столкновение

      Мик остался с телкой, Топпс — с героином, а я — один. Не, меня это не бесит (если бы я еще знал, где Джо ошивается) и не напрягает (если бы не осталось две банки пива). Я просто стараюсь расслабиться. Потом, типа, шанса не будет — завтра концерт и куча журналистов. Успех, типа, вскружил нам голову, так говорят; мы круче Sex Pistols, так тоже говорят. Я думаю, это не важно все, типа, Америка — это не доказательство крутости.       Хотя мне тут нравится.       Здесь народ не помешан на рыбе и картошке, а у меня, типа, аллергия на йод и я могу помереть, если съем слишком много каких-нибудь фиш-энд-чипс. Здесь крутые черные парни с Ямайки или каких-нибудь других островов (я никогда не был силен в географии), и играют они крутое музло, и в баскетбол круто играют. Я пару раз видел, пока доходчиво не объяснили, что жопу надерут, если дальше буду торчать... Ну, короче, здесь недружелюбно, и я себя чувствую как дома.       От травы меня немного размазывает, поэтому я лежу и тупо разглядываю нашу комнату: умывальник, две кровати, вещи как на свалке в углу, гитары и письменный стол с кучей бумаг. Бо́льшая часть из них — счета, и Джо всегда заводится, когда натыкается на очередные пенни. Он прям псих из-за денег, ненавидит их. Я вот думаю: остался бы ты со своим папочкой, вступил бы в партию братика — каким бы ты был? Ну, там, песню бы хоть одну написал?       Я вообще много думаю о Джо, потому что он мне нравится, то есть... Он мне с первого взгляда понравился. Да, вот так. Мне понравился, Мику понравился, а мы понравились ему.       Ну, я так думал все время.       Иначе зачем?       Короче, Джо мне нравится, но в Америке он немного с катушек съехал из-за этих долгов. Мик говорит, что надо пустить несколько сопливых хитов по радио, продать нормально пластинки, но Джо уперся со своим три-пять-десять по цене одного. Мы, короче, немного задолбались от этого всего. От денег, в смысле.       Я достаю мелочь и пару долларов из кармана, лениво поднимаюсь с кровати, бросаю это все на очередную бумажку с пенни за неуплату чего-то там. Этот ебаный лейбл нас терроризует.       Зависаю ненадолго, нахожу несколько листов — стихи Джо, сплошь перечеркнутые, — пытаюсь вчитаться в буквы, но не разбираю, что там. Потом что-нибудь получится, скажу я ему, мы дома запишем альбом.       Да, так и скажу.       Я возвращаюсь на кровать, открываю банку пива и делаю глоток. Время тянется медленно, скоро рассвет уже, бля, а этих придурков где-то носит. Не знаю, почему я оказался здесь... Я мог бы пойти к какой-нибудь телке или зависнуть с Топпсом, пока он колется, но что-то у меня настроения не было. Я захотел отдохнуть, бля, а теперь даже вырубиться не могу по-человечески.       Я кручусь и так и сяк, стягиваю наконец штаны, но тут же мерзну. От одеяла в ногах воняет плесенью. Фу, блядь. Я беру свитер Джо и набрасываю его на ноги — от него приятно пахнет... От Джо, в смысле, или от его одежды. Ну, там... Сигаретами, жвачкой (он любит жвачку); кетчупом пахло недавно, после закусочной. Я чувствителен к этому дерьму.       Ложусь на живот, стопы свисают, и я закрываю глаза, чтобы уснуть наконец. Что-то типа этого выходит, потому что уличные звуки становятся тише, даже убаюкивают, и я чувствую, как на веки опускается тяжелая пелена, а тело становится расслабленным.       Надо было пива еще выпить, успеваю подумать я, надо было...       Связь с реальностью постепенно ослабевает, почти рвется, когда в двери поворачивается ключ. Этот звук среди белого шума клубной музыки, пьяного ора и редких машин — слишком чистый и резкий. Я подскакиваю. Свитер Джо падает на пол и, чертыхаясь, я тянусь за ним.       Дверь наконец открывается. На пороге — Страммер.       — Где тебя носило? — я немного успокаиваюсь, потому что это он.       Как будто ко мне может ворваться полиция...       