But the memory remains

Ки Хуну тринадцать. Он думает, что у мамы самый лучший бульгоги на свете, по утрам тебя всегда ждет тёплый чай, а у девочки по соседству самый весёлый смех. Он целует её и получает первый крест. Впрочем, мама предупреждала. Точнее — умоляла его быть разумнее и осторожнее. Он получает подзатыльник и долгую лекцию. В том числе и от мамы теперь уже бывшей подруги. Взрослые были очень серьёзны. А потом он увидел заплаканную девочку, осознавшую, что у неё забрали целый шанс и право выбора. Они больше не разговаривали. Ки Хун раз и навсегда запомнил этот момент. Как будто флёр детской беспечности растворился в тех днях. С тех пор он знал вес безрассудных действий — и то, какую ответственность приходится за них нести. Он всё ещё не мог справляться со своими эмоциями, ощущающимися слишком остро, но тогда поклялся никогда не нарушать чужие границы. Ему шестнадцать. У него отросшие волосы в вечном беспорядке, на его джинсах постоянно появляются дырки на коленях, а у его школьной сумки каждый день отрывается ремень. После уроков он со своей школьной бандой пропадает на улице. Больше математики его интересует только то, кто дальше может закинуть камень за ларёк с продуктами. А больше английского — кто быстрее бегает от продавца из этого ларька. А ещё ему действительно думается, что он влюблён. Эмоций столько, что можно сдавать в благотворительный фонд для людей с апатией. Он бы с радостью был бы таким донором — порой эти чувства только раздражали и мешали рационально мыслить. Ему кажется, что он уже довольно взрослый, чтобы принимать ответственные решения. Ему кажется, что носить портфель после школы, сбегать с уроков в кино, притворяться, что вместе делают домашку пока обнимаются, смеются и обмениваются первыми прикосновениями — это отношения. Он много думает перед тем, как попросить у девушки поцелуя. И ему разрешают. Они оба согласны. Ки Хун надеется, что это потому, что всё «по-настоящему». А по-настоящему для него в тот момент — без крестов на запястье. Они расходятся после этого слишком быстро. В считаные дни. Второй раз не становится травматичным для Ки Хуна. Он как-то быстро смекает, что находится только в самом начале. В девятнадцать ему всё так же нравится гулять по Сеулу больше, чем сидеть на парах. Он знает, где самый вкусный самгёпсаль, где официант в кафе приносит ему бесплатное печенье к заказу, на каком холме за чертой города звёзды видно лучше всего, но как в сопромате расчитать реакцию опор — ему не известно. У него вместо сердца — теплогенератор и ветер в черепушке, как говорит преподаватель по философии техники. Ему бы свою энергию куда-то в социальное русло пустить, людям помогать или творчеством заниматься, но с этого денег не нажить. Поэтому он все равно старается, и тратит время на бесполезные для него сложные формулы. Он ходит в кофейню с бесплатным для него печеньем, много болтает с официантом и думает, что они могли бы видеться за пределами привычной обстановки с маленькими столиками. Но его планы разбиваются, когда этот парень, не спрашивая, крадёт очередную попытку. Ки Хуну не противно. Больше обидно. Неприятно разочаровываться в человеке, с которым они хорошо проводили время. Он был не против попытаться, если бы у него не забрали право выбора, а самое главное — его согласие. Он долго трёт новый третий крест на запястье в надежде стереть это недоразумение. Может, это вообще ему всё показалось и никто его не разочаровывал? Естественно, отметина никуда не пропадает. Приходить в клуб было определённо тупой идеей. Ему двадцать два. Он со своей весёлой шумной компанией в стельку пьян, стоит на ногах сомнительно, шатается, и не то чтобы полностью отдает отчёт происходящему. Он молод, ему скучно, ему хочется новых ощущений, пока работа на заводе не поглотила его полностью. Они в месте, где запрещена культура согласий, где отчаявшиеся, уставшие от правил мира люди пытаются прочувствовать, какого это было бы — не думать, подпуская к себе очередного человека. Тут никто не задает вопросов: «Можно?» «Сколько у тебя?» «Ты готов?» Здесь просто целуются, если хотят. Он обнаруживает себя в прокуренном, тёмном туалете. Лампочки в котором специально были самые дешёвые с самым тусклым светом, чтобы окружающий пиздец не бросался в глаза