Умирай на моих руках

Я заснул на твоей груди, помнишь? Тогда был октябрь, такой промозглый и отвратительный, а у тебя как назло отключили отопление. Сейчас смешно вспоминать об этом, но знаешь... Я тогда боялся замёрзнуть насмерть. Просто лечь и не проснуться в один день, потому что моё тело поглотил собачий холод. Ты помнишь, как я говорил тебе об этом? Прошу, скажи, что помнишь. О том, как страшно умереть с сухими, синими губами и инеем на ресницах. Ты говорил, что я драматизирую, а я лежал на твоей груди и переживал, что тебе может быть тяжело или больно. Ты говорил, что я сильно люблю драматизировать. А я любил тебя. Я спал и хмурился во сне, а ты тихонько перебирал мои волосы и шутил, что я похож на недовольного плюшевого медведя. Мне хорошо спалось под твой голос, и снились мне тоже чёртовы медведи. Только не плюшевые, а самые что ни на есть настоящие — большие и рычащие. Похожего я выиграл для тебя в том автомате с игрушками, помнишь? Ты говорил, что я люблю побеждать. А я любил тебя. Я любил твой смех, то, как по-детски ты улыбаешься, когда обнимаешь этого медведя, любил твой взгляд, наполненный безмерной благодарностью и счастьем, и ради этого взгляда я был готов достать тебе ещё хоть миллион таких медведей. Лишь бы ты улыбался. Помнишь, как мы остались наедине в тот самый вечер? Мы собирались смотреть ужастик, а ты обнимал меня просто так и слушал, как быстро стучит моё сердце. С нами ещё была Алина, но... Спустя полчаса она ушла, а мы заснули прямо перед телевизором. Ты сквозь сон спрашивал меня, почему так сильно бьётся моё сердце, а я старался не думать, что это из-за тебя. Я вообще старался о тебе не думать. Но знаешь, когда столько времени проводишь с человеком и постоянно слышишь его голос, не думать о нём практически невозможно. Ты любил говорить о вселенной, о далёких галактиках и бескрайних просторах космоса, о том, что где-то есть измерения, в которых всё сложилось иначе. А я любил тебя. Ты любил готовить кофе, который и кофе-то назвать сложно (ложка сахара на ложку кофе и полстакана молока, что за кофе такой), а я любил слушать по утрам твоё тихое бормотание с кухни и не слишком удачные попытки вести себя тихо, чтобы не разбудить меня. Ты любил смотреть на меня, пока я спал, касаться губами моих уродливых синяков под глазами, похожих на трупные пятна, а я любил тебя до одури. Я и сейчас тебя люблю. Знаешь, люди — ненасытные существа, и порой их желания неиссякаемые, они чем-то похожи на те фонтаны, что мы видели в парке. Только большинство из этих желаний намного менее завораживающие, чем самый захудалый источник в сухой, покрытой трескающейся коркой, пустыне. Желания исполняются до тех пор, пока не превращаются в фантазии и не становятся недостижимыми. Ты мечтал когда-нибудь о заведомо невозможном? Например, научиться летать и доставать с неба звёзды, или иметь говорящую собаку, с которой объедешь весь мир? А может, ты мечтал о бесконечном запасе леденцов? Не знаю. Не могу представить, о чём ты мечтаешь. Мои мечты как раз такие — недостижимые и ужасно скучные. Невозможно вернуть прошлое, но я мечтаю об этом до одури. Невозможно вернуть и тебя, мой милый, и я знаю, что испортил всё сам. Мои мечты, все до одной, связаны с нами, веришь? Я мечтаю о тебе даже когда ты рядом, я мечтаю, чтобы твоя улыбка была со мной до последнего моего вздоха, я мечтаю, чтобы твои руки всегда лежали на моих плечах, и мне всё равно будет всего этого мало. Я всего лишь ничтожный человек, один из восьми миллиардов таких же людей, я такой же ненасытный и жадный до своих мечтаний, но все они ограничиваются твоим присутствием, веришь мне? Когда это произошло, я и сам не знаю. Может тогда, когда я закурил, стоя вместе с тобой? Или когда я в первый раз заснул на твоей кровати. В тот день, когда ты заговорил со мной? Не помню. Зато я помню, как очаровательно подрагивали твои ресницы, когда ты спал. Мы разлучены обстоятельствами и разошлись по глупой причине, но эти строки — не отчаянные попытки вернуть тебя в мою жизнь или привлечь твоё внимание. Я до сих пор слышу твой смех, знаешь? Я до сих пор помню твои сияющие глаза. Я до сих пор рядом с тобой. Я до сих пор люблю тебя, Тоша…

***

Саша думает, что отец был прав ещё тогда, когда говорил, что ничего путного из единственного сыночка не выйдет — он счищает белый порошок с раковины, формируя дорожку игральной картой, смотрит на чёрное перевёрнутое сердце и криво усмехается самому себе. Пиковая дама, как иронично — в его руках символ похоти и коварного распутства. Остаётся только взглянуть в зеркало, сказать заветное «пиковая дама, приди» и разглядеть в заляпанном стекле бледные черты. Хотя, это не слишком впечатляет — под амфетамином Саша видел и не такое. Сейчас видеть себя в зеркале немного непривычно, он старается вообще туда не смотреть — в старой квартире родителей зеркал не было вообще. Саша слишком часто думает о старой квартире и это проблема — всё ещё не привыкший к новой обстановке, под действием наркотиков Саша может легко оступиться где-нибудь на коварно припрятанной ступеньке, как было уже несколько раз. Или врезаться в косяк с непривычки, когда сильно шатает, или упасть со слишком узкой кровати, или с размаху приложиться головой о край чугунной ванны, потому что дома на этом месте была удобная стиралка, на которую можно было опереться, и к этому Саша привык. Наркотики в принципе только усугубляют всё, что только можно усугубить, и не то чтобы Саша об этом совершенно не подозревал, когда адская карусель только начинала раскручиваться, он знал, конечно знал. В детстве