Любовь страшнее, чем война

Ничего не останется от нас

Нам останемся, в лучшем случае, мы

И крылатое бьется пламя между нами,

Как любовь во время зимы!

— Мельница

***

      Деревня умирала. Это слышалось в тоскливом скрипе бревенчатых срубов, виделось в тяжких вздохах леса, сгорбленного под жестокими ветрами, в мутных глазах скота, глупо глядящего вперед во время прогона через все поселение. Людские души сжимались в страхе перед неясной угрозой, мучить жрицу вопросами уже перестали — Олеся все равно молча отводила глаза, все реже выходя из избы. Говорили, она искала уединения для разговора с богами.       Антон был уверен: она просто боялась.       Первая смерть обрушилась внезапно, хотя казалось, что они были готовы. К такому, наверное, никогда нельзя быть готовым. Малышку Дару, будто мирно спящую, нашли на околице, куда она никак не могла попасть сама. Тем же закатом появился туман — непроглядный, не пухово-белый, а какой-то сизый.              Недобрый.       Из тумана, вскоре поглотившего несколько самых дальних изб, не возвращались. Молодцы-смельчаки сгинули там — даже вороны не вспорхнули. С тех пор ходить в лес было запретно.       Хуже всего ощущалась тишина. Гулкая, тяжелая, скорбная, в которой не было места шелесту листвы, пенью птиц, журчанию реки неподалеку. Казалось, либо все жители разом оглохли, либо деревня оставалась последним местом, где текла жизнь.       Правда, и та вырывалась из лап Нави с непосильным трудом.       Череда странных смертей прокатилась по деревне накануне Купалы. У всех усопших были схожие признаки: нечеловечески впавшие глаза полностью черного цвета, жуткие хрипы в груди за несколько часов до смерти и страшное выражение, застывшее на лице, будто в последнее мгновение тем привиделось само Лихо одноглазое.       На празднике у живых в глазах не было ничего — сплошная боль и тьма. Костер все же разожгли, девицы, нарядившись в лучшее, танцевали, как никогда раньше. Оно и понятно: никто не думал, что увидит следующего Купалу. Самые отчаянные присоединялись к хороводу, прыжкам через огненный столб костра, полным кружкам браги и безумному в своем страхе веселью.       Наутро их не стало. Та же пара темных провалов глазниц, тот же ужас на лице. Погребальные избы полнились покойниками, а у подножия тянущихся к небу столбов раздавался нескончаемый плач. Кошмар вороным крылом накрыл деревню, когда однажды Олеся вернулась с седыми прядями в косе, промолвив, что двери в избы распахнуты и внутри пустота. С тех пор лес загудел: словно что-то очень страшное и древнее разминало свои кости и делало первые вдохи. Мертвецы пропадали почти сразу, как Морена уводила чужую душу за собой.       Истощенные голодом (запасы пищи скудели с каждым оборотом луны) и страхом жители обозлились. Были готовы зарезать соседа за лишний кусок хлеба или крынку молока, проклинали Олесю, закидывая ее избу камнями, винили во всем друг друга, а когда сил и на это уже не было, на ум пришел колдун.       Арсений.       Пожалуй, Антон оставался одним из немногих, кто до сих пор сохранял чистоту рассудка, несмотря на то, что среди пропавших в тумане был его отец, а сестрица ушла после злосчастного Купалы. По матушке это ударило: та уже не могла заниматься хозяйством и обычно просто сидела на лавке, бормоча под нос и иногда тихо плача. Возможно, это помогало не сойти с ума уже ему самому.       Во всяком случае, в россказни о порче, насланной Арсением, не верилось. Они были убедительны и озлобленным сердцем принимались легко, даже Олеся, бывало, застывала на пороге, хмурясь в сторону пышной старой ели, за которой была колдовская обитель. Но Антон знал Арсения слишком хорошо, чтобы увериться в том, что тот на подобное способен.       