Не Джон Дейви Харрис

      Джон Дейви Харрис и впрямь не был подарком. Его жизнь напоминала свалку из обломков чужих судеб и его собственных ошибок. Он ломал дрова с таким размахом, что хватило бы на десяток костров, влезая в грязные авантюры и проблемы с маниакальным упорством. Он не гнушался сомнительных связей, они были той самой солью, которая хоть как-то скрашивала пресную пищу существования. А как еще не заскучать тому, кто был гением, в мире, где таких как он по пальцам одной руки пересчитать? Его почти никто не понимает. В университетские годы, это достигало пика: юношеский максимализм, разъедающая самоуверенность, циничная, доходящая до отвращения убежденность в никчемности любого, кто не мог быть ему полезен. Кроме Саши. Его младшая сестра была единственным лучом, пробивавшимся сквозь толщу его собственного высокомерия.       Он уехал учиться в другую страну и будто потух. Университет, эта цитадель знаний, оказался банальным болотом посредственности и лицемерия. А потом случилось то, чего он не ожидал. Преподаватель не допускал его до сессии. Почему? Старый, пропахший коньяком и порчеными амбициями хрыщ приметил себе молоденького и симпатичного студента в лице Харриса, который, по его развращенному мнению, должен был ползать на коленях и подставлять зад ради заветного штампа в бумажечке. Джон Дейви Харрис не позволил бы такого отношения к себе. Он собрал досье, сдал извращенца полиции и в тот же день, с чувством глубочайшего презрения, забрал документы из университета. Возвращаться домой было… страшно? Нет. Джон Дейви Харрис не знал страха. Просто не хотел видеть, как потухнут глаза Саши, и слушать колкие комментарии отца. Будь прокляты все эти старперы, вечно встающие на его пути. Он снимал квартиру-гроб, писал дипломные работы для бездарных богачей, брал анонимные проекты из самых темных уголков сети. Деньги были, но он терял лакомые заказы из-за отсутствия злосчастной бумажки, подтверждающей, что он несколько лет просидел в университете. В четырех стенах с извращенцами и идиотами. Разочарование в людях, в системе…в себе. Жалкий, ничтожный слабак. Отец был прав.       В какой-то момент мир стал серым и беззвучным. Ничто не вызывало эмоций, не заставляло кровь бежать быстрее. Его излюбленный нейрохимический коктейль из дофамина, серотонина, эндорфина и окситоцина стал деликатесом, который он вкушал лишь в редкие часы его жизни при разговорах с Сашей. «Ты хорошо питаешься? А спишь? Звучишь устало. Отдыхай, пожалуйста». Джон не ел пятый день, а когда спал в последний раз… не помнил. Он всегда боготворил свое тело как совершенный инструмент. Здоровое тело — здоровый дух. Хотя, в дух он не верил. А если тот и существовал… в Джоне его не было уже очень давно. Сгинул.