читал такие жуткие слова на раскрашенных плакатиках в больницах и школах, разглядывал зелёных и синих человечков (как будто бы люди действительно могут так выглядеть), когда подрос, плакатики заменились на статьи в интернете. Все как один твердили «наркотики — медленная смерть», «это жутко и опасно» и везде нарисованы банальный белый череп с костями и шприцы с сомнительного рода жидкостью внутри. Не впечатлило, приносит свои глубочайшие извинения. Когда жизнь проверяет на прочность самыми изощрёнными способами, начинаешь верить только в прочность иголки. Он мог бы стать художником — в заветные минуты сознание подкидывает Саше самые удивительные абстракции, и некоторые из них даже удаётся запомнить и зарисовать в тетради кривыми неровными линиями. Он мог бы стать писателем — не сочинять стихи на задрипанных листочках в клеточку, а создать нечто по-настоящему стоящее и важное, рассказать всему человечеству о своих чувствах, о мыслях и идеях, которые посещали опьянённый рассудок, выпытать ответы на вечные вопросы у вселенной, поведать и поделиться. Он мог бы стать музыкантом — но сейчас он стоит здесь, у него в руках два пакетика, заполненных до отказа, и крайне недовольная пиковая дама. И Саша сворачивает бумажную карту в трубочку, мнётся несколько секунд, думает о том, что он должен был сделать именно сегодня и именно сейчас, потому что через несколько минут забудет, как формулировать свои мысли. В зеркале отражается бледное лицо со впалыми щеками, а мешки под глазами слишком просто выдают такой бесцельный образ жизни. Саша повертел в руках скрученную карту — пиковая дама осуждающе пялилась нарисованными глазами. Драма в двух актах, блять. Он, она и его порошки. Интересно, сойдёт за новую сюжетку для русского сериала? «Он мог бы стать режиссёром»... Бред. А ведь Саша даже ещё не принял. После первого вдоха через импровизированную трубку ноздри привычно покалывает — он трёт их отработанным движением, вдыхает шумно и тут же морщится от тупой боли, к которой за время употребления так и не смог привыкнуть. Скоро придёт конец носовой перегородке, лёгким и печени, но Саше на это поебать до луны и обратно, ему вообще на всё и всех поебать, на себя особенно — он теперь взрослый мальчик, живёт практически один, ведь пропитую, стервозную тётку давно перестал считать за человека, и риск навредить кому-то кроме себя под герычем или амфетамином вышел по минимуму. Поэтому, если вдруг Саша словит передоз и упокоится в вонючей серой хрущёвке, его не скоро найдут. Но под действием удаётся забыть и о смерти. Ощущение безмерного покоя заслоняет собой все остальные. Чтобы прочувствовать всё состояние после, недостаточно просто один раз переболеть тяжёлой формой простуды. Саша знает, что это, лет до шестнадцати он болел стабильно раз в пару месяцев, что достаточно часто для средней статистики. Грешил Саша на слабый иммунитет и отсутствие нормальных условий проживания, но на деле, скорее, нужно было бросить пить. Или ещё лучше, не начинать — всё-таки тринадцать лет не тот возраст. Как бы то ни было, здоровья у Саши не осталось, поэтому наркотики и разрушали его намного быстрее, чем остальных. И хоть экстаз от амфетамина вообще трудно с чем-либо сравнить, это смесь из самых разных ощущений, от полного расслабления и ленивого бессилия до первобытных, диких желаний, Саша бы сказал, что похоже на первый вдох после длительной задержки дыхания. И такое состояние накрывает медленно, плавно, тягуче, растекаясь по телу ядом, но Саша сам этот яд достал, сам отвалил шесть кусков за белые запасы, сам принял, сам теперь будет задыхаться и как истинный атеист на коленях молить бога, чтобы отпустило. Как там говорят? Накидаться, обдолбаться, заюзать? Саша говорит проще — принять наркотики. Зачем выдумывать какие-то скрытые термины для того, что давно уже перестало быть скрытым, зачем прятать то, что плавает на самой поверхности? Саша говорит проще — если сдохнет, то значит так надо. Он старается не думать о том, что мама, наверное, будет плакать в могиле, отец ещё больше разочаруется, старается не вспоминать как было раньше. Раньше он жил в небольшой, но уютной квартире на седьмом этаже с балконом. Саша совсем не думает о том, что с этого этажа открывается вид на маленькую «коробку» — ограждённую деревянными бортиками часть двора, оборудованную для активных игр. Летом там можно было гонять в футбол, а зимой заливали каток — и тогда они с отцом вместе выходили играть в хоккей. Саше сейчас кажется, что это было не с ним — или очередная, слишком яркая галлюцинация. Он запишет это в блокнот или заметки, или зарисует на стене жуткий портрет с уродливыми и искривлёнными лицами, получит пизды от тётки, когда та придёт в себя после очередной попойки, а потом снова накурится. Но скоро ему станет плевать и на это. Саша помнит только про Антона, но это, наверное, тоже временно. До первого трипа. Антон — это самая прямая ассоциация с детством и счастьем, с временами, когда всё ещё можно было исправить и решить и, быть может, именно поэтому Саша в Антона и влюбился, так бесповоротно, так покорно. Детство хочется помнить, хочется лелеять в памяти и никогда не отпускать надолго от себя, и Антона тоже хочется. До безумия, до ломки, до трясущихся рук. Антон сам как ребёнок иногда — наивный и забавный, лёгкий, как одуванчик, и Саше этого всегда почему-то ужасно не хватало. И Антона ему тоже вечно казалось мало, его тепла и горячих ладоней на плечах, его счастливых, сияющих глаз, и самой очаровательной улыбки на свете, которую хочется непременно сцеловать, но Саша держится. Перед