тех, кто выглядел как можно человечнее. Те все равно спокойно уходили с работниками службы, словно не понимая, что не вернутся, а ему морально легче находиться в окружении людей. Создаёт иллюзию, что не один. Пытается функционировать, будто ничего не изменилось.       Но изменился он сам. Перестал быть пугливым менеджером Антоном Шастуном или Шастом для близких, а стал просто Антоном. Антоном, который стремится выжить любой ценой и который хладнокровно выстрелит вам в лицо, если найдёт признаки гостя. Который не пустит дальше порога своего дома, если распознает Гостя и который спокойно передаст своего жильца в руки сотрудников КЧС при полном понимании того, что тот не вернётся. Даже если привязался к маленькой девочке, которую выгнали из чужого дома, потому что ту нечем было кормить. Плевать. У него есть Дима, который точно не Гость и ждёт их встречи после окончания пиздеца. Именно его короткие записки позволяли окончательно не сойти с ума: "Мы продвигаемся в изучении Гостей. Вероятнее всего в скором времени сможем придумать что-нибудь для их отпугивания. Больше не придется бояться, что они заберутся домой" "Сабина и Катя находятся в центре КЧС вместе со мной. Они в безопасности и передают тебе привет. Мелкая скучает по тебе. Упросила меня позволить нарисовать что-нибудь в этой записке. Как видишь, я проиграл ее глазкам" "Я устал от непрекращающейся работы. Но должен продолжать ради возможности избавления от них. Потом засядем с тобой где-нибудь на природе за шашлыками и рыбалкой на недельку, чтобы отдохнуть" "Я рад, что ты ещё жив. Иногда так страшно становится, что ты можешь быть мертв или записки получает Гость с твоим лицом. Я же понимаю, что ты жив только по тому, что записку не возвращают мне. Но борюсь с этими мыслями. Трупа твоего при осмотре дома не находят" "Солнце постепенно перестает сжигать все живое. Изменения пока слишком незначительны, чтобы озвучивать это в новостях, но динамика прослеживается. Скоро все может закончиться. Я в это верю. И ты верь, Антося"       Записок много, но каждую он сохраняет и перечитывает иногда. Их передает раз в два-три дня сотрудник КЧС, который закрепился за их сектором. Один постоянный, а второй меняется из двух соседних. Там домов с ещё живыми людьми меньше, обходят быстрее. Постоянного зовут Никита, и Антон не упускает возможности пошутить "Бог мой, Никита-а-а" когда тот появляется на пороге с очередной запиской. Тот даже тихо посмеивается иногда на такую реакцию. Все же никто не встречает КЧС с радостными возгласами и шутками. Сотрудников службы встречают скорее как Гостей. С недоверием, неприязнью и холодом. Уже были прецеденты, когда Гости напяливали на себя жёлтые костюмы спецзащиты. А так проверка некая получается. Если фыркает в ответ или посмеивается, то значит свой это, Никитка это.       Именно поэтому когда на пороге появляется Арсений, то Антон теряется. У Арсения-не-Сени нет признаков Гостя и ожогов от Солнца, хотя тот шароебится от дома к дому вот уже как пару недель кряду. Арс лишь шутит, что актеры не выдают своих тайн, потому что театр - сцена фокусника. Шастун теряется вновь и не понимает как работает мозг у его гостя, когда проверяет того на наличие признаков. Но тот оказывается человеком, что удивительно. Хотя с таким чувством юмора над уровнем "попа" и одновременно с этим шутки из разряда шоу "Бриллиантовая сова" сомнения все ещё присутствуют.       Арсений вообще оказывается невероятным для такого захолустья. Да и мира в принципе. У того с разуме творится какой-то другой, свой мир. Тот очень брезгливый, но вместе с тем был единственным, кто помогал ему убирать последствия устранения Гостя без единого высказанного в слух "фи". Тот знает многое, но потом забывает слово "подоконник" и называет его "полка на окне" во время жаркого спора с Лизой. Тот не боится спать в одной комнате с Гостем до двух дней подряд, потому что знает, что те нападают на третий, но сотрудников службы ссыкует ужасно. Проверять себя даёт, но после сразу же уходит в душ где пропадает на час. Арс шутит, что после работы в театре привык к взглядам, а не прикосновениям. А ещё Арс смешно матерится и много касается. Это, оказывается, Антону было очень нужно. Прикосновения. Антону определенно нужны были прикосновения, а не такой невероятный Попов. В его разуме хотелось побывать просто для того, чтобы понять как он работает. Самобытный и разносторонний, тот приковывал внимание своей искренностью и динамичностью. В одно мгновение Арсений мог спокойно сидеть на месте и читать книгу, чтобы в следующее мгновение уже начать заниматься йогой или уссыкаться с мема из разряда "хулка блеба".       