Шестая

      Конский хвост Яниса не изменил в моей жизни ничего — мне едва минуло четыре, когда его волосы повязали тугой лозой на затылке, и я продолжала страдать по плоским камням Лидея, которые тот прятал от меня под высокими порогами из прохладного золотистого песчаника.       А вот осиротевший Лидей, вдруг брошенный всеми наедине с никчемной сестрой, горевал по леворукому брату безутешно. Он дул губы и украдкой плакал, когда Янис проходил через сад, неуклюже шаркая в новеньких кожаных сандалиях. Скрипучие ремешки стерли тому щиколотки в кровь, и порой он прятался среди папоротника, чтобы расковырять ногтями багрово-черные коросты на них. Он показывал нам перемазанные кровью пальцы, прежде чем обтереть их о зеленые шальвары, и хоть Лидею было противно, он прижимался щекой к колену брату и продолжал смотреть.        Янис смеялся над ним и над собой.       Сколько бы Лидей не отвергал меня, никто и никогда не видел его так ясно, как я. Должно быть, он считал, что нет смысла тратить силы на притворство перед созданием, которое проведет жизнь за бесконечным шитьем в Расписном чертоге и сгинет в муках и чаде, исторгая из своего чрева сыновей. Все видели в нем лишь покладистого и изнеженного мальчика, вряд ли способного возмужать в настоящего господина. Однако ему повезло родиться пятым сыном, а значит, и спрос с него был не велик. Между ним и господской ложей отца стояли четверо братьев, и у Лидея не было никаких шансов своей слабостью привести в упадок Дом. Поэтому ему дозволялось часами сидеть у ног матери, перебирая разноцветные стеклянные бусины, любить песни и бояться лошадей и крови.       Никому из тех, кто прощал Лидею любые капризы и прихоти, не приходило в голову, как на деле он презирает их покровительство.       С уходом Яниса в мужскую половину дома, Лидей взбунтовался. Но его мятеж оказался столь же прихотлив, как он сам, а потому никто не распознал в бедах, происходящих с ним, гневного вызова. Женщины в Расписном чертоге забросили шитье и сгрудились над говорящими костями, пытаясь выведать у них, что за недуг поразил всеобщего любимца. Его отпаивали настоем красной коры и окуривали шестицветом, обмазывали зловонной серной глиной и пеленали в шкуры песчаных пум, подкладывая в их толстые меховые складки резные амулеты из тика. Однако Лидей продолжал мочиться в исподнее, а его рвота становилась все изнурительней — вскоре в нем перестал задерживаться даже пресный бульон из дикого водяного лука.       Клея щупала его живот и горло своими всевидящими пальцами-поводырями и шипела щербатым ртом, что в тщедушном тельце нет ни яда, ни проклятья — и по всем приметам господский сын должен быть полон сил. Лидей беззвучно усмехался ей в бельма бледным, обескровленным ртом и слабым плачем звал мать, чтобы та прогнала прочь безобразную старуху.       Жрецы и знахари вытоптали ковры и шкуры в Расписном чертоге, принося к одру Лидея все более экзотические снадобья и талисманы — мази из обезьяньего жира, смешанного со ртутью, земляные орехи, выращенные на ягнячьей крови и выбеленные гребни из человеческой кости, которыми надлежало расчесывать волосы брата, чтобы он вобрал нерастраченные силы жертв.        Евнухи растерянно мялись за спинами чужаков, когда женщины украдкой прикасались к их рукавам и пожирали черными оголодавшими глазами острые кадыки и жесткие бороды. То одна, то другая незаметно ускользала прочь, кидая призывные взгляды через плечо, и Мезе брезгливо кривилась, нашептывая Иссе, что через девять лун Чертог наводнят крикливые младенцы.       