Шестая

      Меня зовут Юон, и это имя — единственное, что принадлежит мне в этом мире. Женщины моей семьи стерли себе языки, напоминая мне об этом. Всем остальным владеют мужчины. Холодные шелка на моих плечах, самоцветы, горящие зеленым пламенем на груди, запеченная в травах ягнятина и даже теплая вода из высоких глиняных кувшинов — всем этим мне дозволено пользоваться лишь по милости моего благородного отца. Скажи он слово — и слуги сорвут с меня драгоценные камни и ткани, а вместе с ними и кожу, если такова будет его воля. Все в этом доме принадлежит ему — и даже такая мелочь, как моя жизнь.         Мои любимые братья носят гордую фамилию Антрациклит. Я же зовусь Юон, дочь из Дома Антрациклитов. И в этом крошечном «из», которое можно выдохнуть, когда твою щеку обжигает пощечина, которое можно проглотить вместе со слезами или спрятать в треске намотанной на кулак косы — в этом ничтожном звуке кроется вся пропасть, что разделяет нас. Они — сыновья, кровь и бессмертие древнего рода, а я — лишь брошенная на песок зола, из которой может прорасти чужое семя.         Чтобы узнать об этом, мне потребовалось несколько лет, а чтобы принять — не хватит и всей жизни. Но дети глупы, а девочки — особенно. Они приходят в этот мир, ожидая, что ласковые руки прижмут их к пахнущей молоком груди. Вместо этого многих укладывают лицом в подушку, и единственная ласка, какую они успеваю узнать — горячие пальцы обережницына затылке.         С того момента, как звуки речи обрели для меня смысл, Хаса повторяла, что хотела поступить так со мной. Сперва я замирала от страха под ее немигающим черным взором. Позже — смотрела с вызовом в блестящие злые глаза. Сейчас бы я поглядела на нее осуждающе: отчего в тот день тебе не хватило смелости и решимости, Хаса? Ты столько раз уговаривала свою госпожу на опасные темные вещи — так почему не убедила тогда? Всем было бы лучше, если бы ты не струсила, Хаса.         Но в той темной сырой зале, где началась моя жизнь, я была лишь бездумным младенцем. А потому жадно присосалась к материнской груди, и старая Клея послала прислужницу известить господина, что у него родилась дочь. Как только та переступила порог, для меня начались Годы свободных волос.         Я мало что помню из тех шести лет своей жизни, но уверенна, что они были самыми счастливыми в ней. О многом мне известно лишь с чужих слов. Но я так отчаянно цеплялась за эти чужие воспоминания, так живо представляла их у себя голове, что однажды они стали моими собственными. Теперь мне кажется, что я правда помню события своих ранних лет. И это еще кое-что, чего никто не сумеет у меня отнять.         Годы свободных волос я провела вместе с младшими из моих пятерых братьев — с Янисом и Лидеем. Дети не только глупы, но и хрупки — любая мелочь может задуть неверный огонек их жизни. Половина из них не доживает до шестилетия, потому в этом возрасте между сыновьями и дочерьми еще не делают особой разницы. И тех, и других с равной неотвратимостью забирает Ямах.         Лидей был лишь годом старше меня, а Янис — двумя. Мы оказались последышами матери и явственно отличались от ее старших сыновей — рослых телом и ясных духом. Злые языки говорили, что она истратила все силы на них, а двое последних мальчиков получились не так хороши. Лидей был тонок, изящен и красив — будто уже ему суждено было родиться женщиной, но боги в последний момент решили проявить великодушие. Янис же был леворук. Слуги боялись заглядывать ему в глаза и серели лицом, когда он заводил с ними странные разговоры.         Мы носили одинаковые просторные туники из грубого желтоватого полотна и бегали босыми ступнями по темным, набрякшим от влаги стеблям. Ветер путал наши распущенные волосы, и с виду мы не различались ничем кроме роста. Но Лидей и Янис знали о том, что я — их сестра. Вряд ли они по-настоящему понимали, что это значит, но дети восполняют скудость ума наблюдательностью.         Интерес Лидея ко мне быстро сменился презрением, и к тому моменту, как я встала на ноги, он уже считал меня недостойным партнером для игр. Однако остальные мальчики в семье были значительно старше, а странные забавы Яниса пугали его и заставляли плакать. Потому иногда Лидей был вынужден снисходить до меня. Он выкапывал из земли красивые плоские камни с голубыми прожилками, и мы могли часами укладывать их друг на друга, колотить по ним палками и бросать в змеистые каналы, питавшие сад. Обычно игра заканчивалась тем, что Лидей вспоминал о том, что ему не может быть со мной интересно. Тогда он отбирал у меня камни и уносил так далеко, чтобы я не могла их достать. Брат усаживался со своими сокровищами в отдалении, томясь от скуки и ликуя от собственного превосходства.         