Антоном хотелось плакать, каяться во всех грехах, и Саша плевать хотел на всё и всех, потому что с Антоном на ночёвках можно не спать целый день и целую ночь, а утром приходить с угашенными лицами на уроки и засыпать под нудный бубнёж химички. С Антоном можно всё, всё и даже больше, но Саша позволяет себе лишь бережно склонить чужую голову на своё плечо и пригладить непослушные пряди, заправив их за уши. До дрожи хочется поцеловать каждый локон, но Саша всё ещё держится, потому что слишком устал терять людей по собственной глупости. Позже он закурит эти чувства, но это произойдёт лишь тогда, когда Антона не будет рядом. Но у каждого свои минусы — ещё Антон ужасно наивный, а Сашу кроет от одной дорожки героина — надолго и почти сразу, он не успевает посчитать все звёзды в чужих глазах. Сашу увлечёт любая, самая мутная тема — главное, чтобы она не начиналась на «о» и не заканчивалась на «тношения». Саша буквально Антоном дышит, а что ему ещё остаётся делать? Они вместе давно, и Антон всегда рядом — Саша в таком случае предпочитает задохнуться. Он всё чаще думает о том, чтобы исчезнуть, и эти мысли густые и вязкие, как кисель или паутина, и выпутаться из них почему-то не получается даже рядом с Антоном. За окном давно потемнело, Саша уже принял очередную дозу и теперь сидел на полу, прислонившись спиной к двери и стараясь унять жуткий тремор рук. В голове каша из мыслей, и выловить что-то определённое не представляется возможным. С трудом Саша воспроизводит в голове и образ Антона, которого видел всего лишь несколько часов назад, но теперь не может вспомнить даже цвет его глаз. Саше совестью запрещено о нём думать, Саша — спидозный героинщик, прокуренный трясущийся наркоша, пахнущий анашой и использованными шприцами, как в больнице, а Антон пахнет... Свежестью? Нежностью? Солнцем? Саша не знает точно. Наверное, больше всего Антон пахнет цветами. А Саша весь как будто бы состоит из всего плохого. Он умеет только зависеть, зависеть и скучать, будь то старая квартира, в которой он провёл всё своё относительно счастливое детство, или очередная доза порошка, или Антон, заменивший всё это одним лишь своим присутствием. Саша знает об Антоне почти всё, а Антон не знает о Саше даже самых банальных вещей. Саша знает самые глупые истории из его детства, а Антон вряд ли помнит, когда у Саши день рождения. Но это правильно, это справедливо и удобно. Антон ни в коем случае не должен узнать, какое чудовище его лучший друг на самом деле. Саша не знает, но любит строить предположения, через сколько времени люди вокруг заметили бы его пропажу. В школе точно не скоро — он подросток, это всем понятно, заболел или прогулял пару недель, со всеми бывает и никого особо не волнует. Тётке будет плевать, она почти никогда особо за Сашей не следила, а сейчас вообще только бесилась постоянно из-за бытовых мелочей, и в такие моменты Саше было исчезнуть просто необходимо, чтобы просто не получить лишний пиздюль. Антон… Антон переживёт его исчезновение. Если, конечно, вообще заметит. Вспоминаются совместные прогулки, вспоминаются и режут Сашу по живому, как раскалённым металлом по открытой ране. Зима, холод, у Антона смешно краснеют щёки в цвет шапки и шарфика, и Саше снова чертовски хочется согреть его своими губами. Антон такую заботу вряд ли оценит, и от этих мыслей смешно и грустно одновременно. Но Саша не такой, он слово «грусть» забыл и искоренил, но, к сожалению, только слово. Саша глупый и слишком нездорово счастливый. Саша заливисто смеётся с собственной шутки про слепого и собаку, усердно соскребает себя с кровати и собирает по кирпичикам каждое утро, чтобы доползти до школы мимо разбитых коммуналок и двухэтажных бомжатников, отсидеть там привычные шесть уроков, а после пойти наконец с Антоном на долгожданное шатание по району без цели. Снежок хрустит под ногами, блескуче переливаясь в тёплом свете уличных фонарей, и Саше чертовски хочется сделать какую-нибудь маленькую пакость. Например, кинуть Антону за воротник снега, или его самого закинуть в большой белый сугроб. Но он шагает рядом так наивно близко, почти задевая рукавом объёмной куртки Сашину руку, что сейчас кидать его в снег кажется непростительным преступлением. Они идут молча, что уже является редкостью, Саша мнётся несколько минут, заранее жалея о своих словах, но любопытство есть любопытство, и они поворачиваются друг к другу почти одновременно. Антон смотрит, и в его светлых глазах Саша может разглядеть крапинки цветов, как на речке, которая цветёт каждую весну красивыми зелёными пятнами. Саша в них не тонет, а просто топится. Такое тоже бывает. — Антош?.. — Что? Он собирается с мыслями. Старается не смотреть Антону в глаза, чтобы лишний раз не видеть в них непонимание, но не передумывает. Рука машинально тянется к чужому плечу, но Саша останавливает себя. Пора бы уже перестать хвататься за него всякий раз, когда становится страшно. — Ты заплачешь, если я умру? Слова жалко звучат в тишине и повисают, оставшись без ответа. Антон останавливается посреди улицы и замирает на несколько долгих, жестоких секунд. Саше вмиг становится чертовски стыдно и страшно — снова давит на жалость, несёт какую-то ерунду, потому что глупый, потому что сам жалкий и умеет только унижаться. Хочется забрать слова обратно, особенно когда Антон молчит уже вторую минуту, которую Саша мучительно про себя отсчитывает, но Саша уже не может ничего исправить. Мороз больно кусает за руки и лицо, но внезапно горячая рука ложится ему на щёку, заставляя повернуться. Саша не сопротивляется. Ни секунды не будет ему