Матери не было никакого дела до будущих валадзи отца — она не спускала глаз с покрытых хной ладоней, которые совершали священные пассы над хнычущим Лидеем. Когда же и те не возымели никакого эффекта, Хаса увела ее прочь от женщин, ударила маат-чии по виску, заставив ту скорчиться на полу, затыкая уши, и зашептала, пряча движения губ в мрачных тенях необитаемой части чертога.       Ночью Лидей исчез.        Женщины глубоко и мерно дышали, смежив веки, пока Хаса поднимала его на руки и крадучись выносила прочь. Даже евнухи лежали, отвернув лица к стенам. Я раскрыла глаза, желая узнать, куда обережница несет брата, как вдруг липкая от холодного пота ладошка накрыла мне веки, закрывая обзор.       Прямо над моим ухом раздался прерывистый шепот Иссы:       — Не смотри. Мы должны спать.       Я почувствовала, как заполошно колотится ее сердце, когда она вжалась грудью мне в спину, глубже зарывая меня в подушки.       Совсем рядом из вороха мехов раздалось шипение Мезе.       — Пусть смотрит, раз так глупа. Наутро Хаса подаст ей полную чашу овечьего молока, — я бы спутала злорадный смешок Мезе с сонным вздохом, не вздрогни Исса всем телом от этого звука. — Все знают, каким сладким бывает молоко для тех, кто не спит, когда госпожа говорит, что ночь будет темна.       Исса затрепетала. Я хотела спросить, чем ее так страшит сладкое молоко, но не посмела. Глупость маленьких девочек сполна восполняется их звериным чутьем.       — Юон еще мала, — жалобна отозвалась Исса, — она не понимает. И разве мы не должны ее хранить? Одна из нас может стать ее обережницей.       В этот раз Мезе замаскировала злобный смех сухим кашлем.       — У маат-чии не бывает обережниц.       Я помертвела. Некоторое время мы лежали молча и неподвижно — только влажные пальчики Иссы легонько гладили мне левую бровь, словно утешая. Наконец, она прошептала:       — Может быть, мастер Гилтас сжалится над ней.       Имя старшего брата заставило меня ожить.       — Гилтас всегда жалеет меня!       Исса и Мезе ничего не ответили, и я с жаром зашептала, желая их убедить:       — Он обнимает меня и гладит по волосам, а еще щекочет и…       Горячие пальцы Мезе оторвали ладошку Иссы от моего лица. Я недоуменно уставилась на нее, не понимая, что вызвало в ней такую злость. Расписной чертог тонул во мраке — нигде не горело ни единой плошки с маслом. Под вздыхающими грудами мехов едва угадывались очертания женских тел, но глаза Мезе отчетливо полыхали даже в этой кромешной тьме.       — Твоя лунная кровь пропадет прежде, чем тебя выдадут замуж, и тогда тебе обреют голову и заставят пить воду, в которой мыли ноги слуги!        — Гилтас не позволит вам!       — Мастер сам сделает это с тобой!       Старческие пальцы с обломанными ногтями вцепились нам в волосы, расцарапав лбы. Слепая старуха бесшумно проползла через половину окутанного тьмой Чертога, чтобы склониться над нами. Ее зловонное дыхание липким духом осело на наших губах. Мы синхронно прикусили языки, инстинктивно поняв, что даже слабый всхлип сейчас может обернуться чем-то непоправимым. Клея сгребла наши волосы жестче, выдавливая слезы из-под зажмуренных век.       — Умные девочки крепко спят по ночам, если наутро хотят проснуться.       Ее хватка еще долго не ослабевала на наших затылках, но мы не смели противиться и вырываться. Я видела, как Мезе скалит зубы в беспомощной ярости, но сама была слишком напугана даже для того, чтобы беззвучно гримасничать.       К утру я проснулась в той же позе, в какой меня настигла Клея. Все тело ныло, а лоб саднил. Иссы и Мезе не оказалось рядом. Некоторое время я провела в гнезде из подушек, скованная страхом, что снаружи меня будут поджидать ведьмовские бельма или чашка со сладким молоком. Однако взволнованный ропот вскоре заставил меня выглянуть из убежища.       