Арсения деревня боялась. За таинственность чужой души, за колкий язык, за мрачный взгляд морозных глаз, за травничество и одиночество, за то, что тому не страшен был туман, но беды односельчан не вызывали сочувствия. Слухов ходило множество: Арсения и убивцем считали, и заклинателем, и духом древним — сыном Морены.       Ничто из этого не было правдой. Антон это знал, потому что хранил в сердце образ теплой улыбки и раскрытых в наивных чувствах глаз, нежные переливы смеха, вкус лучшего во всей Яви чая из редких трав и откровенности, слетающие с чужих губ. Не мог этот человек быть виною столь жутких бед — за такие думы и от Антона шарахались, думая, что на того был наслан колдовской морок. Самого же Антона это не заботило.       — Матушке совсем худо, — шептал Антон, не отводя взгляда от догорающей лучины. — Я не знаю, как быть.       Арсений обнимал его со спины, зарывшись носом в волосы на затылке.       — Я боюсь, — он сглотнул, — боюсь, скоро придет роковая минута.       Прикосновение любимых губ пришлось на скулу. Антон повернулся, ловя поцелуй ртом. Так правильней.       — Так страшно, — признался Антон. — Я прихожу к тебе и становится спокойнее. Почему?       — Я завариваю тебе шалфей, — Арсению невозможно быть на расстоянии, он задел Антонов нос своим, мазнул им по виску и прижался щекой. — А еще я люблю тебя. Ты любишь меня. Это куда действенней шалфея.       Антон поцеловал Арсения еще раз: тягуче, бережно поглаживая чужое лицо и улыбаясь. Самый ценный. Дороже пера Жар-птицы, красивей песен русалок, светлее самой Лады и любимей собственной жизни.       Лучина догорела, кружево сумерек укрыло деревню, но в окошко Арсеньевой избы все равно виделись кривые языки тумана, лижущие стволы деревьев. Еще совсем немного — и части жителей придется просить ночлега у соседей. Кто их впустит, правда…       Антона передернуло, стоило представить новых мертвецов, бессмысленные похороны, ледяной ужас, когда туман сделает свой ход.       — Знал бы, как помочь твоей матушке, из собственной шкуры бы вылез, — яро бормотал Арсений, уткнувшись в шею.       — От этого недуга избавит лишь поцелуй Мары, я это уже явственно вижу. Хоть бы не от тумана все случилось, а как надо, по-человечески.       Смерть матушки была совсем недалеко, но смириться с этим — разве возможно? В груди все сжималось всякий раз, когда Антон о подобном задумывался. Арсений разгонял все печали крепкими объятиями и своим существованием.       — Дело даже не в ней, ведь всю деревню скоро накроет туманом и каждый в ней сгинет. В том числе и я, Арсений, — тихий голос надрывно сорвался.       — Не бывать этому. Оземь убьюсь, но ты будешь жить.       Арсений вжался еще сильнее, пытаясь, видно, врасти в Антона насовсем.       — Я знаю, ты их не любишь, может, даже желаешь всем смерти, но такой ли жестокой?       Арсений отстранился, в его глазах мелькнуло что-то незнакомое, нелюдское.       — Они злые.       — Они просто напуганы!       Он отвел взгляд, но сам все равно приластился к протянутой Антоновой ладони. Стоило больших усилий не притянуть сейчас его в поцелуй.       — Я сам не знаю, — растерянно начал Арсений, — что это может быть… ни одно сказание не говорит об убивце-тумане, о злых временах, когда покойники покидают погосты, а Мара бродит по деревням. Боги равнодушны к горестям людским, но не лгут. Разве что…       — Это чьих-то рук дело? — почти беззвучно договорил Антон.       На лице напротив был написан ответ. Антон предпочел бы никогда не видеть Арсения таким.       — И что же, ничего нельзя сделать?       — Клин клином вышибают, — жестко ответил Арсений, — а содеянное человеком лишь человек исправить и может. Не найдется в деревне ни одного смельчака, вот и сгинут все по вине своей трусости, — злость в голосе кипела и шипела, но Антон слышал лишь глубокую обиду под маской ярости.       — Иди сюда, — Антон притянул Арсения к себе, и тот в мгновение ока смягчился, вздрогнув в крепких объятиях. Подбородок удобно устроился на темной вихрастой макушке. — Найдется смельчак. Я пойду.       — Рехнулся?! — воскликнул Арсений, вырываясь. Ноздри его раздувались в возмущении, в глазах пылало волнение и праведный гнев. — Не пущу! Пусть хоть вся деревня перемрет, не пущу!       — Арсений, ну кто, если не я? — вопреки уверенным словам, сердце жгло страхом.       — Чем тот же Станислав не герой?! Все равно больше всех смуту разводит, да на меня клевещет, его не жаль.       — Разве смекалки, разума хватит у него, чтоб с этим кромешным ужасом побраниться и деревню спасти?       — Дело молвишь, — фыркнул Арсений. На его губах нежным бутоном расцвела улыбка, но вмиг скрылась: — Но тобой рисковать я не желаю. Вдруг ты не вернешься, сгинешь там насовсем, погибнешь в муках… меня одного в Яви оставишь?       — Не оставлю, клянусь. Не отдамся Нави, зная, что ты меня ждешь. Не посмеет смерть разлучить нас.       Щеки Арсения влажные, его собственные, наверное, тоже. Сердце зашлось в скором беге, грозило выпрыгнуть наружу, пока Антон закреплял обещание поцелуем. Сильным, оставляющим на губах след вечной принадлежности друг другу.       — Тогда я пойду с тобой. Всяко лучше, чем расставаться, да и без меня и моего колдовства никого в жизнь не одолеешь, — Арсений прервал все возможные возражения и, чтобы наверняка, поцеловал снова.

***

      В деревне новость приняли с подозрением: хоть и хотели, чтоб туман перестал угрозой быть, затеям Арсения не доверяли, Антона отговаривали, усовещивая, чтоб тот о матери подумал, да о себе. Громче всех кричал, конечно, Станислав, требуя вместо того Арсения умертвить. Это уже терпеть не было мочи, но прежде чем Антон решился того ударить, Олеся поставила крикуна на место.       Антон хотел уж ей в ноги за это кланяться, но Арсений бы этого порыва не оценил, так что поблагодарил лишь на словах.       Матушка, заслышав, что сын ее единственный сотворить собирался, зашлась в рыданиях. В груди что-то разрывалось на части, трещало, как бревна в огне, когда Антон поглаживал маленькие сморщенные ладони, утешая. Заботу о матери он поручил Журавелю — самому крепкому молодцу в деревне, которому и за семерых работать — в ус не дуть. Мужиков не хватало, и на том да на женщинах держалось все хозяйство в эти бедовые времена.       Ночь накануне Антон проводил у Арсения. Тот готовил чудодейственные отвары, зачаровывал обереги, которыми обвешивал плащи и вязал на шею себе и Антону.       — Этот морок отводит, чтобы не мерещилось всякое, этот — силушки придает, чтоб и шлось полегче, и если бороться с кем-либо придется… — голос Арсения сорвался, но он в миг собрался. — Этот — здоровьюшко укрепляет, чтоб ни одна хворь не взяла, этот…       Арсений продолжал, любовно оглаживая плечи и грудь Антона каждый раз, вешая новый оберег. Сострадательная тишина нарушалась лишь трескучим шепотом печи, и в груди тянуло от важности и тяжести ноши, лежавшей на плечах. Но больнее всего было замечать затаенную обреченность и страх в Арсеньевых глазах. Внутри Антона все пропало окончательно, когда чужой голос вновь сорвался, — он прижал Арсения к своей груди, сжал руки на крепкой спине, затерялся носом в чужих волосах.       Страх смерти, того, что не выйдет, ворочался под сердцем ежом с ледяными иглами. Говорить что-то было излишне. Момент, который они делили на двоих, не требовал слов: нагие перед друг другом души сплетались воедино сами собой, будто то было чьим-то провидением.       Так, сжимая друг друга в объятиях, что было не разорвать даже дуновению Перуна, они простояли долго, не ведя счет времени.       — Пора, — глухо промолвил Арсений, когда восток окрасился первым цветом.       Нечего было губить животину, поэтому шли они пешком, не взяв в путь даже самую дохлую кобылу. Надо признать, проходить через бурелом в кромешном тумане так было сподручней.       