так сильно. С ним была женщина. Она красивая, значительно старше его самого. К сожалению, мозг ему в тот вечер отключило огромное количество алкоголя. В моменте он не задумывался о том, что было бы, будь это её последний десятый шанс. Он не знал, как её зовут, какой по счету у неё крест. Его вообще такие материи в тот день не интересовали. Он просто подставлялся под поцелуи, сам целовал пьяно и развязано, и в общем-то всё. На этом воспоминания обрывались. Зато следующее утро врезалось в память навсегда. На него навалилась запоздалая ответственность, пришло разочарование. Такое сильное разочарование в себе, что он двое суток из постели не вылезал. Мысли: «А что, если?» заполняли похмельное сознание и долго преследовали после. В двадцать восемь он впервые задумывается, что хочет провести с человеком жизнь. Покупает кольцо. Это так неожиданно для него, особенно от того, как лёгко всё получается. Он тратит мало времени при выборе украшения в ювелирном, и совсем не испытывает сомнений. Девушка смотрит на него, как на сумасшедшего, когда Ки Хун этим же вечером достаёт кольцо из кармана за домашним ужином. Он уже немного устал и ему не важно, будут ли они соулмейтами или нет. Ему хочется романтики, хочется быть той самой историей любви. И ей, видимо тоже, но видит она это по-своему. Поэтому четко оговаривает: «Чистое запястье на двоих и никак иначе». На этом уже можно было уходить, но Ки Хун всё равно пытается. Новый крест ему не нравится. Слишком много воспоминаний он несёт. Ему тридцать четыре. В ночь перед свадьбой они с Ын Джи долго говорят и держатся за руки. Они обещают друг другу, что никакая отметина ничего не изменит. Так и произошло. Она ничего не изменила. Они расписались и жили счастливо — так, по крайней мере, им казалось поначалу. С годами эта недосказанность, обрушенные надежды на родственную душу ощущались сильнее. Они пытались делать вид, что всё это не важно. Но важно всё же было. После сорока лет надежд остаётся не очень много, но все ещё хочется тепла. Это не первый раз, когда он с мужчиной. Но определенно первый, когда он осознанно хочет попытаться. Они не очень долго были вместе. Но это были яркие времена для Ки Хуна. Тогда он врал почти каждому знакомому — постоянно, в мелочах, пытаясь скрыть свою лудоманию. Поэтому иметь рядом человека, которому было всё равно на его зависимость, оказалось приятно. Тот мужчина никогда не играл с ним и Чон Бэ, но и никогда не осуждал за это. Ему было попросту плевать — и Ки Хуна это устраивало. Они целуются просто так, без особых ожиданий, ни на что не рассчитывая. Закономерно получая отметину. В этот раз Ки Хун уходит первый, ничего не объясняя. Впрочем, от него ничего и не просили. Он теряет целых две попытки. Ему сорок восемь после игр. И ничего больше не имеет значения. Ему глубоко поебать на всё. Что ему очередной крест, когда у него пустота внутри, равная количеству нулей на его банковской карте. Он опять в том самом клубе, в котором поклялся не появляться со своих двадцати. Но он тут. И в этот раз он именно тот человек, для которых эти места и создавались. Ки Хун был готов отдать там свою попытку третий раз за день. Потратить тут свой последний десятый раз. Если бы его не вырубило от алкоголя. Если бы безрассудных придурков в этом мире было б ещё больше. Ну или хотя бы в этом баре. Ему пятьдесят. У него девять крестов. А перед ним стоит Ён Иль. Видит Бог, Ки Хуну насрать. Насрать, как много раз перечёркнуто его запястье. Ему так хочется поцеловаться именно здесь, именно с ним. Ён Иль не торопится притянуть его. Хватает за руку, заворачивает манжет рукава. Смотрит. Считает — знает Ки Хун. Ки Хун слышит тяжелый вздох. Чувствует как по его запястью проводят медленно, обводя каждый крест. Он готов ко всему. Почему-то после седьмой отметины его стали чаще осуждать. Хотя он не был очень молод на тот момент. Но в мире, где каждая неудачная попытка вела тебя прямо к смерти, люди были более осторожны и рассудительны, реже давали волю чувствам. Опрометчивость Ки Хуна их пугала. Каких только реакций он не получал: осуждение, разочарование, пару раз он даже ловил пощёчины. Будто наносил личное оскорбление своими предыдущими искренними чувствами. Но сейчас ничего из этого не было. Большой палец скользил по его коже. Ён