Иногда ход игры нарушал Янис. Он замирал неподалеку и наблюдал за нашей возней. Порой он уходил, ничего не предприняв, но чаще — подкрадывался и бросал на плоский камень мертвую ящерицу. Иногда он кидал живую — и убивал ее точным ударом палки. Так или иначе, это заставляло Лидея с криком и слезами уноситься прочь. Я не могла бегать так быстро, как он, потому оставалась сидеть, и когда Янис начинал хохотать — смеялась тоже, растеряно повторяя за ним. Со временем это и правда стало казаться мне смешным. Возможно, это сблизило нас. А может, мы были близки сами по себе, слишком отличаясь от остальных детей нашей матери.         Мы становились старше, и игры наши делались изощренней. Теперь Лидей приносил и отбирал у меня резные игрушки из черного тика и белой кости, а Янис — учил убивать ящериц и змей. Помимо нас в саду играли и другие дети, но они редко приближались к нам. Наша кровь уходила истоками в песок, и даже мне это придавало определенную значимость. Они же были отпрысками слуг, которым предстояло, возмужав, занять место родителей. Были среди них и валадзи — ублюдки, рожденные наложницами отца. Если братьев не было поблизости, со мной иногда играли Мезе и Исса, мои единокровные сестры. Но их детские годы вышли прежде, чем нас успели связать сестринские воспоминания. Я запомнила только, что однажды их длинные волосы заплели в косы, и с того дня они не появлялись в саду. Однако я продолжала видеть их в Расписном чертоге, и перемена не встревожила меня.         И чернь, и ублюдки исчезали, как знойный морок, стоило золоченым сандалиям примять густую траву.         Мое бесхитростное сердце замирало, когда к нам приходили старшие братья. Они походили на волшебных духов — рослые, ловкие, в ярко-зеленых шелках и с высокими хвостами на затылках. Янис с Лидеем их обожали, а я — боготворила.         Рамаях глядел на младших братьев со скукой и прохладно усмехался глупостям, которые лопотал Лидей. Он брезгливо наблюдал за выходками Яниса, которые в его присутствии становились еще кровожадней, словно леворукий специально хотел пощекотать ему нервы. На меня он никогда не смотрел прямо, но я часто ловила его пытливые косые взгляды. Ничем и никогда я не выдавала, что знаю о них.         От Юара остро пахло лошадьми. Его глаза нервно перебегали по нашим лицам, точно он пытался сличить их и уразуметь разницу, очевидную всем кроме него. Он всегда приносил нам сухие финики. Никто не поверит, но иногда за пазухой у него были гостинцы не только для братьев, но и для меня.         Гилтас, приходя, склонялся с головокружительной высоты своего роста, чтобы запечатлеть на моем темени долгий тяжелый поцелуй, от которого мне казалось, что в волосах зажигается золото.       Будь я умнее, то спросила бы себя, в чем причина их противоестественного расположения ко мне. Но они стали частью моей жизни раньше, чем я разгадала порядки этого мира. И мне казалось, что все происходит так, как заведено.         Вопросы пришли, когда я стала понимать больше — на пороге шестилетнего заточения в Расписном чертоге, когда саду с его дремотными каналами вот-вот предстояло скрыться от меня за резными дверьми. Я заранее тосковала — но не по горьким травам и непроглядным кронам, среди которых научилась жабьим играм, а по своим босым ступням и распущенным волосам. Сильнее же всего я горевала по ним — моим братьям.         Янис был единственным, с кем я посмела разделить свою преждевременно-траурную, точно недоношенное дитя, тоску.         Он сидел, подобрав под себя ноги, и сбивал заточенными камушками птиц, что пытались утолить жажду, мельтеша над каналом. Пернатые комочки с жалобной трелью падали в воду, когда снаряд перебивал им крыло или ударял в грудь. Искря узорчатыми шкурами, от берега тут же отрывались змеи.         Накормив очередного гада, брат подался ко мне, и зеленый шелк заструился по его плечам.         — Янис будет скучать по тихому смеху сестрицы Юон, — он лукаво улыбнулся и раскрыл ладонь, предлагая мне камушек. Я попыталась повторить его трюк, но птицы были для меня слишком юрки. — Янис будет рад увидеть ее вновь в шелках и с косами.         — А остальные братья?         — Отчего сестрица спрашивает это теперь?         Я отвернула лицо и нахмурилась.         — Хаса и Мезе говорят, что вы забудете обо мне, как только мне заплетут косу.         — Хаса и Мезе завидуют и страдают. Женщины только на то и годны.         Я толкнула Яниса ногой.         — Мезе злая, но умная. Наверное, она станет моей обережницей.       Должно быть, я перехвалила несчастную Мезе. Она не сумела сберечь даже себя, но тогда мне казалось, что на свете нет девочки хитрей и свирепей, чем она. Янис разделял это мнение, а потому убежденно кивнул:         — Все обережницы злы и умны.         — Так значит, Мезе говорит правду? Вы забудете про меня?         Янис протянул мне новый снаряд, который также взбаламутил воду, не сбив ни одной мишени. Леворукий дернул головой и улыбнулся шире.         — Юон забудет лица своих братьев еще быстрей. Когда Юон выйдет из резных дверей, она не узнает никого из них.         — Я буду помнить вас! Обещаю! — горячо возразила я, решив, что предстоящая разлука бередит сердце Яниса также, как мое. На самом деле его сердце было таким же перевертышем, как он сам, а потому никогда не тревожилось ни о чем всерьез.         Янис легко пожал плечом.         — Братья останутся теми же. Изменится Юон.         — Нет! Я буду слушаться вас, Янис. Я буду делать и говорить все, что вы захотите — совсем как там, в Великом чертоге, когда отец спрашивал меня про Зеона…         Янис состроил ехидную гримасу:         — Разве языком Юон говорили ее братья? Янис думал, что они просто помогли ей подобрать слова.         Великий чертог с восседающим на тиковом троне отцом был отделен от меня двумя годами — целой вечностью для детского ума, в котором сушеные финики беспорядочно и кучно теснятся со стрекозами на мокром затылке. А потому тот далекий день уже был подернут для меня дымкой забвения, из которой смутно проступали мозаики с косматыми солнцами, гулкие изразцовые плитки и жгуче-гневные глаза отца, не верящего моему лепету ни на гран. Надув губы, я уставилась на рябь канала, обижаясь на брата, который говорил так, точно знал больше не только о том дне, но и обо мне самой.       Янис уложил примирительный камешек мне на колено.         — Умные мальчики во всем стараются угодить старшему брату, ведь однажды он станет их Господином, — эти слова сбили меня с толку окончательно, но ремешки сандалий скрипнули, и Янис встал, бросив огорченный взгляд на горку нерастраченных камней.         На его место бесшумно опустился Гилтас, заставив меня взвиться от неожиданности. Мне никогда не удавалось расслышать шагов самого старшего из братьев, хоть фигурой он был крепок и тяжел. В его присутствии люди подбирались и жались к стенам, точно он теснил и сминал их. Рядом со мной же он и вовсе занимал все мыслимое пространство — так мала и незначительна я была на его фоне. Должно быть, поэтому он не видел смысла отводить моему костлявому тельцу собственного места и просто затаскивал его к себе на колени.         Гилтас окинул нечитаемым взглядом двух яшмовых лошадок у моих ног — я бросила игру с ними, когда у канала ко мне присоединился Янис, и они так и остались лежать, покрывая одна другую. Старший брат ничего не сказал о них, но его угольные ресницы уронили сумрачную тень на глаза. Он шумно сглотнул, будто заталкивая нечто распирающее, рвущееся наружу вглубь себя, и вложил мне в кулачок острый камень.       — Давай вместе, — Гилтас бережно сжал мои пальцы в своей жесткой ладони и направил бросок, придав ему силы. На пернатой белой грудке распустилось алое пятно, и птица с криком рухнула в резной папоротник на берегу канала.         Я радостно взвизгнула и кинула победный взгляд на Яниса. Но тот лишь завистливо вздохнул, отступая от старательно собранный кучки. Каждый камушек в ней был достаточно легок и мал, чтобы умещаться в моей руке — он отбирал их специально для игры со мной. Янис всезнающе улыбнулся затылку Гилтаса, который уже тянулся за новым снарядом для меня, и тихо произнес, точно оканчивая незавершенную мысль:         — Вот почему братья никогда не разлюбят и не забудут сестрицу Юон.         Леворукий брат ушел. Я так и не спросила его, почему он всегда оставлял нас с Гилтасом наедине: ответ пришел сам куда раньше вопроса.