Один вариант для свободы

— Помнишь, ты говорил что в моей комнате нет никаких монстров?

— Да. да, конечно. Ты так их боялся…

— Ты врал.

— О чем ты говоришь?

— Это был ты, ты и есть монстр.

~~~~

— Раз, два… Раз, два. Раздавался в полной тишине улицы скрип петель качели и тихий голос мальчика. Белокурые волосы развевались от пронизывающего ветра, летящего на него со всех сторон, заставляя щеки краснеть. Эндрю посильнее уткнулся носом в воротник потертой куртки, шмыгая носом. Он догадывался, что скоро пойдет дождь, но домой возвращаться не хотел. Домой… Ему — ребенку из приюта до дрожи в коленях хотелось найти дом. То место, где всегда есть еда, теплое одеяло, дабы ты мог укрыться от жгучих морозов и не менее острых кошмаров. Да можно и без этого, главное, где есть любящий человек, который присласкает тебя, когда ты упал или порадуется за твои успехи. То место, где он жил сейчас, не было ему домом. И прошлые другие тоже не могли соответствовать этому понятию, ведь как в родном месте, где ты раскрываешь всего себя может быть самый настоящий монстр? Эндрю уже не семь лет, когда он ещё верил во все сказки и боялся по ночам темноты. Он больше не тот наивный мальчик, решивший, что «папа» просто устал, и, поэтому попросил его погладить по спине. Ему уже десять. Одинокая капля попала ему на нос, принуждая скривиться. Он хотел ещё немного, хоть минуточку, побыть вне приемной семьи, однако дождь испортил его планы. Эндрю знал, что за промокшую одежду ему будет хуже, чем из-за опоздания. Никому не было дела до того, где он шляется. Однако за вещи на нем, так любезно выданные ему при заселении, приемные родители могли порвать на куски. Прикрыв голову руками, он спрыгнул с ржавой качали, попадая ногами прямо в лужу грязи. Она уже была здесь до его прихода, а с каплями дождя стала более жидкой. Эндрю с жалостью посмотрел на свои грязные ботинки, опустив руки по швам. — Мне теперь точно несдобровать, — прошипел он, стуча задней частью о кончик другого ботинка, стараясь привести их в более приличный вид. Заметив, что коричный цвет намертво въелся в белую подошву, Эндрю от досады сплюнул на гравий. — Спасибо тебе чёртова погода. С кончиков его волос текла вода, когда он со всех сил бежал по скользкой дороге. По примерному расположению солнца и внутренним часам, Эндрю понимал, что сейчас около одиннадцати часов вечера. Обычно он приходит пораньше, но тут тяжесть в груди не позволяла ему встать, а ноги не слушались. Для себя он уже всё принял. Это будет лучший исход, чем ещё больше мучаться, а если сдадут в какой-нибудь притон? Про это ужасное место он слышал от парней постарше, что рассказывали байки и пугали других. Однако по их стеклянным глазам было ясно, что это не шутки, а жёсткая реальность. За фосфорными родителями ведётся не очень хороший осмотр, а тем более за их психологическое состояние. Ну, не может нормальному человеку нравится слушать крики детей от боли и их слезы. Хотя, те вероятно были психами, раз заставляли Эндрю сначала одеть крошечное платье, словно оно сделано для куклы, а потом рвали эту ткань, наслаждаясь ужасом в его глазах. Он признавал, что был довольно миниатюрным для своего возраста, но со всей надеждой верил, что ещё вытянется. Дрожь пробежала по его позвоночнику, напомнив о тех ужасных днях в прошлых семьях. Он не хотел вспоминать произошедшие события, но эйдетическая память услужливо ему подкидывала всё новые и новые картинки. Она словно насмехалась, проговаривая: «Плохо тебе, да? Ну тогда давай-ка вспомним, как твой приемный брат до крови и боли в мышцах кусал тебя за бедро. Круто я придумала? Ох. Тебе не хватило? Ну ничего, вот ещё одно воспоминание.» Эндрю сжал губы, гневаясь за свои непрошенные эмоции. Он не должен был так раскиснуть перед главным событием. Слезы не должны были проступать на его глазах, будто он маленькая девочка, разбившая коленку о асфальт. Лёгкие раскрывались не до конца, перекрывая доступ к кислороду. Он с силой прижал кулак к груди, не жалея себя ударами. Синяки противно заныли, когда он случайно докоснулся до них пальцем. Ему стало так тошно от самого себя, что ноги просто не держали. Осев мертвым грузом в ледянящую воду, Эндрю прикрыл глаза. Капли монотонно стучали по его голове, перекрывая все другие звуки. Не было слышно шум от машин, тихий шелест листвы и редкое, но звонкое пение ночных птиц. Белый шум заполнил его голову, разрушаемый только нескончаемым потоком вопросов. Почему именно я?