Физический контакт впервые за долгое время оказывал чудодейственные свойства. Засыпать теперь удавалось быстрее, моральное истощение постепенно проходило, а разум оттаивал. Смеяться удавалось громче и искреннее, пропала натянутость и сухость из этого звука. И шутить получалось чаще более безобидно по сравнению с привычным черным юмором, призывами к суициду и ядовитыми подколами. Словно стал оттаивать. С Арсом было легко делиться страхом перед Гостями, рассказать про детство и обсуждать планы на будущее. С ним хотелось верить, что оно будет, это будущее. Так они договорились на поход в театр на постановку, где Арс играет главную роль, а Антон обещал показать свой любимый ресторанчик в городе. Небольшое и уютное заведение имеет популярность в узких кругах, поэтому, хоть многие и не знают о нем, но места нужно бронировать за неделю до. Ему нравится там бывать во многом из-за атмосферы. Тепло, уютно и светло. Совсем как общение с невероятным Арсением.       Самым приятным были вечера "графские развалины". Антон обожал их. Они разваливались на крохотном диване совсем рядом, почти друг на друге и просто занимались своими делами. Кошка периодически спала то на нем, то на Попове и громко мурлыкала под шелест страниц очередной книги. Библиотека у деда была небольшая, но кроме как чтением заняться больше нечем. Точнее было чем, но в такие вечера Шаст предпочитал просто дремать без страха быть убитым. Ружье стояло рядом, а Арсений умеет стрелять, что доказал во время нападения Гостя. Они оба чуть проебались с подсчётом времени, поэтому от отсутвия жизни в теле его спас меткий выстрел в чужую черепушку. Стоит ли говорить, что Антон залип на сияющие гневом голубые глаза? Ему даже не стыдно за это. Арсений - объективно красивый, а ещё и в его вкусе. Поэтому Шастун безбожно залипал на пронзительные голубые глаза, обольстительные улыбки и искренний смех. Тот сиял в его глазах. Ярко-ярко, как звёздочка. Поэтому нет ничего удивительного в том, что он влюбился. Арсентий смог растопить его сердце и доказать безопасность, что многое значит в творящемся пиздеце. А пока только смотрел, смотрел, смотрел. И в ответ тоже смотрели, смотрели, смотрели.       Они оба боялись сделать первый шаг. Глупо, наверное. Но было попросту страшно все потерять. Любой день мог стать последним, любой час мог стать последним, любой миг мог стать последним, а как потом прожить без второго человека было не понятно. По телевизору вещают, что Солнце постепенно снижает температуру, как и говорил Поз, но Гости все ещё активны и как с ними бороться непонятно. Потому что сейчас они не борются, а только прячутся как крысы в своих норах, чтобы короткими перебежками до входа добраться за запасами еды и вновь нырнуть в нору, чтобы оголять зубы на приходящих в защитном жесте. Антон не понимает откуда такое сравнение в его сознании, но осознает ее правильность. Они, люди, сейчас абсолютно ничего не могут противопоставить Гостям кроме свинца в чужой голове. Могут отпугивать, подозревать, не впускать, но больше ничего. И от этого страшно. Любовь хочется нежить в ладонях, хранить в сердце и позволять разгораться в настоящее пламя, а не вырывать из лап Смерти трясущимися от страха руками и прятать, и прятать, и прятать. Потому что до потери дыхания страшно лишиться другого. А это так легко. Ошибка с подсчётами срока присутствия гостя в доме уже была, и была случайна. Агрессивный Гость, который не захочет уходить, с порога сможет убить. Пропущенный признак Гостя - приговор. Долгое нахождение в доме тоже может превратить в Гостя. Поэтому они боятся оба. Арсений с особой внимательностью проверяет Антона каждый вечер-утро. Шастун замирает перед каждым этапом проверки на наличие признаков Гостя у Попова, будто боится обнаружить их присутствие.