Лес встретил Антона с мечом наперевес и Арсения со своей колдовской котомкой, подозрительно прищурившись. Каждый шаг, хруст, шорох отдавался эхом, путая сознание — время отслеживать здесь было невозможным, но в один момент Антону показалось, что они не двигаются с места. Или ходят по кругу. Сколько они так бродили, крепко взявшись за руки, никто не знал: все смешалось в раздражающее ощущение бесконечности, редкими всполохами в которой звучали ветки под ногами и далекие нечеловеческие завывания, посылающие ледяную дрожь по телу. Стоило их услышать, рука сама тянулась к связи оберегов на груди, цепляясь за нее, как за соломинку.       Когда идти стало невмоготу, а ноги загудели медным звоном, было решено остановиться на ночлег.       — Нас точно никто не умертвит, пока спать будем? — боязно спрашивал Антон.       Арсений покачал головой:       — Поставим шалаш, я заворожу его, чтоб всякая нечисть близко не подходила, костер зажжем… — он отвел взгляд от пытливого Антонова, будто хотел что-то утаить. — Не могу поклясться, что нас совсем никто не тронет, но такая защита лучше, чем вообще без нее.       Первую ночь они провели, отдыхая по очереди. Под утро — утром ли оно было? — сон совсем перестал идти. Антон не выдержал одиночества, присел у Арсения под боком, да увел того в шалаш. Сразу стало лучше.       Бесчестное количество дней и ночей — а может, ночей и дней — они брели по лесу. Глаза привыкли к туману и уже могли различать узор коры деревьев, листья и коряги вдали; крики русалок, хриплый недобрый смех лешего, возгласы забавляющихся аук уже не наводили жути. Лес пугал непрошеных гостей, но гости уже не боялись. Место тонких копий ужаса заполнило спокойствие и решимость, произрастающая из самых недр. Понимание, что туман их не выпустит, пришло как-то само, но даже если бы они нашли дорогу к дому, не вернулись бы — дав слово об избавлении от беды, нельзя его нарушить.       Так и проходили дни. Они превращались в недели, которые Антон методично покрывал отметками на ветке, которую использовал вместо посоха. В момент, когда место кончилось, впереди забрезжил свет.       — Это не сон, не морок? — с затаенной в голосе надеждой спросил Антон.       Арсений покачал головой:       — Кажется, мы правда вышли. Туман отпустил нас.       Он повернул голову, и Антон увидел блеск влаги в любимых светлых глазах.       До горизонта, сколько хватало взора, простиралось поле, переливающееся в нежных лучах восхода россыпью красок — это Полуденница будила бутоны цветов материнскими поцелуями. Узкая тропка змейкой вилась в высокой траве, уводя их все дальше от дремучего леса, зараженного туманом. Белесые нити еще стелились по земле, цепляясь за ноги, неспешно провожая путников вдаль.       Радость от того, что все, наконец, закончилось, дурманила голову. Не думая, Антон срывал ягоды из-под ног, плел венки из васильков, украшая ими потом макушку Арсения. Тот смеялся солнечными зайчиками, кружился, уводя в танец Антона, убегал далеко-далеко вперед, чтобы после врезаться в Антона всем телом и — главное — поцелуем.       — Здесь нам никто не помешает, — шептал тот заполошно, пока Антон заправлял непослушные прядки за уши, — здесь никто не запретит нам любить, никто не осудит, никто не будет закидывать камнями избу от внутренней злобы.       Антон целовал Арсения: кусаче, тянуче, игриво, мелко и очень глубоко, наклонив над землей.       Арсений предлагал остаться в этом поле навсегда.       — Я так этого хочу, но мы дали обещание. Надо хотя бы попытаться найти виновника, что отравил лес и кошмарит деревню. Матушке хоть так помочь, — сказал Антон уже тише.       — А если мы не вернемся?       — Мы проведем последние мгновения вместе. Можем взяться за руки, чтобы попасть в Навь вдвоем — и никогда больше не будем разлучаться.       