Просто люди жестоки.

За что так надо мной издевались и издеваются?

Ты ни в чем не виноват, Эндрю. Ты просто маленький мальчик, который не должен отвечать за действия самостоятельных взрослых людей.

Так почему, раз они взрослые и понимают что мне больно, продолжают это делать?

Они хотят выместить свои извращённые, совсем не нравственные и нормальные желания на живом существе. Их не волнует чужая боль, а может даже приносит чувство насыщения, видя слезы и слыша крики. В их головах что-то давно уже сломано, без возможности починить, и с этим нужно бороться. Ты не должен терпеть это, Эндрю. Знаю, тебе могут не поверить, но знай, найдется человек, который спасет тебя.

Казалось, слова лились из него водой, однако было что-то ещё. Чей-то далёкий, но до жути родной голос ласково отвечал на его вопросы. Воображение сразу подкинуло ему образ обладателя этого голоса, но всё казалось не тем. Молодая девушка? Нет, голос был чуть грубее, с лёгкой хрипотцой. Может, какой-то друг в приюте ему это говорил? Эндрю отмёл эту мысль сразу же, вспоминая, что точно бы этого не забыл. Может, парень? Мальчик брезгливо фыркнул, тоже откидывая это предположение в дальний угол. Он не был настолько травмирован и разрушен, чтобы влюбиться в парня. Ему это казалось противным, грязным. Такие отношения были олицетворением его самых кошмарных ночей, когда дверь с тихим скрипом открывалась, являя взрослый мужской силуэт. Он ненавидел это. Эндрю сжался в маленький комок, чувствуя ком в горле. Как бы Эндрю ни пытался его убрать, тот перекрывал дыхание, заставляя слезы литься из глаз. Мальчик теперь даже не мог точно сказать, он такой мокрый от дождя или из-за своей дурацкой детской истерики. Его грудь вздымалась в неровном ритме, постоянно останавливаясь, не давая ему вдохнуть живительный глоток воздуха. Пальцы дрожали, крепко вцепившись в жёсткую, леденящую ткань джинсов. Эндрю казалось, словно он превратился в мраморную статую. Именно в ту, которая стоит в дальнем углу мастерской, ещё даже не законченная, но уже покрывшаяся пылью и трещинами. В ту, которую часто проходят мимо, даже не взглянув в её сторону, считая обычной пустышкой. В статую, к которой не хотят даже приглядеться, дабы увидеть весь мир, задумку автора, которую тот хотел вложить в свою работу. Эндрю был никому не нужен. Дождь не прекращался, размывая клумбы и дороги. Грязная вода быстрым ручейком стекала в водосток, который притягивал к себе внимание. Эндрю аккуратно подполз к нему, не чувствуя жжение кожи на коленях из-за холода. Он перевёл взгляд дальше, вглядываясь во мрак канализации. Тело замерло от нежданного ужаса, конечности словно окаменели, а глаза расширились. Мальчик не мог ничего сделать, кроме как смотреть туда, всеми усилиями стараясь не видеть то, что там прячется. Эндрю задрожал, сжимая губы от усилий. Его брови надломились, когда он сильно упал на спину, будто его ударили в грудь. Он схватился за свою футболку, пытаясь дать себе вдохнуть, но паника так просто не отступала. Он пустым взглядом смотрел в темное небо, не видя там привычных звёзд и облаков, всё было мрачное. В одно мгновение он полностью потерял себя, не зная, как собрать те мелкие крупицы, что остались. Эндрю не видел больше смысла в притворных, милых словах фосфорных семей, даже если когда-то он себя этим тешил. Ему было наплевать на редкие звуки машин или грохот грома. В голове звенела ужасающая пустота, и он не знал, что ему следует делать. Как бы его ни хвалили учителя в школе, он отнюдь не был умным ребенком, скорее самым обычным, без выдающихся способностей. В ином случае Эндрю не сидел бы сейчас на холодном асфальте, без смысла жизни. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу… Он повторял эти слова яростным шепотом, покачиваясь из стороны в сторону. В чужом доме, рядом с которым он устроился, послышался громкий тик часов, обозначая полночь. Эндрю не знал, почему он вдруг услышал такой тихий, совсем незначительный тик, но в голову пришла одна мысль. Пора закончить всё. Он больше не сможет это выносить. Эндрю просто хочет спокойствия, просто, чтобы все от него отстали. Поэтому способ закончить всё самому казался ему самым эффективным его случае. Он сам примет момент, когда сделает это, и сам причинит себе боль. Эндрю сам решает, что ему делать и как. Теперь никто его не заставит и не принудит к чему-то. Монстры просто не успеют. Эндрю медленно встал на ноги, чувствуя, как дрожат его колени. Его тело заносило из стороны в сторону, но он всё равно дошел до «своего» дома. Тот возвышался над ним устрашающей фигурой, прижимал к полу, будто сразу говоря, что его здесь ждёт. Эндрю почувствовал необычайную лёгкость, дёргая ручку двери. Его губы сами расползлись в маленькой улыбке, а глаза прикрылись от счастья. Ему стало так хорошо, как никогда ранее. Его больше ничего не мучало, а темная лестница, ведущая на второй этаж, примя в его комнату, больше не пугала. Он тихо добрался до кухни, осторожно ступая по плитке. Эндрю знал, что все уже спали и точно не беспокоились о его местонахождении, но расслабляться никогда нельзя. Комната была ухоженной, сразу понятно, что за ней следили и держали в чистоте. «Сразу видно, что важнее им», —хмыкнул Эндрю, пряча под мокрую футболку кухонный нож. Он ярко блеснул от лунного света, заставляя дыхание замереть. Это было нереально. Ванная комната встретила его до ужаса насыщенным светом, точно как в больнице. Эндрю с отвращением взглянул в зеркало, замечая свое опухшее лицо. Его босые ноги ступали по холодному полу, оставляя на нем почти незаметные следы. Сердце билось с силой, словно пытаясь выжить из себя максимум за оставшиеся мгновения. — А может… — мальчик прикусил губу, с сомнением глядя на ванную. Он хотел причинить максимально много неудобств приемным родителям, но чтобы таким способом… Эндрю ненавидел свое тело, во многом виня его. Если бы он был выше, крепче, тогда смог бы дать отпор взрослым мужчинам. Если бы не его большие глаза, которые так часто подмечали женщины, то может, всё сложилось бы гораздо лучше. Однако он не хотел, чтобы после его смерти его тело бросали и обращались как с мусором. Ему хватило этого и при жизни. Схватив первое попавшиеся полотенце, Эндрю разместил его на дне ванны, любуясь. На фоне заржавевшего, уже покрывшегося черными пятнами металла, мягкое нежно розовая ткань выглядела слишком невинно. Мальчик запустил пальцы в её ворс, наслаждаясь мягкостью. В голове вновь проснулись мысли, начиная бегая из стороны в сторону, паникуя. Никто не понимал, что происходит, и почему в руках у их хозяина нож. Нож, который тот направит на самого себя. Эндрю осторожно перелез бортик ванны, хватаясь за её поверхность. Он резко почувствовал в себе неуверенность и нежелание совершать самоубийство, но отставать он просто не умел. Если уже начал что-то делать, то будь добр, закончи. Веки смыкались, а губы были чуть приоткрыты из-за утяжеленного дыхания. Он сел, острыми лопатками упираясь в стену. Его взгляд прошёлся по помещению, разглядывая, так приевшийся ему интерьер. Полностью заваленный вещами шкафчик, в который давно не заглядывали. Облупившеяся краска на раковине, внутри которой осталось пару мазков зубной пасты. Одиноко лежащая зубная щётка, по которой было ясно видно, чья она. Эндрю закрыл глаза. Его выворачивало, мутило и ещё множество синонимов, но он устал. Как