Иль поднял на него взгляд. Секунда, по которой Ки Хун просто не мог прочитать эмоции в глазах напротив. Секунда — и губы мужчины проходятся по его скуле, скользят ниже по линии челюсти, целуют подбородок. Сожаление. Сожаление — это единственное, что он чувствует от мужчины. То, как целуют его лицо: отчаянно, жадно проводя носом по коже, совсем рядом с губами, затягивая прикосновение. У Ки Хуна короткое замыкание. Он перегревается, вспыхивает, искрится, грёбанный теплогенератор в груди перегорает. Он чувствует — что-то не то, ощущается не как обычно, но заталкивает эти мысли куда подальше. Он находится в месте, где всё не так, как обычно, пора бы привыкнуть. Каким-то чудом заставляет себя хоть как-то отмереть. Притягивает к себе Ён Иля, зарывает пальцы в волосы пока его лицо продолжают зацеловывать так желанно, компенсируя невозможность дотронуться до губ. Он бы разрешил, он бы точно разрешил Ён Илю всё что угодно. Только вешать на него такую ответственность, оставлять его в этом месте — не стал бы. Он не помнит, чтобы его так хотели хоть когда—либо. Ён Иль не осторожничает с ним, сразу сдергивает олимпийку, руки под футболку пропускает, нетерпеливо касается; так напористо, будто пытается под кожу зарыться. Его мажет по этой дурацкой холодной плитке, в которую Ён Иль вжимает его. Ни черта не помогает. Ни черта не остужает его разгорячённое тело. Руки мужчины ни на секунду его не отпускают. И Ки Хун сам тянется в ответ мазнуть губами по скуле, провести пальцами по линии челюсти, приподнять лицо мужчины, установить зрительный контакт и снова впечататься в щёку, на мгновение остаться там, прям в миллиметре от губ, пока невыносимо не станет. Его никогда так много не целовали. Чужие руки на его спине крепко держат, губы скользят по шее, ключицам, кажется, ни одно место на его груди, животе, не было забыто. Ки Хун не может сказать, в какой момент игрок оказался на коленях перед ним, он пропускает это за скользящими по телу поцелуями. Лёгким движением с него сдёргивают спортивные штаны вместе с бельём, носом проводят по оголённому бедру, задерживаясь у основания члена, оставляя там поцелуй. У него дыхание перехватывает, будто в первый раз перед ним на коленях стоят. Будто ему семнадцать, а не пятьдесят и отсутствует максимальное количество историй на запястье. Хотя Ён Иль не торопится, покрывает поцелуями его член от самого основания, перед тем, как забрать в рот. К этому моменту у Ки Хуна уже коленки подкашиваются. Он прикусывает свой кулак, чтобы стоны не звучали слишком громко в пространстве пустого туалета, другой рукой волосы перебирает инстинктивно, не задумываясь, матерится сквозь сжатые зубы, судорожно отстраняя мужчину за секунду и кончает. Он сползает по стене вниз, нетерпеливо притягивает к себе Ён Иля, заставляя придвинуться и перекинуть ноги через его собственные, вытянутые на полу. Запускает ладонь под резинку, обхватывает член и дрочит. У него явно техника страдает, руки дрожат, им двигает только желание, желание касаться. И Ён Иль, кажется, не жалуется, роняет голову на его плечо, шумно и горячо дышит, прижимается губами к открытой шее. Кусает в месте на стыке с плечом, когда кончает. Они какое-то время сидят в тишине, слушая, как восстанавливается дыхание друг у друга. И Ки Хун тянется к запястью Ён Иля. По какой-то причине ему важно знать, что там. Он касается манжета зелёной куртки осторожно, спрашивая одним жестом, дожидается кивка и заворачивает. Четыре. Четыре креста. Всего четыре попытки за столько лет и он готов потратить одну здесь? С Ки Хуном? Какого чёрта? Всего четыре раза за столько лет и Ки Хун? Которого он знает… Сколько? Два дня? Видимо, шок в его глазах читается слишком ясно. А он дурак ещё переживал за реакцию от его запястья. Единственный, кто тут ведёт себя неадекватно — это он. — Что ты смотришь? — Ён Илю неловко, он нервно отсмеивается, отводит взгляд, возвращает манжет кофты на место и добавляет: — Ты красивый. И опять нервно смеётся. Ага, будто этого достаточно. Ки Хун знает, что недостаточно. Он не уверен, что достоин быть в этой строгой и ответственной выборке Ён Иля, но всё же притягивает его обратно в объятья. — Я бы тоже очень хотел поцеловать тебя. Ки Хуну все ещё пятьдесят. Он, как последний болван, стоит в мрачном