Арсений светился какой-то тихой печалью, но все равно прижался ближе, перебирая обереги на Антоновой груди.       — Клянусь, — добавил Антон твердо. В душе ничто не поднималось против.       Правдиво говорят, что никаким божествам на слово верить нельзя: забывшись тихим смехом Полуденницы и мягкими прикосновениями ее рук, ни Арсений, ни, того боле, Антон не заметили, как солнце морило теплом все сильнее, тропинка совсем исчезла, а вместо колокольчиков и ромашек вокруг возникли колючие заросли чертополоха. И не приляжешь ведь, и обратно не повернешь.       Совсем отчаявшись, Арсений попробовал колдовскую силу свою применить, с чарами Полуденницы побороться. Но та вдруг появилась из ниоткуда, словно сотканная златыми лучами, и нахмурилась грозно:       — Зря ты, колдун, дар свой редкий на непосильное тратишь. Бередишь только поле мое, за косу дергаешь, а еще помощи ждешь?       — Неужто путникам помогать собралась? — подозрительно сощурился Арсений. — Лукавишь, не в твоих это правилах.       — Может, и лукавлю, — пожала плечами девица, — да вот только без меня вам не выбраться отсюда, век будете по полю скитаться.       Еще несколько часов назад такое предложение от Арсения звучало невообразимой мечтой. Сейчас по спине Антона прошелся тихий холодок. Он поджал губы.       — Чары свои на нас наложила, заморочила голову, в дебри завела… Чего надобно тебе от нас?       — Смерти, небось, хочешь? — вызывающе прошипел Арсений.       В ответ Полуденница расхохоталась — то ли птичьим щебетом, то ли громом надвигающейся грозы в поле.       — Не нужны мне ваши души, на что бы? Колдовская испорчена безвозвратно, а в твоей, — она посмотрела на Антона, — слишком много пятен, им вот оставленных. — На этих словах щеки резко обожгло румянцем. — Да и негоже мне обычаи нарушать: невесть кого вместо уставших работничков утаскивать. Но и просто так пройти позволить не могу: отдайте побрякушки, что на шею повязаны — тогда пропущу.       Хитрый оскал Полуденницы прожигал насквозь. Обереги отдавать было нельзя: кто знал, что их ожидало дальше? Но и сгинуть в бескрайнем поле, затерявшись здесь навсегда, совсем не прельщало.       — Проси чего хочешь, но не оберегов. Не выживем мы без них ни дня, да затея наша боком обернется: зря погибнем только, деревню не выручим, — что предложить в замен, Антон, по правде, не знал.       — Так вы в логово Аспидово направляетесь? Думаете, победить его сможете? Антон с Арсением переглянулись. Змий, под землей обитавший, сам по себе не просыпался, только по чьему-то велению. Но вот стряхнув с себя вековой сон, он превращался в почти непобедимое существо, над которым даже слово разбудившего его человека не имело власти.       — Так и знайте, силой да мороком, — Полуденница кивнула на меч на поясе и котомку со снадобьями, — Аспида обратно в пещеру не загнать, не усыпить. Насытить его нужно, только пожирает он много, вот и вся загвоздка.       Что-то ухнуло вниз с высоты всего Антонова роста. Так вот чьими чарами туман был — дыханием змеиным. Покойники тоже неспроста пропадали: утоляли голод звериный, бесконечный. Последний вопрос оставался, кому бы это на руку было, Аспида будить и всю деревню опустошать? Хотя, не мудрено, если этот отчаянный, не разумеющий ничего, уже Змием был сожран…       — А обереги наши зачем тебе? — уже без гнева в голосе спросил Арсений.       — Чтоб лишних бед не наворотили, да живность и нечисть мелкую не шугали. Сил моих больше нет ожоги от соприкосновения с колдовскими чарами врачевать.       Пробурчав что-то раздраженное и мрачное себе под нос, Арсений снял с шеи шнурки и связкой отдал их Полуденнице. Антон последовал его примеру. Сразу стало как-то… голо. Уязвимо. Антон поежился от призрачного ощущения опасности и поймал насмешливый взгляд девы, что в мгновение ока растворилась в воздухе.       