Что за бред?       — Будешь? — Джо отвечает вопросом на вопрос, как сами знаете кто, показывая мне бутылку виски. — Сейчас...       Одно из воспоминаний, которое у меня осталось от Брикстона, — это то, как наш сосед сидит бухой и говорит, что во всем виноваты жиды и Гитлер. Не знаю, на кого больше похож Джо. Реально не знаю. Мне вообще это по хуй, думаю, он ведь нормальный парень, когда его не несет.       Страммер разливает виски по грязным стаканчикам, протягивает мне один, и я выпиваю быстро. Он возбужден как-то странно, осушает свою порцию большим глотком и садится на кровать — я только ноги успеваю подтянуть.       — Чем занимался? — спрашивает Джо.       — Спал, — отвечаю честно. — А че?       — Ниче.       Я, вообще-то, собираюсь обратно лечь, поэтому устраиваюсь поудобнее на своей постели (ну и на постели Топпса, когда он здесь ночует). Джо намека не понимает, остается сидеть, глазеет то на меня, то в окно. Его профиль какой-то мягкий в предрассветной темени, и я еле разглядываю линию скул, подбородок, кадык, плечи. Можно понять по силуэтам — и мне вдруг хочется, чтобы скорее рассвело.       — Мик заебал, — говорит вдруг Джо.       — Почему вы не можете найти общий язык? Может, он и прав... — я получаю взгляд, полный осуждения. — Ну... Иногда прав, — поправляю себя.       — На этом далеко не уедешь.       Я не понимаю, о чем он, поэтому пожимаю плечами.       — Я два бакса оставил, — киваю в сторону стола, — на пенни.       Джо усмехается.       — Ну да, я знаю, — вздыхаю, — это твои принципы, и это круто, чел.       Мне-то что? Я плыву по течению, куда гребут парни. Наверное, если бы не Джо, меня бы уже в живых не было — прирезали бы или сторчался... Топпер, может, сторчится. Я иногда думаю об этом, когда вижу его, слишком изможденного, в студии. Парнишке осталось ни хуя. Он не то что встал на кривую дорожку — он по ней бежит с песнями и плясками. Со своими, бля, барабанами.       — Мы ничего не будет менять, — Джо будто пиздит сам с собой, — я так сказал.       — Угу.       Чел, думаю я, ты сейчас как Гитлер, а не как жид. Я устал, виски бьет в голову, поэтому мне немного насрать — я не включаюсь в разговор.       — Мик иначе на хуй пойдет из группы, — продолжает он.       — Не надо так резко, — отвечаю, — знаешь, так-то я тоже могу посраться с вами.       Джо вскидывает брови.       — Ну, — закатываю глаза, — песни я написать могу...       — Не сможешь спеть и сыграть на гитаре.       — Чел, для гитары есть ты, — объясняю я. — Это вообще не важно для музыки. Дальше, — я загибаю палец, — это есть, да? Потом... Название, бля, — хмыкаю, — без меня так и остались бы каким-нибудь дерьмом.       — Каким?       — Не знаю, не помню, что ты предлагал... Sex Pistols, кажется.       — Ну ты кретин...       — И обложка, — говорю, загибая сразу два пальца, — ни у кого нет такой крутой обложки.       — Для каждой будешь разбивать гитару?       — Я нарисую что-нибудь, — пожимаю плечами. — Тебя, например...       Глаза уже привыкают к этой ебаной темнотище, и утро тихо выныривает. Момент — и я вижу, как Джо вскидывает брови, а уголки его губ чуть приподнимаются.       — И все, — заключаю, — так что хватит сраться с Миком. Давно понятно, кто фронтмен.       — Он нарывается, — Джо не отвлекается даже на мои тупые шутки. — Понимаешь это?       — Забей, чел, — я отмахиваюсь, — такие, как вы, должны договориться.       — Ты о чем?       — Ну, — я беру стаканчик и допиваю пару капель виски, — вы оба евреи.       — Тебя это ебет?       — Нет, — пожимаю плечами, — мне вообще посрать, знаешь... Мы же, типа, против дискриминации и ла-ла-ла...       Джо напрягается, я это чувствую. Воздух между нами накаляется. Я правда, бля... Я — ничего такого. Я хочу объяснить ему это, но, когда дело доходит до извинений, у меня в башке пусто.       