сопротивляться. — Саш, ты что такое говоришь? — Да просто… — он глупо улыбается, высвобождаясь из чужих рук. Щёки отчего-то краснеют ещё сильнее. — Тош, да хорошо всё… — но Антон упрямо тянет его к себе, обнимая, и Саше ничего не остаётся, кроме как желанно припасть к чужим рукам. Они стоят, обнимаясь посреди улицы прямо как сопливые парочки, которых Саша обычно искренне презирал, но сегодняшним вечером необычно было всё. Начиная от Антона и его тёплых рук, заканчивая Антоном и его чудными глазами. — Просто подумал, всякое может быть же, да? Тош, ну ответь, пожалуйста, — Саша берёт его за обледеневшие щёки. В глазах Антона стоят слёзы. — Тош, прости меня. — Дурак, — Антон отстраняется первым, и руки Саши бессильно повисают вдоль тела. — Зачем говоришь такое? Мы будем долго жить, понял? Уедем жить в Геленджик, заведём собаку, рыбок… — В Геленджик? — Саша улыбается. — Вместе? — Конечно вместе, — отзывается Антон, поправляя сбившийся шарф и маскируя за этим действием недавние слёзы. Улыбка не сходит с Сашиного лица. Идея жить вместе с Антоном звучит как старая детская мечта или очень смелые фантазии — или всё сразу. — А ты что думал, так просто от меня отделаешься? — Не думал, — Саша врёт, но прячет ложь за тупой улыбкой, даже не думая, что что-то с ним не так. Саша каждый день только и думает о том, как исчезнет и все вокруг от него отделаются, но Антону об этом знать необязательно. — В таком ключе я о тебе не думаю, Тошенька. Они смеются, шагая по улице, и этот бестолковый вопрос забывается, так и не дождавшись ответа. По крайней мере для Антона он точно забывается, а вот Саша… Саша всё ещё помнит его слёзы, и до конца жизни будет помнить. До конца своей недолгой, бессмысленной жизни он будет помнить трогательно приподнятые брови, дрожащие губы и розоватые фарфоровые щёки, покрытые льдинками слёз. Саша влюбился, а если эта любовь и душила его, то он, очевидно, сам подставил ей горло без всякого сопротивления. Но сейчас Саша в квартире тётки, сидит на холодном, грязном полу уже битый час. Одна радость — дома темно и тихо, как в сарае, и грязно так же, наверное. Потому что тётя Ирина давным-давно нашла себе товарищей по несчастью, с которыми коротает вечера за парой бутылок «Русской валюты» либо на кухне, либо у них в квартире, и теперь шуметь уборкой некому. Хотя почему это «их» квартира? Это её квартира, а Саша тут временный и очень нежеланный гость, которому следует непременно уйти отсюда по-английски, желательно далеко и насовсем. Чтобы тётя Ира точно смогла сделать вид, что никакого Саши никогда в её квартире не было. Он приходит в себя, когда время переваливает за полночь, а сумерки за окном становятся ещё гуще и неприятнее. Ветер шумит, бьёт старую деревянную оконную раму, но у Саши нет сил подняться и закрыть её. Осень Саше не нравится. Она подкрадывается незаметно, как зверь или убийца с перочинным ножиком в кармане, осень — это гниющий вместе с листьями труп лета, это пора холода и отчаяния, а не той романтичной хуеты, о которой так любят писать поэты. Саша в тишине включает свет и лампочка тихо пищит от напряжения, мигая тёплым светом. Саша иногда посматривает в тёмное окно, ожидая, что там кто-то резко появится, но там абсолютно точно никого нет. Ему кажется, что на него смотрит темнота, а потому он завешивает рваные шторы, понимая, что легче от этого всё равно не станет. У Саши дрожат руки, когда он заталкивает в свой школьный рюкзак неаккуратно сложенные тёплые вещи. Первым делом туда летит неудобная узкая куртка, которую, кажется, покупал ещё отец, и которую Саша не обновлял уже года три за полнейшим неимением денег. Следующим слоем ложатся несколько тёплых свитеров и большой белый шарф — подарок Антона. Его Саша складывает с особым трепетом, проводя пальцами по вязаным узорам и на секунду вдыхая сладковатый аромат шерстяной ткани. С сожалением опустив самую тёплую из вещей, Саша осматривает комнату ещё раз, и пара вещей летят следом. Из тёплого осталось только одеяло, упрямо не влезающее в маленький рюкзак, и пара вязаных носков, которые Саше дарила бабушка. Когда ещё была жива. Саша бессмысленно смотрит в стену несколько минут, пытаясь разглядеть на ней хоть что-то, кроме разодранных обоев, но перед глазами упрямо возникает лицо Антона. Временами Сашу не отпускало странное желание случайной смерти, чтобы с ним что-то случилось, ведь тогда виноват он ни в чём не будет, а просто тихо и мирно исчезнет, словно признав своё существование просто глупой ошибкой. Антон тогда, наверное, снова заплачет, и от этого вина душила ещё сильнее, чем если бы Саша свёл счёты с жизнью сам. Наверное, проще было оставить всё как есть, но Саша не ищет, как проще. Саша думает. Он хочет вернуться в старую квартиру. Саша знает, это рискованно. В какой-то мере даже опасно. Но у Саши почти всё начинается с опасности и риска, и к этому он привык примерно так же, как к периодичности дыхания. Он всю жизнь упорно игнорирует здравый смысл. Когда-нибудь обязательно настанет час расплаты, но это будет потом, и Сашу он практически не пугает. Саша бессмысленно смотрит в стену несколько минут, пытаясь размышлять своим жидким и тягучим мозгом, что ему необходимо сделать ещё. С последнего употребления прошло уже больше двенадцати часов, которые он успешно упустил и которые его так же успешно попустили, на время превращая в бессмысленную субстанцию без вкуса и цвета. От человека у Саши осталась только оболочка, внутри него — порошки и исколотые вены, и Саша просит прощения у всех: у Антона, за то что молчит перед ним до последнего, у мамочки, умоляющей