Поле ушло за ней.       В мгновение ока они с Арсением, сцепившись ладонями от неожиданности, оказались на голом каменной земле. Впереди и позади расстилалась такая темнота, которой даже ночью не видать, неочевидные силуэты костлявых деревьев тянули к ним свои пальцы.       — Это… как это?.. — выдохнул Антон. Мокрые пальцы заскользили по Арсеньевым, но тот перехватил его руку крепче.       — Мы лишились защиты от ворожбы чужой, вот Полуденница и отправила нас восвояси.       — Она и такое умеет?       Арсений в ответ промолчал, просто многозначительно повел бровью. Оторопь ознобом пробежалась по спине.       После солнечного и душистого поля вновь возвращаться в ледяную мглу было до отчаяния нежеланно. Аспидово царство, дом родной для нечисти всей, преддверие Нави, — а Антон был убежден, что это было именно оно — никого за свои пределы не выпускало. Не для него люди созданы были, лишь после смерти здесь могли бродить неупокоенные души. Наверняка такие, как Дара, как полдеревни, как его сестра с отцом… Антон гулко сглотнул: видеть тех в таком обличье не хотелось.       — Пойдем, — глухой, будто из самых недр, голос Арсения сотряс тишину вокруг.       И они направились вглубь тьмы. Казалось, она была живой: крупными волнами та расступалась, всматривалась в них кровожадно, не смыкая бездонных глаз, раздвигала ветви деревьев, образуя проход, из которого никуда нельзя было деться. Она дышала. Глубоко, тихо, выверенно. Целью было не спугнуть прибывших гостей, а лишь проследить — ведь в царстве Аспидовом все служило ему глазами.       Сжимая рукоятку меча одной рукой, а другой — ладонь Арсения, Антон шептал про себя молитвенные просьбы всем богам, которых знал. Призрачная надежда, что он однажды еще увидит матушку, пропустит меж пальцев мягкую овчину, услышит аромат свежеиспеченного хлеба, парного молока и теплого сена, таяла на глазах — растворяясь в ночи. Грудь ныла изнутри, к горлу подкатывал неприятный ком, но Антон его сглатывал. Волнение и страх не играли на руку. Наоборот, Змий использовал их против него самого, насылая то видения о погибших, то усиливая давящий гул тишины, то играл причудливыми тенями деревьев, создавая теневых чудовищ.       И только Арсений оставался спокойным. Оставался по-настоящему существующим — не плодом воображения. Оставался живым в обители смерти.       Вцепившись в него, как в самое ценное, что не было лукавством, Антон не сразу обратил внимание на подернувшийся белесым пейзаж. Туман. Их шанс добраться до Змия.       — Что мы будем делать, когда отыщем его?       — Бороться, — пожал плечами Арсений, — за деревню, за матушку твою, за нас с тобой. Ты же ради этого шел.       — А ты? Какое тебе дело до матушки моей, до всей деревни?       — Никакого. Но ты пошел — а значит, я иду за тобой. — Их взгляды встретились: Антонов пытливый и глубокий — Арсения, — в котором отражалось слишком много всего. Антон не смог разобрать. А потом Арсений вдруг улыбнулся: — Знаешь же, не могу без тебя.       Сердце пропустило удар и в следующий миг стучало, как заведенное.       — Знаю. Я тоже.       Любоваться светящимся Арсением хотелось вечность, но тот довольно скоро и деловито прервал это занятие:       — У Аспида, как и у любой змеи, есть слабые места. Он имеет глаз соколиный, резвость лани, да удал, словно добрый молодец, — но при этом страшно глух и не зрит ничего позади себя. А на брюхе у него пятно родимое, Марой оставленное, — смерть его там скрывается.       — Значит, солгала Полуденница, что победить его нельзя?       — Ну, — задумчиво протянул Арсений, а Антон совсем перестал что-либо понимать, — верить этой хитрой лисе на слово опрометчиво, а в книгах моих ведьминской кровью все же не сказки писаны… Думаю, полагаться на них можно.       — Что же, тогда мой долг в том, чтобы поразить Аспида мечом в его слабое место, — слова неотесанными камнями стукались о зубы, с трудом выпадали изо рта. Осознание, что все это не дурацкая выдумка, накатывало волнами, тяжелой кольчугой стягивало плечи, затрудняя дыхание. Антон понял, что нахмурился, только когда приблизившийся Арсений разгладил морщину на лбу большими пальцами, а после поцеловал в самый центр, так, как обычно благословляют.       Отстранился он с таким светлым и нежным выражением на лице, которое Антон еще ни разу не видел, но уже знал, что оно предназначалось лишь ему. Напоследок огладив ладонями Антоновы щеки, заправив выбившиеся кудри за уши, Арсений промурлыкал шепотом:       — Я сделаю все, чтобы облегчить твою судьбу. Даже то, что чудится невозможным. Обещаю.       Не верилось, что этот удивительный человек выбрал из всех именно его. Величайшее счастье в том, что Антон мог стоять так близко, словно они два дерева, растущие из одного корня, целовать Арсеньевы губы, прикусывая их по очереди, проводить ладонями по чужой спине, пояснице, переходя ниже и ниже — добиваясь несдержанного приглушенного стона. Мог бережно касаться в самом сокровенном месте, где горячо, потно, возбужденно. Мог сцеловывать румянец на щеках и говорящий о нужде скулеж, отвечая таким же. Мог доводить до дрожи их обоих понятными движениями, чтобы в ладони становилось мокрее, а Арсений обессиленно падал на его плечо, глядя сквозь дымку довольства.       Антон был безмерно счастлив, что мог Арсения любить.

***

      Чешуйчатые кольца распластались по полу пещеры — завораживающе и до оцепенения жутко. Они вздымались и опускались, дыша, мышцы перекатывались под этой пластинчатой броней, наводя на мысли, что им ничего не будет стоить человека сжать и переломить, словно тонкую веточку. Ладно еще он, вооруженный, но от волнения за Арсения по все тело дергала судорога. Рукоять меча приходилось держать крепче.       Ждать было невыносимо.       Момент, когда бесконечное Аспидово тело пришло в движение, сначала показался игрой воображения. Но нет: шорох чешуи нарастал, а скользкие змеиные кольца начали разворачиваться, становясь еще мощнее, еще длиннее.       Антон сглотнул. Сейчас он отчетливо понял, что не справится. Почему именно он оказался здесь с мечом наперевес, а хотя бы не тот же Журавель? Тот сильнее телом и духом — настоящий богатырь из былин!       Он, а не Антон.       «Ты здесь потому, что никто другой не вызвался. И Журавель в том числе. У тебя сердце горячее — и в этом твоя сила, а не в мощи телесной», — звучало голосом Арсения в голове. Возможно, тот вправду воспользовался умениями своими, чтобы с Антоном на расстоянии разговаривать, тут уж не разберешь. Избавлению от страха эти слова не поспособствовали. Наверное, ничто в такой миг не могло вселить уверенность в сердце, и решение делать первый шаг навстречу к опасности приходилось принимать самому. Но ноги не слушались — а Змий, тем временем, полз навстречу приманке.       Навстречу Арсению и его мороку.       Антона охватила злость на самого себя: Арсению там грозит опасность, какую никто еще не переживал, а он тут пытается заячью трусость перебороть! Если Арсений по его дурости пострадает, Антон сам себя мечом проткнет!       С такими мыслями он вышел из укрытия и направился осторожным шагом к Аспиду. Нельзя было идти быстро и резко: морок мороком, но любое движение могло разрушить колдовство и выдать Антона. В таком случае, ему останется быть не съеденным не больше нескольких секунд. Блеск чешуи освещал разбросанные по полу кости, влажные следы оставались там, чего касался Змий, и разобрать что-либо было трудно. Медленно Антон следовал за Аспидом, пока, наконец, не разглядел его хвост. Осталось лишь понять, где находится уязвимое местечко — всего-то…       Впереди уже забрезжил свет, и нужно было торопиться, пока Антон был укутан тьмой. И вот ему уже показалось, как мелькнуло что-то красно-бурое, цвета запекшейся крови, и он уже занес меч, чтоб побыстрее с напастью расквитаться, как послышался душераздирающий крик.       