Мавка

Она не планировала сюда возвращаться. Ноги привели сами — старая, выученная дорога, которую не забыть даже мёртвой. Алёна вышла из леса к болоту, когда утро уже перевалило за середину, но солнце так и не пробилось сквозь плотные кроны. Здесь всегда были сумерки. Здесь всё началось. То же самое место. Та же кочка, на которой она тогда сидела, свесив ноги к чёрной воде. Тот же мох — зелёный, рыжий, пахнущий сыростью и чем-то сладким. Даже рябь на болоте лежала такая же, как в тот день, когда она впервые коснулась воды кончиками пальцев. Алёна опустилась на колени. Провела рукой по мху — холодному, упругому. В памяти всплыло: она сидит здесь, живая? Нет, уже мёртвая, но ещё не знает этого. Она только что обрела тело. Впервые за долгое время чувствует землю под ногами, ветер на коже. И мать — тогда ещё чужая, страшная кикимора — протягивает ей три предмета.

Волос.

Коготь.

Камень.

Тогда Алёна не знала, что волос — её собственный, снятый с трупа. Не знала, что коготь принадлежит коту, который ждёт её в подполе. Не знала, что камень хранит память матери. Она просто взяла их, сжала в кулаке и почувствовала… что? Алёна закрыла глаза, пытаясь воскресить то ощущение. Это было трудно — память о чувствах истлевала быстрее, чем память о событиях. Но она вспомнила. Тепло. Не физическое — душевное. Странное, почти забытое чувство, будто кто-то взял её за руку и сказал: «Ты не одна. У тебя есть прошлое. И может быть, будущее». Тогда она ещё надеялась. Надеялась, что сможет исправить, искупить, простить. Что дойдёт до яблони, поговорит с духом младенца, наймёт слова, которых не сказала тогда, двенадцатилетняя. Что мать обнимет её по-настоящему, а кот замурлычет, и они будут жить в лесу, тихо, незаметно, не трогая никого. А теперь? Алёна открыла глаза. Болото смотрело на неё своим чёрным, равнодушным зеркалом. В отражении — красивое лицо, чистые глаза, но за спиной по-прежнему гнилая плоть. Только теперь гниль пошла глубже. Она чувствовала, как она расползается внутри, как заменяет собой всё, что когда-то было Алёной. Стыд, любовь, жалость — всё это съедено, осталась одна ненависть. И пустота, в которой эта ненависть плавает, как рыба в мутной воде. Она подняла руку, посмотрела на ладонь. Там, где раньше лежали три предмета, теперь ничего не было. Волос ушёл в колодец. Коготь вернулся к коту. Камень растаял на языке. Она отдала всё, что у неё было, а взамен получила… что? Служение духу, который ненавидит её так же сильно, как она ненавидит людей. Вечную охоту, вечные козни, вечное удовлетворение от чужой боли. И ни капли покоя. Где-то за спиной хрустнула ветка. Алёна не обернулась — она узнала шаги. — Я знала, что ты здесь, — сказала кикимора, подходя и садясь рядом на мох. Её серые волосы коснулись плеча Алёны. — Я часто прихожу сюда. Начало — оно держит. — Ты помнишь тот день? — спросила Алёна. — Как ты протянула мне предметы? — Помню. Ты была растерянной, напуганной, но живой. По-настоящему живой — не телом, душой. Я смотрела на тебя и думала: может, у неё получится. Может, она сломает круг. Не станет такой, как я. Кикимора помолчала, потом добавила глухо: — Не получилось. — Не получилось, — эхом отозвалась Алёна. Они сидели рядом, мавка и кикимора, мать и дочь, на краю болота, где всё началось. И молчали. В какой-то момент Алёна опустила руку в воду — кончиками пальцев, как тогда. Болото было холодным, но не живым. Оно не обтекало её пальцы, не шевелилось. Оно было мёртвым. Или просто усталым. — Я не жалею, — сказала Алёна. — О том, что мы сделали