***

      Предчувствие чего-то плохого и неправильного, которое выработалось за этот месяц жизни с Гостями орало благим матом, что скоро что-то произойдет. Антон до последнего пытается не думать, что это связано с Арсом. Про себя думать так не страшно, как его потерять. Тот всю ночь крутился на второй половине кровати, поэтому покрасневшие глаза не удивляют. Тот трёт их часто и обиженным недовольным существом бурчит, что те пересыхают быстро. Шаст пытается не притянуть того к себе ближе и прижаться губами к чужой макушке. Вместо этого тащится к аптечке за увлажняющими каплями для глаз. В ответ получает такую яркую улыбку, что капли нужны уже ему самому. Ослепнуть можно было. В тот день Арсений в принципе находился не в духе, только жался ближе на диване и ночью тоже. Сжимал в объятиях крепко-крепко, будто потерять боялся.       Рутинная проверка дома была не такой рутинной с Поповым. Окна были наглухо забиты, кроме щели на чердаке для курения, замок на черном выходе висел, замок на входной двери крепкий, ружье смазанное и работает хорошо. Эта рутина успокаивала. Да, это все ещё было для выживания, но, в целом, напоминало и обычную жизнь тревожника с ОКР. Да, перепроверка для безопасности и ради сохранения жизни. Да, ему все ещё очково. Но Арсений встречает его на кухне со второй чашкой чая уже для него и очаровательно улыбается после всех проверок, и становится уже так все равно на происходящее. Его ждёт чай, спокойствие и тихие разговоры на кухне под мурлыканье кошки.       Ему очень нравились улыбки Арса. Лукавые, искренние, пошлые, еле заметные, широкие. Любые. Возможно, потому что это был Арсений, а возможно, потому что дело все было в эстетике. У того аккуратные губы и почти что идеальные ровные белые зубы. Лишь один клык чуть под углом идёт, но это никак не выделяется. Он в принципе любил когда люди улыбались, но именно в улыбке Попова было что-то этакое привлекательное, что заставляло засматривается. Антон и сейчас безбожно залипает. Рассматривает чужое лицо, пытаясь не утонуть в голубых омутах и заставляя себя не пялиться на чужие губы. В его глазах Арс - божество. Красивое, неземное и такое притягательное. Даже этот крохотный нюанс с клыком будто бы исчезает. Есть только глубокий голос, приятный смех и красивые глаза.       Утром на привычной проверке тот жаловался, что водой уши залил и бегал по комнатам в поисках ватных палочек. Антон в душе не ебал есть ли они у него в этом доме или нет, но ради чужого спокойствия к поискам присоединился. Да и Попов ныл, что из-за воды стал наполовину глухим и часто вытирал мочки от влаги. Его понять можно, тут приятного мало. Чертово крепление лейки решило отъебнуть в самый неподходящий момент, чтобы залить всю ванную комнату. Шастун потом матерился, ползая враскоряку когда вытирал пол и стены, ещё больше и заковыристее матерился, когда вернулся после небольшой перебежки до сарая за инструментами и не замолкал до самого окончания вынужденного ремонта. Арсений очаровательно хихикал на особо интересные конструкции и постоянно крутился рядом, чтобы подать инструменты или что-нибудь подержать. Ночью же не просто спал привычно в обнимку или снова крутился, а буквально облепил его конечностями и сжимал на грани болезненного. Вдохнуть Антону полной грудью удалось только после того как его пленитель заснул. Утром, конечно, было тяжело просыпаться, но... Это прикосновения, контакт, безопасность. Антон никому себя касаться не позволяет, только Арсению, и он готов наступить на горло своим же принципам только бы это не заканчивалось.       А потом настал четвертый день.       Точнее не настал.       