***

      Он начал искать острые ощущения в беспорядочных связях. Женщины, мужчины — неважно. Все они велись на обольстительную улыбку и наигранно озорные искорки за оправой его темных очков. Получив свою порцию внимания и тепла, он уходил, не оглядываясь. С некоторыми это сходило с рук. С настойчивыми приходилось быть жестче, оставляя в их душах такие же шрамы, как и на своем сердце. Истерики, ругань, проклятья… Не хватило бы пальцев на всех конечностях, чтобы пересчитать, сколько людей мечтали видеть, как ублюдок Харрис получит, наконец, по заслугам. И он тоже был очередной временной затычкой для зияющей пустоты. По крайней мере, так думал Джон. У него были жуткие, будто бы выжженные кислотой шрамы на руках, теле и лице. Джон не понимал, что нашел в этом живом воплощении кошмара. Может, дело было в гипнотических зеленых глазах, цветом напоминающих ядовитый мох? Или в бледных, испещренных шрамом губах, что шептали ему гадости — те самые, что он слышал уже тысячу раз, но которые звучали иначе, с придыханием, с садистским сладострастием, прямо в ухо, пока изуродованные шрамами руки сжимали его горло, перекрывая кислород рождая в мозгу искры паники. Все это вызывало бурю эмоций — азарт, злость, дикое, истерическое веселье и… леденящий страх. Было до дрожи страшно.       Они познакомились… до банального скучно. Джон, ведомый горьким разочарованием после очередного приема у некомпетентного психолога, купил самые дорогие сигареты, сел на грязную, хлипкую лавочку, пачкая дорогое светлое пальто, и попытался закурить. Джон Дейви Харрис клялся никогда не прикасаться к этой гадости… Первая затяжка обожгла легкие, он закашлялся, и мир поплыл перед глазами. Вторая, третья — горло горело, глаза слезились, наполняясь влажной пеленой от стыда и удушья. Рядом раздался хриплый смех. Джон вздрогнул, уронил сигарету и поднял глаза на парня в зеленой куртке, с растрепанными волосами и лицом, будто бы собранным из лоскутов плоти и шрамов. Один рассекал бровь, другой тянулся от уголка губ, искажая улыбку в вечную, жуткую гримасу. — Что, малыш, первый раз? — прохрипел незнакомец, его голос скрипел, как ржавая дверь в ад. — Жалкое зрелище. Джон попытался парировать, выдать что-то язвительное, но мужчина лишь выгнул свою изуродованную бровь и ухмыльнулся, обнажив ровные зубы. Он позвал сходить в кофейню. Какого черта Джон согласился? Сам не знал. Так же, как и каким образом ближе к ночи они оказались в каком-то вонючем, подпольном баре. Так же, как и не знал, какого черта представившийся именем «Эбардо» мужчина прижал его к липкой, отсыревшей стене в грязном туалете, загнав в грубый, пропитанный дымом и алкоголем поцелуй. Это было мерзко. Отталкивающе. Негигиенично. Холодные, покрытые шрамами руки пробирались под его рубашку, оставляя на коже жгучие красные полосы, впиваясь ногтями так, что наутро проступят синяки и ранки. Они выбивали из него последние связующие с реальностью мысли.       С тех пор у них завязались… отношения. Джону было странно и одновременно мучительно интересно. С Эбардо было о чем поговорить — о тщетности бытия, о гнили, пожирающей этот мир изнутри. Они оказались похожи. Мужчина рассказывал обрывки историй о детских мечтах, о старшем брате, что отказался от него, о том, как его вышвырнули из университета за драку. Джон не придал значения, что полной, целостной истории так и не услышал. Он проникся этим мерзавцем, спроецировав на него собственные обиды и проблемы. До смешного, по идиотски глупо. В последнее время его мозг, казалось, окончательно отключился. Иначе как объяснить, что он позволял Эбардо делать с собой все что угодно? Позволял зажимать себя в грязных подъездах, в вонючих кабинках баров, прижимать к стенам в темных переулках, игнорируя все отказы. Как объяснить то больное, пронизывающее каждую клетку удовольствие, когда Эбардо сдавливал его бедра до синяков, цветущих на бледной коже сине-багровыми, почти черными пятнами, и выдыхал ему в самые губы едкий, удушливый сигаретный дым, от которого Джон задыхался, давился и кашлял, а мужчина в это время хрипло смеялся, получая садистское наслаждение от его мучений. Как объяснить те моменты в постели, когда его тело, выгибаясь в немом отчаянии и порочном наслаждении, смешанном с безумной болью, трепетало под грубыми, резкими толчками, до дрожи в подкашивающихся ногах, до темноты в глазах, до хруста в перегруженных суставах — так мучительно хорошо, так унизительно страшно и больно. Рядом с Эбардо он становился настоящим адреналиновым наркоманом, готовым на все ради очередной дозы. А Эбардо… Эбардо был конченным ублюдком и садистом до кончиков пальцев. Ему доставляло невыразимое удовольствие разглядывать ставшее хрупким, испещренное свежими следами его «любви» тело, с мерзкой, самодовольной ухмылкой надавливая большим пальцем на самый свежий, кровавый синяк или укус, заставляя Джона вздрагивать, стискивать зубы и глухо стонать от боли. Джон Дейви Харрис не позволил бы такого отношения к себе…