быть осторожным и не ввязываться в эти кошмары, даже у лохматой бездомной кошки, до которой Саша не смог дотянуться, чтобы погладить, потому что валялся в кустах под мефом. Саша смотрит на торчащие вещи из рюкзака и думает о том, что обязательно исчезнет. И тогда наверняка всё у всех наладится, и у Антона тоже, обязательно… Покачиваясь, Саша шагает к выходу. Перед глазами пляшут разноцветные жучки, лицо обдаёт ледяным ветром, пахнущим гнилью и сырой землёй. Саша уверен, что сейчас выглядит как заражённый зомбарь из компьютерных игр — бледный, с красными глазами и огромными синяками под ними. Его руки дрожат под рукавами длинной кофты, и Саша бессмысленно трёт их, надеясь, что поможет. Точка невозврата уже пройдена, Саша в курсе, обратной дороги нет. Саша проебал момент, когда надо было завязывать, и теперь адское желание покурить или занюхать стало преследовать его намного чаще, не давая нормально существовать. Саша бредёт мимо двухэтажных домиков с покосившимися железными дверьми без магнита, шагает буквально на ощупь, ориентируясь лишь по слабому свету уличных фонарей. Проходит мимо дома Антона — он ничем особо не выделяется на фоне остальных, но Саша знает его, уже изучил вдоль и поперёк, помнит каждый кирпичик и каждую дебильную надпись, помнит объявления на дверях и стенах, цвет почтовых ящиков, торчащие оттуда никому не нужные социалки, и подобия пепельниц на окне, которыми служили жестяные крышки от пятилитровых банок. Помнит Антона на фоне всего этого безобразия — улыбающегося и показывающего два пальца в камеру. Он тогда проспорил Саше на полароидный снимок, который до сих пор лежал под наволочкой подушки. Вдвоём они без спроса вынесли полароид из гаража, в котором обычно работал отец Антона. Среди всякого хлама иногда там находились настоящие сокровища. Саша улыбается этим воспоминаниям, и на границе сознания мелькает мысль о том, чтобы прихватить эту фотографию, но она исчезает так же быстро, как и появляется. Саша идёт к заброшке, надеясь застать её там, и застаёт, даже не дойдя до этого старого кирпичного ужастика. Она сидит, подогнув под себя длинные ноги и изящно держа сигарету кончиками пальцев. Завидев Сашу ещё издалека, она без особого удивления смотрит на него, стряхивая пепел, смотрит так, словно ждала, хотя они никогда в жизни не договаривались о встречах. Саша подходит к ней, запыхавшийся, дышит тяжело, муторно, как уличная псина. На него она так и смотрит. Как на больную уличную собаку, которую проще пристрелить, чем отдавать деньги за лечение ветеринарам. — Я сваливаю, — выдыхает Саша. Она смотрит хмуро, но молчит, что удивительно и совсем непривычно. Саша не дожидается ответа и с шумом блюёт в ближайшие кусты, чувствуя, как с желчью выходит съеденный под мефом цветок с подоконника. Она тащит его на кривые ступеньки, сажает спиной к дверному косяку, негромко выдавая какую-то откровенную хуйню про змея-герыныча (будто бы не она сейчас продымила всё крыльцо), а после в Сашу летит бутылка воды, которую он почти залпом выпивает. В ночной тишине слышно только его тяжёлое дыхание, да шум машины где-то в отдалённом гараже на самой окраине города. Немного, но Саше становится легче, и даже поблевать вроде как больше не тянет. Зато всё ещё тянет сбежать, но подобное состояние стало уже привычным. Ещё немного хочется покурить, но здравый смысл говорит что-то, и его голос тонко пробирается сквозь сознание и галлюцинации. Саша понимает, что выблюет внутренности, если ещё и покурит, потому что блевать больше нечем, и от вставшей в голове картины Саше становится плохо. Он без стеснения ложится на грязное крыльцо и прикрывает глаза. Она садится рядом. Временная потеря связи с реальностью кажется Саше раем. Ровно до тех пор, пока в очередной раз не приходит ломка. Сначала это терпимо: утром Саша просыпается на крыльце один, только валяющаяся неподалёку пластиковая бутылка служит доказательством того, что сегодняшняя ночь не стала очередным глюком. Саша тихонько радуется, что его не нашёл здесь охранник, но в следующую секунду уже не может встать от боли и ломоты в ослабевшем теле. В состоянии озноба идти ещё труднее, но Саше надо сбежать, он просто обязан… Саша помнит, что кто-то постоянно находится рядом с ним, но не помнит, как говорил прошлым вечером с Антоном по телефону и нёс какую-то дичь. Кажется, Антон даже тогда ничего не понял. Саша горько усмехается про себя — Тоша действительно не может сложить два плюс два, или просто не пытается? Но у него плохо с химией, а не с математикой, и Саше приходится признать второе. Больно, но он потерпит. Хоть и понимает, что в состоянии наркотического опьянения его ничто не остановит от звонка Антону посреди ночи и бессвязных признаний в молчащий динамик. Саша даже удивлён, что до сих пор не сделал ничего подобного, а ведёт себя как примерный наркоша. Антон, наверное, слишком редко о нём думает, чтобы что-то заметить. Сашу начинает ломать слишком быстро — спустя всего сутки после приёма психоактивов он чувствует привычную боль в суставах, а потому ускоряется насколько может. Мысль о том, как приятно будет сейчас покурить дома в одиночестве уже приносит Саше невероятное облегчение и даже что-то похожее на лёгкий экстаз, но потом Саша вспоминает про Антона, и настроение мгновенно портится. Стыд и обида заслоняют собой всё остальное и Саша снова хочет исчезнуть. До дома он практически доползает — уже в подъезде горло очень явно сковывают рвотные позывы, от которых хочется кашлять, а в животе, судя по непонятному движению и жа́ру, плавают маленькие речные рыбки. Саша