Все началось ещё ночью, когда они ложились спать. Арс маялся весь вечер, то вставал и начинал разводить суету, то застывал на месте и рефлекторно касался мочки уха в память о прошлом дне. Это немного нервировало, но жить с этим было можно. Хуже стало, когда тот не присоединился ко сну. Что-то пробубнил про поздний ужин и ушел греметь посудой на кухню. Днём тот ел за двоих, словно дорвался до еды спустя долгое время и жаловался на чувство голода, поэтому удерживать Антон его не стал. Поест и вернётся обратно, с кем не бывает. Ночной жор штука страшная и не терпящая отлагательств.       Шаст спокойно улёгся на кровати, ожидая привычно отрубиться, но в разуме кружились тревожным роем мысли. Он думал, что заказать в доставке, подсчитывал остатки еды, соотносил даты поступления гостей в дом и когда тех нужно будет отстреливать, строил планы касательно того, кого отдать службе КЧС завтра и какую записку Дима в очередной раз передаст. Иногда такие приступы мысленного поноса у него случались на фоне нервотрёпки, но откуда сейчас такой приступ - не ясно. Все же было хорошо. Да, предчувствие орало благим матом, но на что - не понятно. Сон из-за этого был каким-то поверхностным. Он то проваливался в сон, то в следующее мгновение понимал, что снова продолжает свой мысленный монолог сам с собой.       От тяжёлого взгляда его мгновенно выдернуло из сна.       В таких условиях жизни вырабатывается много рефлексов и привычек, обостряются старые. Самым первым обострилось чувство взгляда на коже. Гости любили стоять под окнами, изучали, когда он открывал входную дверь, рассматривали взглядом голодных псов уже в доме. Именно взгляд отличал Гостей. И сейчас всё его нутро взвыло паникой в ответ на этот взгляд. Кто-то пристально рассматривал его, прожигал взглядом, который ощущался как прикосновения к коже. Вот тепло ощущается на лице, а после медленно скользит по шее, переходит на плечо, предплечье, перескакивает на живот и снова возвращается к лицу. Его изучали, запоминали, анализировали. Но зачем? Кто это? С кем он конкретно так объебался, что упустил дату убийства Гостя?       В дверном проёме стоит Арсений.       Голубые глаза бликовали огоньками от крохотного ночника. Голодные, пустые, лишенные привычного огонька задора. Потухшие. Тот дышал тяжело, хрипло, и в тишине дома это звучало громче крика. Тело шаталось, спина сгорблена, а руки трясутся с такой силой, что видно даже в почти полной темноте. Это уже не Арсений. Не его. Но так хочется верить, что это все ещё его Арс, который очаровательно смеётся и шутит свои слишком заумные шутки: – Арс? – он спрашивает это без надежды. Только цепляется за обломки разрушенных надежд и прошлой жизни. Потому что ответа не дожидается. Тот только медленно начинает идти в его сторону. Каждый шаг отдает тихим шарканьем по деревянным половицам, чтобы после смениться на шуршание ворса ковра. А он все разочаровываться не хочет, когда все доказательства уже есть. – Арсений? – тот останавливается у кровати. И в следующее мгновение мир взорвался обжигающей болью.       Тяжелое тело обрушилось на него, придавив к матрасу, руки сжали плечи, а аккуратные короткие ногти пробили кожу до костей, пуская кровь. Антон рефлекторно попытался оттолкнуть нападавшего, но это ни к чему не привело. Он как-то даже без страха рассматривал искаженное злобой лицо напротив. От Гостя того больше ничего не отличает, кроме злобы. Это все тот же Арсений, который вчера брезгливо морщил свой смешной нос-кнопку когда ставил в мойку чужую пустую кружку из под чая. Тот же Арсений, чей забавный смех, который так ему нравился, всегда поднимал его настроение. Тот же Арсений, который сутки назад пытался ему помочь в ремонте в душевой, но больше мешался чем помогал, потому что путал инструменты, которые нужно было подавать. И кудряшки эти очаровательные даже не примяты после сна. Все тот же знакомый Арсений.       