Со мной в классе училась пара белых ребят (такие же отбросы, которым не повезло родиться в Брикстоне), и как-то раз мы подрались с одной девкой. Эта сволочь расцарапала мне лицо, а я пытался ее придушить. Даже не помню, чего поссорились... Ну, короче, был грандиозный скандал. Наших матерей пригласили к директору, меня долго отчитывали, требовали извиниться, а я... Я ничего толком вымолвить не мог, мычал и кивал, потому что... Да потому что она так и не извинилась передо мной — а я почему должен? Ее мать тогда сказала, что я олигофрен. Когда мы вышли из школы, я спросил у своей, кто такие олигофрены.       Это греческое слово, сказала она.       Круто, подумал я.       Конечно, ничего крутого в умственной отсталости не было, но я был пацаном, который считал, что Геракл и олигофрен — это одно и то же.       — Мы за права, вот, — наконец нахожу я слова, — за права всех, кто в них ограничен. Негры, рабочий класс, евреи, мексиканцы, пидоры...       Джо хмыкает. Он думает, что я треплюсь, и мне вдруг становится обидно. Я приподнимаюсь, устраиваюсь на кровати.       — Ты думаешь, я не знаю, о чем говорю? — вскидываю брови. — Думаешь, бля, меня это не коснулось?       — Успокойся, — мягко говорит Джо и смотрит на меня как на придурка. — Просто следи за языком.       — Я слежу за языком, — двигаюсь к нему ближе. — Я, бля, почти всю свою долбаную жизнь слежу за языком, потому что прожил среди черных и слушал, бля, что я белая сучка.       Джо ничего не говорит, поэтому я отваливаюсь обратно. Я слишком быстро — быстрее, чем ты, хочу ему сказать, — понял, что такое неравенство. Пока ты жрал в Анкаре из серебряных тарелок, весь район винил негров и жидов в своих бедах. Эти слова еще застревают в глотке, но я закипаю.       — Я понял, — кивает Джо, — я это знаю, бля.       — Ну вот и отлично, — бурчу и отворачиваюсь. — Так что давай дальше защищать права всех на свете. Жидовские права — тоже.       — Кроме Мика Джонса.       — Нет, — мне приходится повернуться, — Мика — тоже.       Ну, типа, бля, он очень много для меня сделал — научил играть на гитаре, сколотил, типа, группу. Как я могу не защищать его — даже перед Джо?       — Давай не будем об этом, — я бросаю взгляд в окно — становится светлее. — Налей еще.       Джо поднимается с кровати, я подбираю ноги и получше укрываюсь его свитером. Он возвращается с вискарем, и я выпиваю быстро, чтобы согреться и чтобы вернуть себе это охуенное состояние потерянности и лечь спать.       — Нет, — Джо наливает мне снова, — давай за права, — чокается, — да?       — Ну да, — пожимаю плечами, — за рабочий класс, негров, жидов, пидоров, — повторяю я как мантру, — за... блядь, за телок, в конце концов.       Он кивает, и мы опрокидываем в себя эту дрянь.       — Иди ложись, — заключаю я и киваю в сторону кровати, — надо выспаться.       — По хуй.       — О, как умеют выражаться мальчики из частных школ... — я улыбаюсь. — По хуй.       — Как это скажет мальчик из Брикстона?       — В душе не ебу, — я пожимаю плечами.       Джо вдруг становится ближе.       — Я не знаю, — я чешу затылок, — иди спать, Джо.       Мне не хочется это все ворошить, честное слово. Ну, было дело, и я, может, даже был там счастлив местами и моментами, но в целом — вокруг были одни белые сучки, которые называют тебя олигофреном.       — Прости, — говорит вдруг Джо. — Я немного расстроен из-за Мика.       — Насри, — советую, — как-нибудь наладится.       — Боюсь, что нет.       — Окей, — я снова усаживаюсь, — выскажись, чел, и тебе станет легче.       — Я уже все сказал.       — Во, бля, тогда иди спать.       Эта перепалка может быть бесконечной, потому что мы оба поддали. Сейчас бы отыграть концерт, чтобы схлынул адреналин, но ждать надо до вечера.       