тупо улыбается своим мыслям и валится на кровать, тяжело дыша. Его взгляд случайно падает на вещи, торчащие из сумки, и Саша пытается вспомнить, о чём думал, когда собирал их. За ним следят, он точно в этом уверен. И, кажется, ещё он думал про Антона, но это слабая зацепка. Саша почти всегда думает про Антона. Он лежит так несколько часов, пока дверь не открывается с шумом, и в квартире не повисает кисловатый запах дешёвого алкоголя. Тётя Ира вернулась, кажется. Саша воспринимает это как сигнал. Он слышит тяжёлые шаги по направлению к своей комнате — сердце на этом моменте замирает, и сам Саша не шевелится. Но вскоре шаги меняют своё направление, и он слышит, как оторванные подошвы домашних тапочек шаркают в другую сторону. Саша выдыхает, чувствуя, как в ушах стучит кровь. Примерно через полчаса всё стихает, слышится лишь тихий храп тётки из зала и фоновый шум низкобюджетной русской передачи из серии «Пусть говорят». Саша вслушивается в сюжет, пока проходит в тёткину комнату, без особого интереса узнаёт подробности скучной новостной сводки, рассказа про пропавшую семью и ребёнка в собачьей конуре. Саше становится некомфортно и тошнить начинает ещё сильнее. Он проходит дальше, туда, где на полке стоят красивые фотографии в рамках. Вот маленькая мама с тётей Ирой играют вместе в мячик, вот они поступили в университет — на маме растянутый красный свитер и юбка-карандаш, а на тёте забавная кофта с логотипом адидаса. Они вдвоём счастливо улыбаются в камеру, и к горлу Саши подкатывает ком. Он смотрит на фотографию несколько минут, а затем берёт её дрожащими руками и кладёт в сумку к остальным вещам — и к фотографии Антона. Теперь Сашу греют воспоминания, как кусочки солнышка под боком, и он уходит, точно зная, что не оставил в этой квартире ничего. Кроме пары носков, возможно. Но эту потерю он переживёт. Саша идёт туда, где ему обычно становится легче, где пахнет дешёвой газировкой и анашой, где постоянно кружится голова от переизбытка ярких красок и неоновых гирлянд. Туда, где в большинстве случаев его тошнит, а в меньшинстве хочется забыться и умереть, лишь бы больше не видеть эту квартиру даже в страшных снах, а вместе с ней и её обитательницу, сделавшую для него столько, сколько Саша не осмелился бы сделать никому за всю жизнь. Саша идёт к Милене.

***

Тош, я знаю о тебе всё. Я знаю, когда тебе грустно, потому что у тебя глазки сразу становятся темнее и голос надламывается. Такое бывает, не сердись на себя. И на меня тоже не сердись, если получится. Ты просто должен пообещать мне, что будешь жить, даже если меня не станет. Даже когда меня не станет. Банально, правда? Но если умрёшь ты, я тут же пойду следом за тобой. Глупо. Как же глупо. Ты не умрёшь раньше меня. А помнишь, как мы впервые забрались вместе на крышу? Солнце зашло, а мы сели на самый край. Ты тогда говорил, что тебе совсем не страшно, но так крепко держал меня за руку. Наверное, чтобы страшно не было мне. Но с тобой не страшно будет даже идти по канату между Мердекой и Эверестом. Между небом и землёй. Совсем не страшно. Глупо просить прощения после такого, но мне правда безумно, безумно жаль. Обстоятельства — ужасная штука, знаешь? Но я всё равно рад, что всё так сложилось. Я встретил тебя, Тошик. Ты стал тем самым лучиком тепла в моей жизни, и я скажу это ещё раз. Я люблю тебя. Люблю, люблю, люблю.

***

Следующая неделя оказывается самой мучительной и невыносимой неделей ёбаных пыток в жизни Саши Собакина за все семнадцать лет его бессмысленного существования. Саша трясётся, Саша гниёт, Саша не встаёт с тёплых труб и молча ненавидит своё существование. У Саши началась настоящая ломка. По уровню физической боли это сравнимо со всеми сломанными костями одновременно, по уровню моральной — как потерять себя в пучине ужаса, полного, беспросветного отчаяния. Саша слышит свои крики будто бы со стороны, просыпается ночью посреди улицы просто от кошмаров, от тревожности, и то это происходит только в том случае, если с вечера удаётся напиться оставшихся таблеток слабого снотворного и заснуть где-нибудь, чтобы редкие прохожие тыкали пальцем, принимая за очередного бомжа на теплотрассе. Он почти не ест, оттуда и постоянная слабость, организм чисто физически не может сопротивляться оставшимся токсинам, но Сашу это не слишком заботит. Каждую секунду каждого дня, когда мозг хоть немного работает и у Саши получается думать, он надеется, что умрёт. Что сердце не выдержит этих мучений, что просто мозг отключится в один момент, желательно во сне, что другой неосторожный нарик забудет забрать с собой использованный шприц где-нибудь неподалёку, свершив непоправимое, и тогда... Саша хочет умереть, но почему-то каждый раз ему всё равно страшно засыпать с мыслью, что во время очередного прихода он задохнётся от собственного языка в горле. После Милены ему становится ощутимо хуже. И дело не только в наркотиках. Саша не может отделаться от омерзительного чувства вины перед Антоном, потому что он помнит, что было ночью. Он помнит каждую деталь, помнит чужую горячую кожу под пальцами, прерывистые вдохи, тянущую боль где-то внизу и тошноту в горле. Саша сбегает, едва оставаясь в сознании, жалеет обо всём, начиная с собственного рождения и заканчивая тем, что так бессовестно оставил в квартире Милены фотографии. После двух суток проживания на сырой и опасной улице, где каждый час может стать последним, а каждый прохожий может оказаться маньяком из новостных сводок, Саша теряет контроль над разумом полностью. Это так необратимо и больно, и перед глазами только заплаканное лицо Антона — единственное, что чётко отпечаталось в памяти. С момента его побега прошло уже чуть меньше недели, Саша успел обдолбаться у Милены, едва не попал под колёса грузовика, а потом его нашёл Рома. И лишь в его квартире Саша тонко уловил то безграничное тепло и уют, которого он так жестоко не заслуживает. Он заслуживает глупой, собачьей смерти, плевать от чего — хоть от собственных призрачных преследователей, которых он никогда не видел, но которые пугают его до дрожи в коленях, хоть под колёсами какого-нибудь неосторожного водителя, который поможет свести счёты с жизнью. И если изначально это была больная тоска по дому, которую, в целом, можно пережить, хоть и очень мучительно, то теперь Саша был уверен — если он не вернётся туда, его обязательно найдут и уничтожат. Кто найдёт, зачем и откуда появилась эта уверенность, он уже не помнил. Да и плевать ему было, откровенно говоря. Саша всё равно не смог бы отличить реальное преследование от прогрессирующей паранойи, и единственным спасением казалось возвращение домой. Саша туда доберётся. Обязательно. А пока побудет под вороньим крылом в безопасности. Впервые они пересеклись в самых ужасных обстоятельствах — Саша выглядел как живой труп, а Рома выглядел безупречно. Тогда Саша ещё не знал, что он всегда так выглядит, но прожив под одной крышей несколько дней, осознал, что Рома — тот самый взрослый, которому на подсознательном уровне хочется подражать и заслуживать одобрения. Влечения к нему Саша не чувствовал даже в первые дни, когда ещё пытался облегчить своё состояние оставшимися украденными наркотиками, но чувствовал тепло и комфорт от самого Ромы, которые хотелось бы вернуть стократно. Каким бы диким волчонком Саша не казался, ему он был искренне благодарен. За то, что не бросил. Не смотрел, как на пропащего, не кривил лицо, когда тихие шаги раздавались в коридоре по направлению к его комнате, не попрекал за шум и слишком громкое существование, и этого Саше уже было достаточно, чтобы привязаться. Не так, как к Антону — Рома казался всемогущим взрослым, который может решить абсолютно все проблемы, а Антон казался розой под колпаком, которую нужно беречь и защищать любой ценой. Роме Саша завидовал и восхищался одновременно. С ним искренне хотелось остаться, остаться и жить как можно дольше, слушать цоканье когтистых лап Дыньки по утрам, таскать из шкафа одежду Ромы, абсолютно не подходящую по размерам, шутить вечерами тупые шутки, получать щелбаны за них... И Антона с ним познакомить. Они бы наверняка поладили. Один из таких ленивых вечеров Саша бесцельно просиживал на чужой кухне, лукаво посматривая на сладости в вазочке и машинально поглаживая мягкую макушку Дыньки. Рома сидел напротив, что-то сосредоточенно печатая в компьютере. Его тёмные волосы были собраны в аккуратный хвост, а татуированные пальцы бегло стучали по клавишам. В тишине слышалось лишь это стучащее цоканье и шумное виляние мохнатого хвоста по полу. Через несколько минут Рома вдруг поднялся и включил электрический чайник. Саша удивлённо нахмурился. — Раз просто так разговорить тебя не получается, будут душевные посиделки за чаем, — спокойно объяснил Рома, увидев непонимающий взгляд. Саша хмыкнул на эти слова. Неужто он всерьёз думает, что чаем можно так просто всё выпытать? Саша сомневался. — Скажи честно, — Саша почесал собаку за ухом, маскируя за этим действием внезапно разыгравшееся веселье. — Ты всех, кого на улице видишь, тащишь домой? — Конечно, — кивает Рома с абсолютно серьёзным лицом. Чайник наконец закипает и выключается. Рома разливает кипяток по кружкам. Саше достаётся самая мемная с кошкой Луной. — Сначала Дынька, теперь ты вот... Саша едва не задыхается от такого сравнения, но Рома лукаво улыбается, ясно давая понять, что научит Сашу и гавкать по команде, если вдруг потребуется. — Сука, — возмущённо выдаёт Саша. — От торча слышу, — Рома снова садится напротив. Аромат зелёного чая расползается по кухне. Через несколько секунд к Саше продвигается ваза со сладостями. — Рассказывай. — Думал, конфетами меня подкупишь? — он громко фыркает, заглушая шуршание фантика в руках. Через несколько секунд две конфеты бесследно исчезают. Рома удовлетворённо улыбается. — Просто надеюсь, что у тебя есть очень гениальный и продуманный план, раз ты свалил из дома в одной рваной кофте, — отвечает Рома, отхлёбывая чай. Саша вдруг стыдливо прикрывает небольшую дыру на кофте рукой. Рома мгновенно тушуется и качает головой. — Эй, я не про это. Саш. Пожалуйста. — Я обдолбался, вещи потерял, хотя там было то, что я очень не хотел терять, — быстро выдаёт Саша. — Мне стало ещё хуже и я сбежал. Я хочу вернуться домой. Всё. Он заливает в себя почти кипяток, от чего даже обычно спокойный Рома удивлённо округляет глаза, хватает из вазочки пару шоколадных конфет и пытается сбежать с кухни — Рома ловит его за рукав и упрямо тянет на себя. Бубнит что-то из разряда «не будь таким упрямым бараном», а в следующую секунду плечи Саши обнимает тёплая плюшевая ткань чужой кофты. Саше хочется вырваться и заплакать, но Рома держит крепко, и приходится плакать как есть. Дынька обеспокоенно жмётся тёплым шерстяным боком, и Саша неосознанно гладит её, кусая солёные губы. — Всё хорошо будет, — тихо говорит где-то над головой Рома и Саше реально становится легче. — Уедешь ещё домой. Обязательно уедешь. По родителям соскучился, да? Броня трещит. Саша горько улыбается, глядя в пол. Хочется вцепиться зубами в край стола и кричать сдавленно, сломать себе челюсть и захлебнуться кровью. Саша не может такое слышать. — Соскучился... Я так соскучился...

