Шестая

      Все обитатели дома высыпали на берег канала. Слуги едва не попадали в воду, меся босыми ступнями скользкую глину в попытке опознать утопленника. Спуститься в воду и прикоснуться к телу не решался никто. Когда из ученических комнат примчались четверо моих братьев, и стало ясно, что среди них нет старшего, людская волна в ужасе откатила прочь от канала и рассеялась среди ив. Некоторые скорчились в траве, спрятав головы меж коленей, другие принялись давить коробчатку и высыпать себе под язык ее горькие семена, чтобы оградиться от зла.        Крики евнухов заставили их жевать черные семечки с утроенным усердием. С коротким предостерегающим шипением из ножен выскользнули изогнутые хаджары. Распугав ими оцепеневших у канала слуг, евнухи выстроились вдоль воды, оставив узкий просвет для своих подопечных. Хаса обхватила мою мать за талию, не позволяя той кинуться в канал, и наотмашь ударила по лицу Гизу, когда та неосторожно ткнулась ей в спину необъятными грудями, желая заглянуть в воду.       — Не стойте столбом — достаньте его! — ничуть не устрашенная обоюдоострым кинжалом, Хаса столкнула одного из евнухов в воду. Тот угрюмо сверкнул глазами, но покорно зажал клинок меж зубов и подтянул тело к берегу. Его товарищи подхватили безвольный стан и осторожно, точно стеклянное блюдо, уложили на примятые папоротники. Хаса резким движением перевернула тело на лопатки.       Из раззявленного рта Зеона лениво потекла вода. Не выплеснулась толчком, а тихо заструилась, точно покидая переполненный сосуд. Он приобрел сходство со своими лошадками — золотисто-смуглую кожу пронизали вздутые синие вены. Мать издала хриплый смешок. Затем еще и еще один, пока лающие обрывистые звуки не слились в облегченный смех.       Вереница муравьев, маршировавших на осаду брошенного в растоптанном гнезде яйца, резко сменила курс и заспешила к Зеону. Насекомые всегда ясно видят смерть — их гранеными, полировано-непроницаемыми глазами смотрит сам Ямах. Я присела на корточки, раздавила одного большим пальцем и скатала хитиновое тельце в маленький комок. Муравьи восстановили строй и как ни в чем ни бывало продолжили поход.       Тонко звякнули ножные браслеты, отвлекая меня от бессмысленной расправы над насекомыми. Ндея вышла к каналу неспешно, репетируя выразительными бровями гадливый ужас женщины, неожиданно узревшей в мутном потоке распухшее тельце чужой дочери. Ее неотразимые губы уже готовились раскрыться, чтобы утешить мать тем, что меня похоронят безымянной и она сможет передать красивое имя следующей дочери, как вдруг она заметила мосластый комок, копошащийся с муравьями. Я раздавила обкусанными пальцами очередную хитиновую попку и улыбнулась ей почти виновато. Хорошим девочкам негоже было не оправдывать чужих ожиданий.       Ндея проследила взглядом за по-военному строгим муравьиным маршем и глупо моргнула, словно бы не могла взять в толк, что так очаровало их в худощаво-изумрудном мальчике, раз они презрели даже треснувшее яйцо, сочащееся прозрачным белком.       — Это твой сын, Ндея, — участливо подсказала мать, взметнув брови в гадливом ужасе.       Мать Зеона наконец закричала, и ее тонкий обоюдоострый крик вспорол плотную полуденную духоту. Слуги и наложницы отпрянули от нее точно от прокаженной, с суеверной брезгливостью стряхивая с рукавов обрывки ее вопля. Ндея упала на колени и принялась давить на грудь сына. Ее толчки привели лишь к тому, что вода полилась не только из его рта, но и из ноздрей.       — Зеона достали из канала, а теперь канал достают из него, — я вздрогнула, не заметив, как Янис подобрался ко мне. В правой руке он держал расколотое яйцо, а левой осторожно отколупывал от него маленькие осколки скорлупы. Заглянув в проделанную дырку, он убежденно произнес, будто подсмотрев в желтке ответ. — Но уже ничего нельзя поделать — они стали одним целым.       Мать деловито махнула евнухам:       — Отнесите тело в дом.       Ндея вцепилась в изумрудную тунику, но евнухи бесцеремонно разжали ее пальцы и переложили Зеона на расстеленный плащ. Рамаях цыкнул на Яниса, и тот, аккуратно положив вскрытое яйцо поперек муравьиной тропы, побрел к братьям. Ндея вперилась них, перебегая жуткими красными глазами с одного на другого, пересчитала трижды, удостоверяясь в верности сложившегося уравнения, и с криком бросилась на мать:       — Это сделал Гилтас!       Хаса и Гиза бросились их разнимать, но лишь усугубили безобразную свалку. Косы растрепались, и в канал полетели смоляные клочья. Очень опрометчиво. Зубом Зеона однажды завладели подводные джинны, и что стало с ним в итоге?        Никто бы не стал слушать маленькую безмозглую девчонку, к которой и имя-то еще не приросло до конца, а потому я не стала их предостерегать. Евнухи бросили свою изумрудную ношу и замахали руками на женщин, выкрикивая угрозы визгливыми петушиными голосами. Я прошла мимо Зеона, сиротливо распластавшегося в траве, и прошмыгнула в дом.       