Джо будто читает мои мысли, потому что поднимается, роется в стихах, берет гитару. Я уступаю ему место, и он садится ко мне, начинает наигрывать что-то. Хуй знает, может, это новая песня, с которой мы поедем в какой-нибудь новый охуительный тур.       В Австралию.       Или на Ямайку.       — Как ты познакомился с Миком? — Джо настраивает гитару.       — В художественной школе.       — Как ты попал туда?       — Пф... Типа, талант, — я делаю кавычки пальцами. — Это все хуйня, Джо. Ты же знаешь...       — Ну да.       — Я бы уже сидел в тюрьме или меня бы прирезали, если бы не Мик, если бы не ты.       Он молчит.       — Чел, ты все быстро понимаешь в Брикстоне, понимаешь? Я не хотел там сдохнуть, и мне повезло.       Плохим художником я тоже быть не хочу, на самом деле.       — Думаешь, — Джо ухмыляется, — моя жизнь чем-то отличалась от твоей?       — О, — я смеюсь, — даже не знаю.       — Ты не представляешь, чем занимаются в частных школах для мальчиков.       — Ты не представляешь, чем занимаются футбольные хулиганы.       Джо вскидывет брови, брякает в последний раз и убирает гитару.       — И чем? — спрашивает.       — Ссут на прохожих, например, — я загибаю пальцы, — поджигают урны, телок хватают за сиськи, пиздятся... Мне продолжать?       — Ну, положим, этого в частных школах не делают...       — Один раз на заднем дворе моего дома трахнули пацана, — говорю вдруг, — он умер — ему все кишки порвали.       Джо замирает.       Напряжение между нами растет.       Хуй знает зачем я это сказал. Это грустная история ведь. Не знаю, чем чел провинился (никто не знает), но его отымели так, что он в больничке умер от внутреннего кровотечения. В этом не были виноваты жиды. В этом не был виноват Гитлер. В этом не был виноват никто (по отчетам ебучей полиции).       — У нас практиковались оральные изнасилования, — начинает Джо, — в частной школе.       — Че? — переспрашиваю.       — Старшеклассники заставляли пиздюков сосать, — отвечает раздраженно, — что непонятного? Все это, бля, знали... Ну, понимаешь, все. Иногда родители забирали из школы этих пацанов, но чаще делали вид, что ничего не происходит.       Хуй знает зачем он это сказал. Это тоже весьма грустно.       В Брикстоне всем предлагали сосать (мне тоже). Легкий заработок, от которого потом не отмоешься. Меня, к счастью, хорошо научили — нужно бежать от незнакомцев с конфетками.       Только я по-прежнему оставался белой сучкой.       — Это все хуйня, — отвечаю сдавленно, — так что давай не будем об этом.       — Да, конечно, — он поднимается с кровати и тянется вверх, к потолку, потом плюхается обратно. — К слову пришлось.       Ага, к какому слову, еб твою мать? Меня немного потряхивает. Это все виски. Я облизываю пересохшие губы.       — Эй, — Джо кладет мне руку на плечо, — все нормально, Пол?       — Все в порядке, — киваю. — Не срись с Миком.       — При чем тут Мик?       А я сам не знаю при чем, и Джо о чем спрашивает, тоже не знаю. Мы здесь, бля, в Америке, самые охуенные, а я размазан, как пиздюк из Брикстона.       — Один раз...       Я сглатываю во рту скопившуюся слюну.       — Успокойся, — Джо сжимает мое плечо сильнее, — не надо.       — Да, хорошо, — я отстраняюсь и хочу уже лечь спать. — В конце концов, ничего не случилось.       — Могло?       — Могло, — киваю, — но не случилось.       Может, случилось с кем-нибудь другим.       Я ложусь, закрываю глаза и выдыхаю судорожно, стараюсь как-то обнять себя, но сдаюсь и просто набрасываю свитер Джо на плечи. Его ладонь ложится туда же.       — Спокойной ночи, — он наклоняется ко мне. — Если этот гондон придет...       — Ты о каком из?.. — я улыбаюсь.       — Оба, — Джо ложится рядом. — Я с тобой лягу сегодня.       — Без проблем, чел.       Мне так становится чуть спокойнее, но не настолько, чтобы уснуть. Я знаю, что мне приснится, и это будет неприятно. Иногда одного «могло» достаточно.