в избушке. О Милане. О Деяне. О Велене. Не жалею. Но я помню, что когда-то жалела бы. И это воспоминание о жалости — оно хуже самой жалости. Потому что оно показывает, кем я была. И кем стала. Кикимора положила руку ей на плечо. — Мы стали тем, что нас создало, — сказала она. — Люди создали нас такими. Мы просто отвечаем. — Знаю, — Алёна вытащила руку из воды, стряхнула капли. — И всё равно. Иногда мне кажется, что где-то там, в глубине, осталась та девочка, которая улыбалась коту и верила, что можно всё исправить. Она не умерла. Она просто спит. И я боюсь, что она проснётся. Потому что тогда мне станет больно. А сейчас — не больно. Сейчас — никак. Она поднялась, отряхнула колени. — Пойдём. Васька, наверное, заждался. Кикимора встала следом. Они пошли обратно в лес, не оглядываясь на болото. Но Алёна знала — она вернётся сюда. Может быть, завтра. Может быть, через год. Может быть, когда совсем перестанет помнить, зачем приходила в первый раз. А болото останется. Чёрное, молчаливое, терпеливое. Оно умеет ждать. Оно ждало её и раньше. Она всё ещё смотрела в воду. Болото, словно старая, добрая колдунья, решило показать ей не страшное, не чужое, а своё — самое сокровенное. Чёрная гладь расступилась, и вместо мутного отражения гниющей спины пошли картинки. Алёна узнала себя — ту, прежнюю, живую. Вот она, совсем маленькая, бежит по лугу босиком, трава выше головы, а впереди — мать. Молодая, красивая, с распущенными русыми волосами. Мать смеётся, оборачивается, протягивает руки. И Алёна — та, крошечная, с визгом радости бросается в эти руки, чувствует тепло, запах пирогов и молока. Они кружатся вдвоём, и мир не знает боли. Вот она постарше, лет семи, сидит на крыльце, а рядом — коричневый котёнок. Тот самый Васька, ещё совсем маленький, с огромными лапами и мутным от рождения глазом. Она кормит его с ладони хлебом, размоченным в молоке, а он мурлычет так громко, что вибрирует всё крыльцо. Алёна смеётся, гладит его по голове и шепчет: «Ты мой самый лучший друг». Вот ей десять. Она идёт по лесу с корзинкой, собирает грибы. Вдруг видит лисёнка — тот запутался в корнях, жалобно скулит. Алёна не боится, она аккуратно освобождает лапку, гладит рыжую шёрстку. Лисёнок убегает, но оборачивается и будто бы кивает. А Алёна стоит и улыбается, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, чистое. Вот ей двенадцать. Она сидит на берегу реки, ноги в воде, смотрит на закат. Рядом — мать, но уже не та, молодая, а та, что стала кикиморой, только в человеческом облике. Они просто молчат, глядя на солнце. И этого достаточно. Алёна чувствует покой. Картинки плывут одна за другой — короткие, яркие, как вспышки. Счастье, которого у неё было так мало, но оно было. У прежней Алёны, живой, с горячим сердцем и влажными глазами, при виде этих воспоминаний непременно навернулись бы слёзы. Тёплые, солёные, настоящие. Она бы улыбнулась сквозь них и прошептала: «Как же хорошо было». Но сейчас Алёна смотрела на воду пустыми глазами. Ни одна мышца не дрогнула на её лице. Губы не шевельнулись. Сердце — то, что осталось от него — не пропустило ни удара. — Ты видишь? — спросила кикимора тихо. — Вижу, — ответила Алёна. Голос был ровный, без интонаций. — Тебе не больно? — Нет. — Не радостно? — Нет. Кикимора помолчала, потом сказала: — Раньше ты бы заплакала. — Раньше я была живая, — ответила Алёна. — А теперь во мне нет ничего. Ни боли, ни радости. Только ненависть. Но она не про эти картинки. Она про другое. Она оторвала взгляд от воды. Болото, поняв, что гостья больше не