Только теперь знакомые руки разрывают плоть, лицо искажено гневом, а глаза источают только холод. Но тот не нападает. Только смотрит, смотрит, смотрит. Не решается напасть. И этим можно было бы воспользоваться. В этой новой жизни Антон спит с ружьём на тумбочке, чтобы холод приклада касался его ладони. Для успокоения нервов и чувства контроля, безопасности. Чисто теоретически он мог бы дотянуться до него, а после выстрелить в Гостя в упор. Убирать потом было бы тяжело, а спать пришлось бы на полу, но... Это не главное, не основное, что занимает его разум сейчас. Мысли сейчас крутятся вокруг только одного факта, что если Арсения он убьет, то лишится чего-то большего, чем просто человека, друга. И убить того желание пропадает. Желание жить он уже давно потерял, выживать надоело до опиздинения и желания вздернуться самостоятельно. Попов его спас, вытянул из трясины отчаяния и подарил надежду на лучшее. Вновь без этого огонька и веры он уже не сможет выжить, ориентир во тьме потерян. Надежды больше нет.       Поэтому он просто наблюдает.       Поэтому Антон вместо попыток дотянуться до ружья, сопротивляться или пытаться оттолкнуть Арсения просто... обмякает. Доверчиво смотрит в пустые голубые глаза и ожидает смерти. Он уже знает, что умрет этой ночью. Вспоминаются слова Никиты, что дом находится в эпицентре аномалии. Исхода иного и быть не могло. Ему попросту везло, что он по улице не шароебился в отличии от Арсения и воздух ядовитый не вдыхал через щели, а фильтровал через сигаретный дым. Не зря же КЧС-ники в противогазах по улицам ходят, ой не зря. Да вот только поздно уже он это осознал. Уже ничего не вернуть как было раньше, не изменить произошедшего. Дима писал, что пока что лекарства для излечения Гостей нет, ничто не обратит тех обратно в людей или сможет изгнать обратно в их реальность.       Обжигающая боль расцветает на плече. Арсений проиграл битву с самим собой. Ему больно, чертовски больно до мата в полный голос, но вместе с тем спокойно. Потом не нужно будет трястись от страха перед отрядом зачистки, не пытаться держать голос ровным при появлении того странного бледного недо-человека, не нужно будет вновь убивать. Все закончится, выживание прекратится. Жаль только с Димкой попрощаться не получится. Тот же наверняка себя винить будет, что не помог, не усмотрел, не успел. И Сабину с Катей тоже жаль. Они дружили одной семьёй, приняли его как своего. Больно от этого. Больнее, чем от разрываемой плоти. Кровь раскаленной магмой толчками заливает плечо. От чавкающих звуков хочется блевать, но сил на это нет. Есть только обжигающая боль. Он только надеется, что это будет быстро. То, что удерживало его на плаву уже исчезло, ушло, испарилось. В месте с этим и желание жить прихватило.       Это что-то рассыпалось на множество мелких осколков в отражении его сломавшихся сейчас костей. Это что-то утекало сквозь пальцы, как бы он не старался удержать его раньше, как сейчас утекает кровь из разорванной плоти. Это что-то растворяется в тишине как теряются его болезненные стоны без ответа. Поэтому он не начинает бороться за жизнь, хотя возможность появляется. Арсений цепляет ружье, то падает на кровать рядом с рукой. А он... только улыбается сквозь рефлекторные слезы. Он же упоминал, что ему пиздец как больно?       Но помимо боли появляется и спокойствие, какая-то решенность. Все уже решено, сделать ничего нельзя и невозможно. Ответственность с него снимается. Он - труп. Ему не нужно будет вести постоянный учёт запасов, отмечать даты поступления Гостей в дом и даты их убийства, пытаться удержать съезжаюшую кукушку с чердаком на пару и чувствовать на себе давление неотвратимости происходящего. Ничего не будет. Ни выживания, ни страха, ни холода отстранённости, ни смертей, ни убийств, ни трупов. Он будет свободен от всего этого.       Поэтому Антон из последних сил цеплялся расплывающимся зрением за родные черты лица и ждал кончины. Ему осталось немного. Секунд пять, от силы десять. Поэтому он решается быть откровенным хотя бы сейчас, в последние мгновения жизни: – Я люблю тебя... – это хрипит на выдохе, завершая его жизнь.       Больше боли нет.       Антона нет больше тоже.