***

Саша понял, что его преследует. Тёплую меховую лапку Саша жмёт на прощание — Дынька смотрит на него непонимающе, словно попрекая за то, что приходится расставаться по какой-то глупой причине, но осознание ударило по Саше, почти сбивая. Саша не заслуживает любви. Саша бежит от неё, как от стихийного бедствия. Роме он прощальную записку писать не планирует. Надеется, что тот простит его сам, хоть и хочется поблагодарить за мимолётное чувство защищённости, за тепло и уют его дома, за заботу. За то, что Роме и правда на него не плевать. Чуть подумав, Саша пишет короткое «спасибо» на салфетке, оставляет прямо на столе рядом с сахарницей, целует напоследок шерстяную макушку Дыньки и почти бегом бежит в приоткрытую дверь, которую ещё держит Рома. — Капюшон надень, — Саша чувствует, как чужая рука натягивает этот самый капюшон на непослушные волосы, не дожидаясь, пока сам Саша додумается послушаться, и от этого простого жеста на глаза внезапно наворачиваются слёзы. Саша пытается не смотреть на Рому, но всплакнуть чертовски хочется. Он слабо кивает и идёт в противоположную сторону. На прощание остаётся лишь фантомное тепло его руки в районе макушки и вполне физическое тепло уютной плюшевой кофты. Саша бесконечно благодарен Роме за всё. Саша не знает точно, сколько дней лежит вот так на теплотрассе, счёт времени он потерял уже давно. Он знает, Рома его искал. И Антон... Антон тоже его ищет. Перед Ромой стыдно. Саша кутается в тёплую ткань и кусает губы. Хочется увидеть Антона. Хотя бы в последний раз, передать через него Роме слабое «прости меня», коснутся пальцами мягких щёк, утереть слёзы в последний раз... Пускай Антон больше не плачет. Никогда-никогда. Саша знает, что ему осталось недолго, и не попрощаться с Антоном перед смертью — преступление. Поэтому он медленно поднимается, держится обеими руками за горячие трубы, делает первый шаг — голова ощутимо кружится, и Саша начинает искренне сомневаться, что дойдёт. Ещё шаг — колени подкашиваются, и он бессильно падает на сырые разноцветные листья. Саша не дойдёт. Ватные ноги почти не слушаются, но он упрямо волочит онемевшее тело по пустой улице. Он не знает, сколько времени и какое сегодня число, не знает, сколько дней прошло с его побега, но знает, что Антон его ищет. Саша забудет своё имя, но унесёт каждое воспоминание об Антоне в могилу. Перед глазами вырастает знакомая трёхэтажная «сталинка», и её очертания размываются перед глазами. Саша смутно видит силуэт Антона в окне, но его испуганные и неверящие глаза почему-то видит очень чётко. Через несколько секунд железная дверь распахивается с громким ударом, и на улицу вылетает сам Антон. Саша морщится от боли в теле, и теперь она в сотни тысяч раз сильнее, чем все прошлые разы. Антон смотрит на него несколько секунд, словно не веря, а потом по его щекам текут слёзы и он бросается к нему. Антон протягивает руки, в которые Саша бессильно падает, и Антон ловит его, прижимя к себе. Он говорит что-то быстро-быстро и бессвязно, сквозь слёзы надломленным голосом, а Саша осознаёт, что больше никогда не встанет на ноги самостоятельно. Антон падает коленями в кучу листьев, а Саша остаётся лежать на его груди — у Антона громко стучит сердце, как у птички в клетке. Саша вспоминает голубя-потеряшку, которому осталось недолго. Антон прижимает Сашу к себе до хруста костей, и слёзы не перестают катиться по его щекам. Ветер завывает где-то совсем рядом, и Саше хочется заплакать от того, как жалко они выглядят со стороны. Антон вдруг замирает, осознав всё. Саша чувствует, как сжимаются чужие пальцы на его плечах. — Саш, ты ведь слышишь меня?.. Саша..? Саша теряет последнюю связь с реальностью. Перед глазами всё плывёт, Антон трясёт его за плечи не слишком аккуратно. Саша чувствует, как отнимаются ноги. — Тош, прости... — Нет... — Антон шепчет сквозь слёзы, но затем его эмоции сменяются бессильной яростью. — Нет, нет, нет! Саша!! Что ты принял?! — он чувствует, как Антон хватает его за щёки и обеспокоенно заглядывает в полуприкрытые, мутные глаза. — Саш, Сашенька, пожалуйста... Пожалуйста, не отключайся!.. Смотри на меня, ладно?.. — Антон бессильно умоляет, едва не крича. — Саш, я вызову скорую, всё будет хорошо, только не отключайся, пожалуйста... В груди неприятно жжёт. Саша пытается улыбнуться Антону на прощание из последних сил, но выходит скорее гримаса боли, чем радости. Хотя Саша рад его видеть. До безумия рад почувствовать отчаянные поцелуи на своём лице, рад увидеть большие наивные глазки со звёздочками в последний раз, рад умереть на его руках. Антон плачет громко и надрывно, шепчет какие-то бессмысленные извинения вперемешку с ругательствами, но Саша не разбирает слов. Он чувствует жар фантомно, везде: на плечах и голове от рук Ромы, на лице и в пальцах от Антона, в груди от матери, и Саше кажется, что он умрёт раньше от этого жара. Антон умоляет открыть глаза, касается подушечками пальцев пульса на запястьях и шее, но Саша слышит его голос словно под толщей воды. Саше кажется, что это всё очередной слишком яркий сон — Антон крепко, почти болезненно прижимается своими губами к его лбу и макушке, но Саша больше ничего не чувствует. Он засыпает, и во сне он слышит тихий стук поезда об рельсы. Он возвращается домой. Там мама и папа, бабушка и тёплая каша перед сном, там нет боли и криков, есть только тёплые мамины руки и тихий голос отца. Там не слышно, как горько плачет Антон, прижимая к себе обмякшее в руках тело. Там всегда тепло. И пахнет молоком с мёдом. Саша отключается на его руках, не жалея больше о полароидных снимках и потерянных пушистых котах на улице. «Но спустится вечер, заря разольётся по небу тягуче, и выберет домом цветок тот последний солнечный лучик». Я выбрал твой дом, Тоша. Я выбрал тебя. Прости меня, мой милый. Твой Саша больше не вернётся.