кабинете. Тупо пялится, глупо моргает в немом замешательстве. Смотрит на Ён Иля, так быстро ставшего таким родным, о тепло которого он грелся предыдущие дни. Смотрит на Ин Хо, пытается найти то безразличие, чёрствость, высокомерие, властность и жестокость, с которыми ассоциировался ведущий — и проигрывает. Он тронулся, поехал умом. Это не секрет. Ведь испытывает такое облегчение от того, что хотя бы один человек, о котором он заботился — жив. Он в замешательстве, застрял в противоречивых чувствах. А ещё ему больно. Так сильно, что сознание будто пеленой застелено. Ему кажется, что он вовсе не присутствует здесь, а из-за стекла за собой же наблюдает. Видит, как срывается с места, держит нож наготове, выглядит опасно, по нему понятно — раздумывать перед тем как ударить, он не будет. Но Ин Хо, кажется, знает его лучше, чем Ки Хун предполагал. Сразу же догадывается. Вскакивает с кресла, не даёт приблизиться, делает шаг навстречу, не обращая внимания на угрожающе выставленное оружие, на то, как Ки Хун напряжён и сконцентрирован на цели. На нём. Понимает всё правильно. С силой отталкивает его, нож из руки выбивает. Но Ки Хуну на этот кусок метала глубоко плевать — он хватает Ин Хо за пиджак, дёргает на себя, резко, со всей силы. И они валятся на пол. Ин Хо пользуется моментом, перехватывает инициативу, забирается сверху, прижимая руки к полу. У Ки Хуна сил двигаться нет, он расслабляется под мужчиной, сопротивляться не пытается. От него, кажется, ничего не осталось, только пустота, да такая тёмная, что она как черная дыра всё вокруг себя засасывает. — Я так и так умру. Это я тебе обещаю, — голос севший, пустой, слышит Ки Хун со стороны. — Дай мне хотя бы сделать это на моих условиях. Я что, так много прошу? Ки Хун и сам знает, что много. Но он хочет. Ему ужасно больно. Ужасно хочется, чтобы и Ин Хо так было, чтобы почувствовал, что он сделал, чтобы запомнил его. Хочет впечататься в сознание той болью, что от него, от Ки Хуна осталась. Что бы на веках выжгло эту пустоту. Ин Хо тянет, а Ки Хун позволяет ему это, знает, что теперь ему не откажут. Разрешает провести носом по щеке, даёт задержаться поцелуем у самого уголка губ. Сам чувствует, как ладонь Ин Хо смещается, как находит его запястье, крепко обхватывает его, прижимая большой палец прямо в месте с отметинами — проверяет пульс, — понимает Ки Хун. Губы застывают в миллиметре друг от друга, но Ин Хо не торопится сократить расстояние, вообще не двигается, замирает. Показывает: «делай что хочешь, я сопротивляться не буду, но и быть последней точкой в твоем самоубийстве не собираюсь.» А Ки Хуну достаточно, он и так понимает, что слишком много забирает с собой. Сам приподнимается на локтях, тянет на себя, руку на затылок переносит и целует. Отчаянно, возможно слишком мокро для последнего раза. Пытается успеть, пока сердце не остановится. Глаза закрывает. Чувствует, что его целуют в ответ, чувствует, как пальцы Ин Хо всё так же давят на запястье. У Ки Хуна голова кружится от того, как сильно Ин Хо на нём сосредоточен, но на этом признаки отказывающего тела заканчиваются. Он всё ещё дышит. Всё ещё лежит тут. Ин Хо над ним так же дезориентирован, скользит ладонью к шее прижимается к сонной артерии, ловит губами его дыхание, и только потом поднимает запястье Ки Хуна к их лицам. Чистое. И у Ин Хо чистое. Пятый крест так и не появляется. Он, хоть и живой, но дыхание у него заканчивается. Ин Хо падает на него, лбом в плечо упирается. Цепляется пальцами за ткань рубашки. Ки Хун тоже цепляется — не может иначе. У Ин Хо глаза красные. Руки подрагивают. Ки Хун и сам в эмоциональном раздрае, его наверняка так же трясёт, только он не особо это понимает, но все равно тянется к Ин Хо в попытке унять дрожь. Прижимает к себе слишком сильно, сквозь пальцы пропускает пряди волос, чувствует, как разваливается и в то же время собирается заново. — Блядь... — голос у него такой, что Ки Хуну даже жаль становится. — Если ты продолжишь качать меня на таких эмоциональных качелях, у меня сердце остановится раньше, чем я тебя отсюда вытащу. Ки Хуну возможно стыдно, немного. Но для таких чувств силы нужны и мозг в рабочем состоянии. А у него всё отказало. Тишина в мыслях. Чисто на запястье. Всё стёрто. Белый лист. Может, даже они смогут начать заново?