***

      Однажды зазвонил телефон. Саша. Сердце Джона, заледеневшее за последние недели, екнуло. Он потянулся к гаджету, но чужая рука резко выхватила его у него из-под носа. Телефон с глухим звуком ударился о стену, экран потух, превратившись в паутину трещин. — Что ты, мать твою, делаешь? — Джон шокировано уставился на мужчину, в груди вскипела ярость. Тот лишь пожал плечами, с вызовом глядя на него, в зеленых, ядовитых глазах заплясали черти. Харрис взбесился. Метнулся вперед, с силой, рожденной от отчаяния, ударив любовника в живот. — Мерзкий ублюдок! Эбардо только хрипло расхохотался, схватившись за ушибленное место, его лицо исказилось в безумной, торжествующей улыбке. — Ого, как оживился!       В тот же вечер он купил Джону новый телефон. Харрис гневно вырвал гаджет из чужих рук, прошел мимо курящего на его кухне мужчины и громко, со всей силы, хлопнул дверью в свою комнату. Трясущимися, непослушными пальцами он набрал номер сестры. — Джон! — ее голос, хрупкий и полный неподдельного беспокойства, пронзил его душу… вернее, то, что от нее осталось. — Я так волновалась! Почему не брал трубку? Мы давно не разговаривали… Услышав сестру, стало тепло и… ужасно, тошнотворно мерзко. Мерзко от осознания всей глубины своего падения. Он слушал, как она, запинаясь от волнения, рассказывает о вступительном экзамене в художественную школу, когда дверь с тихим, угрожающим скрипом открылась. В комнату вошел Эбардо, гаденько ухмыляясь этой «умилительной» картине братской любви. Джон метнул в него предупреждающий, полный ненависти взгляд. Но того это никогда не останавливало. Ему всегда было плевать на протесты Харриса. Везде и во всем. — …и папа говорит, что это несерьезно, но я… Джон сдавленно зашипел, когда чужая рука, пахнущая табаком, больно сжала его запястье, пальцы впились в сухожилия с такой силой, что он почувствовал, как немеют кончики пальцев. — Джон? Ты в порядке? — встревожилась Саша, ее голос дрогнул. — Да… всё хорошо, — он попытался вырваться, но железная хватка лишь стала жестче, почти выворачивая руку. — Перезвоню через часа два, ладно? Я… я сейчас немного занят. Он бросил трубку, и в ту же секунду Эбардо притянул его к себе, вторая рука мертвой хваткой схватила за шею, пальцы впились в горло, перекрывая дыхание, заставляя звезды плясать перед глазами. — Отцепись! — попытался выругаться Джон, отчаянно пытаясь вывернуться, но его тело, изможденное и ослабленное, не слушалось. Бесполезно. Его насильно, с грубой силой развернули к огромному зеркалу во весь рост, заставляя смотреть на собственное отражение. Мужчина прижался к его спине, горячее, прерывистое дыхание обожгло ухо. Он сильнее сжал его шею, отчего в висках застучало. — Как думаешь, что скажет твоя сестренка, если узнает, что ее милый братик — такой же мерзкий извращенец, эгоист и трус, как и все, кого он так презирал? Я бы с удовольствием посмотрел, какими разочарованными, полными слез глазками она посмотрит на тебя в последний раз. Джон попытался отвернуться, закрыть глаза, но его почти с хрустом в шейных позвонках повернули обратно к зеркалу. — Нет уж, смотри. Как тебе? Нравится то, что видишь? Джон молчал. В горле стоял ком, глаза предательски застилала влажная пелена. В зеркале на него смотрел незнакомец. Похудевший, изможденный человек с темными кругами под глазами, с бледной, почти прозрачной кожей. Трус. Лжец. Разочарование. Не Джон Дейви Харрис. Это была его разбитая оболочка. Чужая рука, покрытая жуткими шрамами, медленно, с наслаждением провела по его губам, грубо приоткрывая их. Джон хрипло всхлипнул от бессилия. — А мне нравится, — с придыханием, полным сладострастия и власти, прошептал Эбардо прямо в ухо. — Безумно нравится. Он до хруста сжал запястье Джона, а затем, с резким, сухим, кошмарно громким щелчком, вывернул сустав. Сломал. Острая, ослепляющая боль пронзила сначала руку, а потом, волной, все тело, вырывая из горла беззвучный стон. По бледным щекам потекли горячие, соленые слезы. В отражении за его спиной лицо Эбардо расплылось в широкой, восторженной, полной экстаза улыбке. Еще бы. Этот ублюдок обожал, когда Харрис плакал. В тот день он так и не перезвонил Саше. Как и на следующий. Как и через неделю…