бы ему не было больно в данный момент, Эндрю знал, что дальше будет только хуже. «Таких как ты ничего в будущем ничего не ждёт», такое им вдалбывали воспитатели с детства. Он сильнее сжал рукоятку ножа, прижимая лезвие к своей нежной коже на запястье. Эндрю не собирался больше ждать, дёргая нож в сторону. Первую секунду было пусто: ни боли, ни слез, н-и-ч-е-г-о. Эндрю опустил голову вниз, смотря на свои бледную руку. Его глаза резко расширились, заметив вместо кожи много красного. Кровь. Везде была кровь. Его тело скрутилось в спазме боли, а на глазах выступили крупные капли слез. Они наполняли глаза и стекали, скапливаясь на подбородке и так раз за разом. Эндрю сильно вдохнул воздух, чувствуя жжение в носоглотке. В глаза бил яркий свет, мгновенно ослепляя. Он потерял ход времени, завороженно смотря на свою руку, где расцветали новые порезы. Некоторые были маленькие, словно мальчик где-то зацепился за ветку, а другие достигали жира. У Эндрю закружилась голова, которую он вскоре опустил на свои колени. Пульс медленно уменьшался, словно человек отдыхал после марафона, однако его ситуация была «немного» другой. Он закашлился, уже не пытаясь быть незаметным. Слеза медленно скатилась по его худой щеке, приземляясь на чуть приоткрытые сухие губы. Эндрю, не поморщившись от ярко выраженного соленого вкуса, с полной обреченностью смотрел на свою раненную руку. В ушах звенела ледяная тишина, прерываемая лишь ритмичным звоном капель крови о кафель и кое-где о ворс полотенца. Твердый и холодный металл под худощавой спиной больше не беспокоил его, как и боль во всем теле после вчерашней ночи. Больше ничего не беспокоило его, когда Эндрю расслабился. Эндрю на секунду прикрыл глаза, пытаясь полностью ощутить весь тот спектр своеобразной свободы. Его конечности вмиг стали лёгкими, а в животе порхали так называемые бабочки. Он кратко улыбнулся, понимая, что это конец. Эндрю наконец-то обрёл свободу и право на свое тело.

«Стоп».

Он закричал от невыносимой боли в теле, вертясь в разные стороны, пытаясь её минизировать. Пред глазами мигал красный фонарь, который никак не помогал ситуации, а лишь ухудшал её. Эндрю хотелось сбежать от этого чувства, ему не хотелось снова ощущать боль. Он устал от этого. Сам не замечая этого, мальчик выбрался из ванной и добрел до двери, оставляя за собой кровавый след, как в фильмах ужаса. Сопли текли из его носа, смешиваясь со слезами. Эндрю утер их кровавой рукой, языком ощущая металлический вкус. Сквозь затуманенное зрение он ничего не видит, в бреду идя туда, куда ему подсказывает уплывающее сознание. Эндрю резко врезается в чужие руки, сразу ощущая себя на своём месте. Это было так странно и одновременно хорошо, что он заскулил, зажмуриваясь. Вокруг был родной запах, а мягкая ткань, под которой была шершавая кожа, словно там находилось целое поле шрамов, под его мокрыми пальцами была столь знакома, что больно. Он испустил дрожащий вздох, чувствуя чужие поглаживания на своей спине. Именно там, куда он не разрешал никому прикасаться. Именно то место, куда можно легко нанести удар, сразу убивая ничего непонимающего человека. Доверие. Прижав лицо сильнее к чужой груди, глубоко вдыхая запах сигарет, Эндрю заплакал. Как ребенок, больше не сдерживая себя. Из его груди отчаянно вырывался громкий вой, от которого хотелось сжаться в комок, а тело трясло. — Тише мой мальчик, я не позволю никому тебя обидеть, — успокаивающе шептали сверху, нежно приглаживая его спину. Эндрю захлебывался, но не переставал держаться за чужого человека. Его сознание медленно ускользало из-под его контроля, заставляя глаза закатываться. — Тебе больше никто не причинит боль. Теперь уже нет…