***

      Арсений же приходит в себя рывком. Смутные образы и смазанные красные пятна перестают мельтешить перед глазами, превращаясь в четкую картинку происходящего. Он обнаруживает себя не на кухне, где ему стало плохо, а над уже остывающим телом его Антошки.       Он трясущимися от страха руками пытается остановить кровь, которая уже и не идёт, словно это поможет сохранить жизнь, которой тоже уже нет. Но уже слишком поздно. Антон больше не дышит. Этот лопоухий смешной парнишка, который пустил его к себе и за банкой пива делился историями из детства и своими мечтами больше не позовет его на поздний ужин, не попросит помощи по дому, не заснет рядом на диване под бормотание телевизора. Больше не будет уюта, смеха, радости и планов на совместное будущее. А они планировали его, это совместное будущее. Делились друг с другом хорошими и любимыми местами, давали обещания посетить их и обсуждали куда можно будет сходить потом, где им обоим понравилось бы. Арсений про себя называл эти будущие встречи свиданиями. Сейчас было не до романтики и прочего, но потом... Потом было бы можно и крайне до этого. До глупых улыбок, совместных вечеров, прикосновений и теплых слов, признаний в любви. Это было бы так естественно говорить Антону, что тот очаровательный и красивый. И глаза у того зелёные прекрасные на пару с улыбкой. Шаст бы так мило смущался бы и терялся, что он продолжал говорить комплименты пока тот не закрывал бы лицо в смущении и не просил бы перестать. Или наоборот не начинал бы говорить комплименты в ответ, чтобы смутить уже его самого. Глаза бы тогда горели у того ярко-ярко от любви и нежности, а на губах играла бы лёгкая улыбка.       Но Антон мертв.       Антон больше не дышит и не живёт. Убит его же собственными руками вопреки желаниям. Он просто был по странному голоден весь вечер, а после на кухне в глазах потемнело и все поплыло, смазалось в одну неясную картину происходящего без возможности понять что происходит. Даже сейчас как-то ещё нет осознания, что происходит. Он поэтому зажимает разорванную плоть в бессмысленных попытках спасти, удержать чужую жизнь в руках. А после что-то горячее капает на руки. По запястью медленно стекает алая капля. Кровь. Чужая кровь капает с его губ. Кровь Антона, которого он любил и не хотел убивать, с которым хотел быть вместе и не покидать.       Вместо крови на руки начинают капать слезы. Глаза горят огнем, но перестать невозможно. Горячая влага смешивается с остатками крови на лице, чтобы следом упасть красным разводом прозрачности вниз. Осознание чужой смерти доходит до разума. До этого как-то не верилось в это, просто было как факт в разуме, но полноценного осознания не было. Факта того, что он убил Антона и стал Гостем. "Гости - существа из другого мира". Ага, как же. Он точно раньше был человеком, а теперь стал Гостем и убил того, кого любит всем сердцем. Стал опасной тварью, монстром, существом, но никак не человеком. И излечиться от этого невозможно. Шаст ему показывал записки от Димы где тот писал, что лекарство ещё не создано и вряд ли будет изобретено в ближайшее время. Учёные не могут понять сам механизм воздействия на человеческий организм, который заставляет людей превращаться в Гостей. Он знает, что лечения нет и что Антона больше нет.       А ещё Арсений знает, что тот спит с ружьём на тумбочке у кровати. И что оно заряжено. А ещё Арсений помнит как Антон учил его стрелять из этого самого ружья.       Поэтому он слепо тянется левее, чтобы найти нужное. Ружье оказывается на кровати рядом с Антоном. Он так по глупому аккуратно и осторожно тянется за ним, чтобы не коснуться случайно того. Будто бы боится потревожить чужой чуткий сон. Только вечный сон посмертия нельзя потревожить или прекратить. Какой он глупый. Зато глупый Арсений знает как стрелять из ружья и в кого сейчас нужно стрелять.       Стрелять нужно в него.

***

      Записка вернулась к Диме на следующий день.       Больше записок он не писал.       Некому.