***

      Попытка побега была такой же жалкой и унизительной, как и всё в его жизни теперь. Она родилась не из внезапной вспышки храбрости, а из приступа животного, панического страха, когда, глядя в запотевшее окно автобуса, он вдруг осознал, что его собственное отражение вызывает у него рвотный позыв. Он сбежал среди ночи, натянув на себя первое попавшееся пальто, прихватил пачку денег и телефон. Мысль о том, чтобы прикоснуться к вещам, которые трогали руки Эбардо, была невыносима. Он был похож на затравленного зверя, дрожащего в самом дешевом мотеле на окраине города, впиваясь пальцами в замызганное покрывало и при каждом шорохе за дверью замирая, сердце колотилось где-то в горле. Ему было мерзко. Мерзко от липкого запаха пота и страха, что въелся в кожу. Мерзко от немытой посуды в раковине и пыли на телевизоре. Но больше всего — от самого себя. От собственного отражения в мутном зеркале ванной: запавшие глаза, острые скулы, шея, испещренная выцветающими синяками, похожими на гниющие цветы. Он смотрел на этого человека и видел труп, который еще почему-то дышал. Джон Дейви Харрис с отвращением бы отвел взгляд.       Он выбросил телефон. Просто открыл окно в мотеле и швырнул его в грязный сугроб, перед этим растоптав гаджет каблуком обуви. Этот кусок пластика и стекла, «подарок» Эбардо, был горящим углем в его кармане. Каждое уведомление и вибрация, заставляли вздрагивать, Джон с ужасом ждал, что услышит в трубке не голос Саши, а хриплый, знакомый смех. Лучше уж тишина. Лучше полная изоляция, чем этот вечный, парализующий страх. Но изоляция не спасла. Эбардо нашел его. Всего через три дня. Джон вышел из душа, насквозь мокрый и дрожащий, и увидел его. Он сидел на его кровати, на том самом замызганном покрывале, как король на троне, с сигаретой в руке и безумной улыбкой. — Скучал, малыш? Джон не кричал. Не пытался бороться. Просто обмяк, прислонившись к косяку двери. Его вырвало. Прозрачной, горькой желчью прямо на грязный ковер. Это был апофеоз его унижения — его тело, его нервы сдали раньше, чем он успел что-то предпринять. Эбардо лишь рассмеялся, подошел и, присев на корточки, с любопытством разглядел лужу. — Нервничаешь? Не надо. Пора домой. «Домой». Это слово теперь значило застенок, где его ждала неизвестность.       Эбардо не просто избил его. Он методично, с каким-то больным интересом, ломал ему пальцы на одной руке, один за другим. Хруст костей сливался с его собственными хрипами и рыданиями. А Эбардо все улыбался, шепча, что теперь Джон никуда не денется, ведь писать и печатать он больше не сможет, а значит, лишится последних денег. — Будь умницей и мы съездим в больничку.       Он въелся в мозг Харриса, стал его частью, раковой опухолью, метастазы которой пронизали каждую мысль, каждый сон. Жизнь действительно превратилась в ад. Джон не спал вторую неделю. Стал параноиком в самом клиническом смысле этого слова. Он слышал шаги за дверью, когда в подъезде никого не было. Улавливал запах дешевого табака в собственной квартире, даже когда та была пуста. Он включал везде свет, боясь, что из темноты на него смотрят зеленые, ядовитые глаза. Он перестал быть человеком; он стал набором рефлексов — страх, боль, ожидание новой боли. К ним несколько раз вызывали полицию. Эбардо лишь неловко чесал затылок извиняясь за «скандального друга», Джону оставалось только кивать.

***

      Он пытался бежать еще раз. Спустя месяц, когда пальцы едва зажили. На этот раз он уехал в другой город, сменил несколько квартир. И снова, всего через пять дней, зайдя в забегаловку, он увидел как Эбардо сидел в углу, медленно размешивал ложкой кофе и смотрел на него. Просто смотрел. И Джон, как зомби, пошел за ним. Он не сопротивлялся, когда его потащили в машину. Просто сидел и смотрел в окно, понимая, что бежать бесполезно. Этот человек был его тенью, его проклятием, частью его собственной испорченной ДНК. Джон Дейви Харрис действительно уже не вернется. Тот самоуверенный, амбициозный гений был мертв. Он сам забил последний гвоздь в крышку своего гроба в тот самый момент, когда на той грязной лавочке позволил этому мужчине с безумной улыбкой и шрамами по всему телу — этому ходячему предупреждению, крику об опасности — приблизиться к себе. Он сам, добровольно и с почти сладострастным отчаянием, шагнул навстречу этому самоубийству. И теперь ему оставалось лишь доживать свою жизнь в роли вечной жертвы, марионетки, чьи нити намертво держала та самая, покрытая шрамами рука.

JDH — John Died Here.