Лидей тер глаза кулаком, сонно присев в подушках. Ссора с Мезе и нападение Клеи так потрясли меня, что я и думать забыла об его исчезновении и могла бы решить, что оно мне лишь приснилось. Но едва увидев мать, я поняла, что этой ночью творились вещи куда опаснее моих злоключений.       Она сидела перед Лидеем на коленях с неестественно прямой спиной, сминая подрагивающими пальцами шелка на бедрах. Под глазами залегли глубокие тени, сделав ее лицо неожиданно старым и усталым. Но хуже того выглядели ее волосы. Коса растрепалась, и жесткий от природы волос, не умащенный умелыми руками Хасы, ломко топорщился, придавая ей вид черни, влезшей в господские одежды. Приоткрыв рот, она напряженно рассматривала заспанное лицо сына.       Лидей наконец обратил на нее внимание и, недовольно выпятив нижнюю губу, произнес:       — Хочу молока!       Мать подскочила на одеревеневших ногах и осела вновь. Вездесущая Хаса поднесла чашу к капризным губам Лидея. Он жадно осушил ее, проливая жирное молоко на драгоценные шелка, и тут же потребовал добавки. Новую порцию он получил под всеобщий плач и хвалы Ллосу.       Лихорадочное ликование охватило Чертог. Женщины отомкнули резные сундуки, спрятанные в изголовьях, чтобы облачиться в свои лучшие наряды. Евнухи засновали, писклявыми голосами пытаясь восстановить немотную тишь Чертога, но их подопечные только фыркали и бранились, бросая в не по-мужски рыхлые лица обрывки неоконченного шитья. Явились слуги, и весь пол оказался уставлен медными подносами с лепешками из кисловатого теста и зернистыми сырами, виноградом, гранатами и персиками, терпкими тутовыми ягодами и маленькими желтыми яблочками, от которых покалывало язык и вязало во рту. Я осторожно стащила одно, но от волнения кусок не лез в горло, потому я просто крутила его в руках, царапая желтую глянцевую кожуру.        Сад за окном уже был светел, но еще прохладен, и у меня было несколько часов, чтобы поковыряться в иле среди папоротников в поисках спящих саламандр, пока горячие полуденные ветра не покроют каждый резной лист тонкой патиной сероватого песка. Но я боялась, что мать будет недовольна мной, если я покину Чертог в такой волнительный момент, и потому осталась лежать в своем гнезде.       Стихийное празднество набирало оборот. Душный чад поднимался из горящих плошек, наполняя залу горьким духом сандала, пол сделался липким от растоптанного винограда. В горе подушек восседал раскрасневшийся Лидей. Брат надкусывал спелые плоды один за другим и отбрасывал едва тронутые огрызки прочь. Черные раскосые глаза блестели от удовольствия. Пусть Гилтас унаследует дом и станет господином всех конюшен, кладовых и оружейных — он, Лидей, сегодня стал настоящим идолом Расписного чертога.       Исса и Мезе еще не успели пошить себе красивых платьев, но даже они подвязали неоформившиеся полудетские талии новыми поясами и присоединились к торжеству. Исса бестолковым болванчиком хлопала в ладоши, беспрестанно озираясь, чтобы проверить, замечают ли взрослые женщины ее усердие, а Мезе увела ониксовую рюмку Хасы с гранатовым вином и теперь сидела, хмельная и злорадная, за спиной обережницы.        Должно быть, крепкое гранатовое вино — редкий гость в женской половине дома — ударило в голову не только Мезе. Обыкновенно женщины высказывали вслух лишь самые глупые и безобидные мысли: говорили о тканях и нитках, ругали евнухов и жаловались на неспелые сыры. В этих пустых разговорах проходили их дни, и только ночью они решались разделить мрачные думы с говорящими костями. Теперь же многие смеялись и шептались, кидали откровенно неприязненные взгляды на соперниц и переругивались, припоминая накопленные обиды.       