В Расписном чертоге Мезе и Исса, оставленные следить за брошенным шитьем и парочкой обгадившихся младенцев, изнывали от любопытства, но густые кроны вечнозеленых орешников скрывали от них происходящее в саду. Исса накинулась на меня с суетливыми расспросами — ей хотелось разузнать обо всем и сразу: кто кричит в саду, почему ругаются евнухи, собрала ли Клея мертвую воду изо рта утопленника, чтобы приготовить для Гизы зелье на случай, если та снова понесет дочь?        Однако Мезе оборвала ее одним резким вопросом:       — Захлебнулся Гилтас?       Она неестественно сбледнула. Сколько ей было тогда, десять? Исса была годом младше, но гораздо лучше знала свое место и не задирала глаз высоко. Она была мудра, как считали женщины Чертога.        Или труслива, как полагала я.       В конечном счете, это не имело никакого значения. Из обеих вышли скверные обережницы.       — Гиса жив. Утонул Зеон.       Мезе облегченно повалилась по-мальчишески узким задом в подушки. Я подозрительно присмотрелась к ней. Отчего-то мне впервые бросилось в глаза, что она со своим широким носом и низким лбом совсем не красива, и это открытие принесло мне странную радость.       Надрывный плач Ндеи загулял где-то в мраморной утробе дома, и я закопалась в одеяла, запоздало пытаясь заснуть. Умным девочкам не полагалось видеть того, что увидела я. Умные девочки крепко спят, когда джинны забирают любимых сыновей господина.       Но сон не шел. Мезе засунула в рот раскричавшемуся младенцу тряпицу с хлебным мякишем и присела рядом с Иссой на подоконник. Они тесно склонились друг к другу и зашептались, кидая выжидающие взгляды на двери. За резными створками слышались топот и причитания слуг.        Наконец, двери с грохотом отомкнулись и показавшийся на пороге евнух взвизгнул:       — Дочь госпожи здесь?       Исса с готовностью указала пальцем на подрагивающий кокон из одеял. Евнух вытряхнул меня наружу и поволок к выходу. Сопровождавшая его Хаса попыталась что-то мне шепнуть, но он грубо толкнул ее в грудь, не позволяя приблизиться.       — Не лезь, иначе отправишься к столбу, женщина, — неприязненно процедил евнух и подтолкнул меня в коридор.       Мы миновали двери в опочивальни любимиц отца — тех наложниц, что чаще других скрашивали его ночи. Им даровалось почетное право не спать в окружении ревнивых соперниц и их хнычущих отродий. Самая богатая, расписанная бесстыдными гранатовыми плодами дверь ныне была распахнута настежь, и за невесомым муаром, драпировавшим сводчатый вход, угадывалась просторная спальня с массивными сундуками и тяжелыми коврами из цельных шкур. Пузатый уд прислонился гулким боком к цапленогому столику, на котором раскинулась ожесточенная баталия сенета. Груды срубленных пешек, слонов и визирей уже высились по краям игральной доски, но царь еще заслонялся от вражеского всадника царицей, замерев в нескончаемом шахе.  Наверное ему было страшно и горько восседать на своем престоле посреди разоренного царства, видя, что от занесенного меча его отгораживает лишь хрупкая фигурка в ажурной тиаре. Наверное ему хотелось поскорей проиграть. Но отец больше не вернулся в эту спальню, чтобы завершить партию и даровать ему славный конец.       Евнух протащил меня мимо лестницы, ведшей в опочивальню матери, и мы вступили в доселе неведомые мне пределы. Слуги с боязливым любопытством глазели на меня из десятков комнатушек, зал и чертогов, сраставшихся в извилистый лабиринт. Некоторые помещения были отгорожены лишь кокетливо позвякивающими бисерными занавесями, другие — наглухо замурованы неприступными буковыми дверьми. Коренастые темнокожие прислужницы шмыгали в них, заслоняясь свертками тканей и стеклянными кальянами от испепеляющего взора Хасы.       Среди черни вдруг показались мужчины — не евнухи с мягкими щеками и покатыми подбородками, а угловатые жилистые создания с просинью щетины на тяжелых челюстях. Сперва я увидела двух стражников — они выросли перед нами гранитными големами, бряцая медными бляхами на пестрых поясах, туго затянутых вокруг узких талий. На их фоне остро бросалось в глаза, сколь жалок бесформенный евнух, судорожно стиснувший мое плечо. Они смерили его презрительно-глумливыми взглядами и уступили дорогу, чтобы с куда большим интересом рассмотреть Хасу. К щекам обережницы неожиданно прилила кровь.        Мы покинули женскую половину дома. Гибель Зеона не просто проделала брешь в непоколебимых стенах моего тесного мирка — она сотрясла и разметала его до самых основ.       Я уперлась пятками в пол и попятилась, но евнух грубо дернул меня вперед.       — Ты покалечишь господскую дочь, кастрат! — зло рявкнула Хаса и вырвала меня из его рук только за тем, чтобы вцепиться мне в плечо с еще большим остервенением. Лихорадочное дыхание обережницы обожгло мне ухо. — Ты погубишь своего брата, если сболтнешь что-то лишнее, безмозглая девчонка!       — Что я должна сказать? — взмолилась я.       Безжалостные пальцы Хасы дрогнули. Она беспомощно приоткрыла рот, не находясь с ответом, и сбивчиво зашептала:       — Молчи, не говори ничего, даже если тебя будут резать, иначе ты погубишь его…       Новая пара стражников раскрыла перед нами высокие двери, и, обрывая ее бессвязный жаркий шепот, наружу вырвался звериный крик:        — Братоубийца!