чувствует, сомкнуло свои чёрные воды. Картинки исчезли. Осталась только рябь. Васька, сидевший до этого в стороне, подошёл, сел рядом, положил голову ей на колено. — А я помню эти дни, — сказал он. — Я был там. С тобой. Ты была счастлива. И я был счастлив. — Я знаю, — сказала Алёна, и её рука сама опустилась на кошачью голову, начала гладить машинально, без тепла. — Ты был хорошим котом. — Я и сейчас хороший, — тихо ответил Васька. — Сейчас ты — слуга духа младенца, — поправила Алёна. — Как и я. Как и мама. Кот вздохнул, но спорить не стал. Они ещё посидели немного у болота, а потом поднялись и пошли дальше — в лес, где их ждали новые дела, новые жертвы, новая тьма. И никто из них не обернулся. Даже когда позади, с чёрной глади, донёсся тихий, едва уловимый звук — будто вода плакала. Они шли через лес, и Васька плёлся сзади, едва перебирая лапами. Не потому, что устал — кот, даже старый и полудохлый, мог идти часами. Просто грудь разрывалась изнутри так сильно, что каждый шаг давался через силу. Словно кто-то запустил туда, под рёбра, ледяные когти и сжимал, сжимал, сжимал. Он смотрел на Алёну. Она шла впереди, прямая, как стрела, босая, с распущенными волосами, которые ветер — которого не было — поднимал и опускал. Она не оглядывалась. Она почти не дышала. Она была красивой — прекрасное лицо, чистые глаза, тонкие руки. Но внутри неё, там, где раньше билось горячее, живое сердце, теперь была чёрная, холодная пустота. Васька чувствовал её. Он чувствовал, как эта пустота разрастается, как выедает остатки того, что когда-то было Алёной — девочкой, которая смеялась, плакала, боялась темноты и любила своего рыжего кота. Она меня больше не любит, — подумал Васька, и эта мысль была острее любого когтя. — Она вообще ничего не чувствует. Я для неё — просто вещь. Кот, который идёт рядом. Потому что привыкла. Потому что некуда девать. Он чуть не остановился, не лёг прямо на мох и не закрыл глаза навсегда. Но в этот момент Алёна, не оборачиваясь, вдруг протянула руку назад — туда, где он плёлся. Не глядя, просто машинально, как делала сотни раз раньше, когда была живой. — Васька, не отставай, — сказала она ровным голосом. Ни тепла, ни холода. Просто слова. Но кот бросился вперёд, потёрся о её ладонь, лизнул холодные пальцы. Она не отняла руку. Не погладила, но и не оттолкнула. Позволила ему идти рядом, касаясь боком её ноги. И этого маленького, крошечного кусочка — не ласки, нет, просто терпения — ему хватило, чтобы сделать ещё один шаг. И ещё. И ещё. Кикимора, шедшая с другой стороны, покосилась на кота, и в её зелёных глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение. Она тоже знала, что такое держаться за того, кто уже не может ответить. Она тоже цеплялась за свою дочь, которая стала тенью самой себя. — Держись, старый, — прошептала кикимора одними губами. Васька не ответил. Он просто шёл, прижимаясь к Алёниной ноге, и в его груди, разрываемой болью, всё ещё теплилась одна-единственная мысль: Я с тобой. Я всегда с тобой. Даже если ты меня не чувствуешь. Даже если никогда не погладишь. Я буду здесь. Потому что помню, какой ты была. И потому что надеюсь, что однажды ты вспомнишь. Алёна шла вперёд, не глядя ни на кота, ни на мать. Её глаза смотрели в никуда, и только кончики пальцев — те, что касались Васькиной головы — чуть-чуть, на неуловимую долю, согревались. Но она этого не замечала. Лес молчал. Болото осталось позади. Впереди был только мрак и новые жертвы. И маленький рыжий комок, который нёс в себе любовь, не нужную никому, кроме него самого.