Возле моего убежища кто-то опустил поднос. Женщина присела и вытянула ноги, оголив тонкие щиколотки с золотыми браслетами, и я тут же узнала в ней свою любимицу, красавицу Ндею. Все девочки в чертоге восхищались ею и мечтали о такой же толстой косе и пушистых ресницах. Но она всегда гнала нас прочь, когда мы подсаживались к ней. Поэтому теперь я затаилась, оставив себе только крохотную щелку в подушках, через которую можно было любоваться лучшей из наложниц отца.       — Господин забьет плетьми эту суку и ее недоноска, если узнает, что она приводила в дом северную колдунью.       — Какой тебе в том прок? Даже если не станет Хеярты и ее сосунка, в доме останутся еще четверо ее сыновей, каждому из которых уже повязали конский хвост.       Я скосила глаза и узнала толстопузую Гизу, чей живот был так велик, что распознать ее беременность удавалось лишь с приходом схваток. Наложницы склонились над блюдом с сырами и тихо переговаривались, не отрывая глаз от их сероватых пористых корок.       — Мужчина благоволит тем сыновьям, чьи матери делят с ним постель, — возразила Ндея.        — Господин возьмет себе новую благородную жену, и она быстро нарожает ему собственный выводок.       — Новым выродкам долго расти, а ты знаешь, как легко малые дети тонут в каналах, — Ндея сощурилась и ощерилась, отчего ее красивое лицо сделалось резким и плотоядным. Я залюбовалась ее точеными чертами, тем, как мелкие белые зубы мнут и кусают ярко-алую губу, не особо вникая в суть ее слов. — Зеон первым из всех детей господина покинул сады. Он даже старше первенца Хеярты.       Я нахмурилась, снова заслышав незнакомое имя. Одновременно шипящее и рычащее, оно могло принадлежать лишь очень опасной женщине, но хуже Хасы, как мне казалось, в Чертоге не было никого. Задумчиво огладив живот, в котором вполне мог притаиться очередной валадзи, Гиза заметила:       — Но ее дети законорожденные, а твой сын — нет.       — Одно слово господина — и любой его ребенок станет законным, встав вровень с теми, что рождены в браке.       — Корни Хеярты уходят глубоко в песок. Господин не посмеет оскорбить ее семейство.       — Никто не смотрит на корни, когда гнилью поражены плоды! — кровь бросилась Ндее в щеки, сделав ее еще краше. — Господин знает правду про ее отродье — говорящие кости все рассказали ему!       Гиза вздрогнула, отчего ее мягкие подбородки пришли в движение.       — Ты хочешь сказать…       Любимица отца улыбнулась триумфально и кровожадно:       — Господин не гонит меня из постели как других, едва утолив свой голод. Иногда он просит спеть или сыграть ему на уде. А еще ему нравится, когда я молча наблюдаю за тем, как он разбирает недоигранные партии в сенет, — она ухмыльнулась Гизе снисходительно и самодовольно. — Однажды я тихонько достала кости, пока он играл. Господин посмеялся надо мной и назвал мои предсказания вздором, но все же проявил любопытство и попросил ему погадать.       — И что сказали ему кости?       — Пообещали, что один из его детей погубит своего господина.       Гиза ахнула и зажала ладонью рот.       — Кости ведь никогда не лгут! Кто из его сыновей сделает это?       — Кости не пожелали назвать имя, — слова просыпались из хищного алого рта отрывисто. — Но я дала ответ вместо них.       Гиза попыталась сжаться в комок, но необъятный живот позволил ей лишь сгорбиться, приняв побитый затравленный вид.       — Неужели господин поверил тебе?       Ндея надкусила персик и слизала вязкий приторный сок с красных губ.       — В первенце Хеярты дремлет Ямах, все это видят. Семя порока тихо зрело в ней — и буйно разрослось в нем. Все знают, что он обрюхатит свою сестру, как только она выйдет из Чертога с заплетенной косой. Так что помешает ему расправиться с отцом, когда он пожелает занять его место?       — И что же намерен предпринять господин?       — Три поколения мужчин воюют с северянами. Много воинов ушло туда, чтобы не вернуться обратно, и среди них в достатке неугодных сыновей.       Маленькое яблочко выскользнуло из моих рук, и я потянулась за пропажей, приведя в движение ворох пледов.        Глупая девчонка!       Сплетницы синхронно вздрогнули, и Ндея резко сдернула с меня край узорчатого покрывала. Кровь вмиг отхлынула от ее лица. Гизе, кажется, и вовсе стало дурно. Она разинула рот и выпучила глаза, как происходило всегда, когда из нее принималось лезть на свет очередное дитя.       Я виновато потупилась, готовясь убираться прочь, но Ндея неожиданно вцепилась мне в запястье.       — Что ты слышала, девчонка?       Впервые в жизни она заговорила со мной, и я была настолько польщена ее вниманием, что не обратила внимание на силу, с которой ее ногти впились мне в кожу.       — Вы говорили про какую-то Хеярту и ее сына, — отозвалась я и наморщилась, стараясь припомнить точнее. — А еще про его сестру.       Глупая, глупая девчонка!       Гиза издала болезненный стон. Я взглянула на нее сочувственно — мне довелось стать свидетельницей двух ее беременностей, и обе окончились скверно. Впрочем, никто не грустил — оба раза ее чрево исторгало посиневших девочек. Я надеялась, что в этот раз Гизе повезет больше.       Она неуклюже подобрала юбки и подползла ко мне на коленях.       — Милая Юон, мы ведь просто шутили и болтали всякую чепуху!        Мое удивление нарастало. Мало того, что со мной заговорила сама Ндея, так еще и Гиза назвала меня по имени! Его редко использовали, разговаривая со мной, ведь мне шел только четвертый год, и я могла никогда не покинуть садов, как беспрестанно напоминала Хаса. Тогда красивое имя перешло бы к другой девочке, и не было никакой нужды крепко связывать его со мной.       Шепот Гизы дрожал и срывался.       — Ты ведь никому не расскажешь? Все подумают, что ты глупая и дурная девчонка, раз болтаешь такую ерунду. Но ты ведь вовсе не дурная, правда, Юон? Ты хорошая девочка и будешь молчать?       Я неуверенно кивнула.       — Мы подарим тебе подарки, Юон. Хорошим девочкам ведь полагаются подарки, не так ли? Что тебе нравится, малышка?       Мой взгляд непроизвольно упал на браслеты Ндеи. Гиза тут же стянула один из них с ее лодыжки и протянула мне.       — Теперь он твой, милая Юон, — я восхищенно прижала к груди блестящий ободок. — Ты сможешь носить его, когда твои ножки немного подрастут. Но только если будешь хорошей девочкой, а иначе мне придется его забрать. Ты поняла меня, Юон, милая?       Мне ужасно не хотелось расставаться с сокровищем, и я быстро закивала. Гиза умолкла и бросила отчаянный взгляд на Ндею. Та не казалась убежденной, и я решила, что мне все же придется расстаться с подарком. Я печально взглянула на браслет и протянула его владелице.       — Оставь себе, — неожиданно повелела она, — и беги играть. Маленьким детям место в саду.       Не веря своей удаче, я вскочила и кинулась вон, пока кто-то из женщин ни решил, что Ндея слишком великодушна. От благовоний щипало в носу и слезились глаза, а в саду меня поджидали саламандры, и кто-то из братьев мог проведать меня там.        Я любила узорчатые папоротники и тяжелые от плодов кроны всем своим бездумным детским сердцем, не подозревая, сколько костей схоронено среди них.