Звучал он голосом Арсения.       В полном беспамятстве Антон ринулся к тому на помощь. В следующий миг он осознал себя, заслоняющим Арсения мечом от смертельно синего пламени. Уродливая пасть с чудовищно огромными клыками издала рев, от которого по коже прошелся мороз. Янтарные глаза с узким зрачком встретились с его. Не моргнув глазом, Змий мог бы Антона сожрать, но тот уже принял решение, ежели так случится, будет резать чудище изнутри — лишь бы оно не тронуло Арсения.       Что здесь произошло, он так и не выяснил, но это потом. Все потом. Сейчас было первостепенно иное.       Ярость зажгла кровь в жилах, меч стал словно легче в несколько раз, и Антон, недолго думая, вонзил его в губу Змию. Тот взревел, исторгая пламя куда-то ввысь, и вскинул голову, подняв Антона за собой.       — Беги! — получилось ли докричаться до Арсения, он не знал, но очень надеялся, что да.       Голова чудовища под ним дернулась, и он, намертво вцепившись в меч, вместе с ним покатился вниз по скользкой чешуе. Изворачиваясь, Аспид пытался до него достать, зажать в кольцо, но пока чудом удавалось сбежать. Неужто при рождении его птица Сирин поцеловала? Антон не сильно в это верил.       И верно.       Удар оземь раскатисто отдался во всем теле, в голове разлилось марево боли. Где-то прозвучал звон металла — это был голос меча. Дыхание давалось с трудом. На грудь словно возложили булыжник, и тот не спешил скатываться даже тогда, когда Антон, оперевшись о локти, из последних сил пополз в сторону. Пространство представало перед глазами смазанным пятном, острый камень пещеры драл кожу — внезапно все осветило голубым. Жар пламени догнал Антона через пару мгновений. Последней мыслью пронеслось, что Арсений остался совсем один.       В это же миг за Антоном обрушился свод.       Аспида внезапный камнепад не перерубил, но затруднил возможность двигаться — тот яростно рычал и выдыхал пламя за стеной. Можно было выдохнуть на малое время. Поджав под себя ноги, Антон огляделся: осколки пещеры отрезали их с Арсением друг от друга, оставив между ними ворочающегося Змия — и меч. Спотыкаясь, Антон поднялся и добежал до меча, прижав к груди, чтобы больше ни за что не отпустить.       Сердце стучало как бешеное. Надо было заканчивать с этим скорее.       В два шага подойдя к хвосту Аспида, Антон взялся за чешуйчатое тело — вязкая слизь не позволяла плотно ухватиться, но он сел сверху, сжал ноги намертво и принялся высматривать чужую смерть. Только завидев заветное красное пятно, он с силой вонзил меч.       И… все закончилось.              Арсений, ведомым только ему образом перебравшийся через завал, нашел его, ошалевшего и тупо глядящего вперед.       — Антон, сокол мой, Антон! — родные ладони на щеках отрезвляли. Мутным взглядом Антон нашел мокрые глаза Арсения, исцарапанное грязное лицо и счастливую улыбку. Захотелось улыбнуться тоже. — Получилось, слышишь? Нет больше напасти этой страшной, деревня жива будет!       — Ты же этого не хотел, — фыркнул Антон.       — Дурак. Главное, что с тобой все хорошо.       Не выдержав, Арсений притянул его в объятия, что кости затрещали. Против такой гибели Антон не имел ничего.

***

      После победы над Аспидом туман перестал донимать деревню. Над ней впервые за несколько месяцев взошло солнце, не встретив на пути своих лучей никаких преград. И несмотря на то, что Антона по возвращении чествовали, как героев, к Арсению доверия не прибавилось. Лишь Олеся, казалось, была тому благодарна.       — Проси, что душе угодно. Хочешь, сделаю так, чтоб в немилости у народа больше не быть? Власти, славы, может, желаешь? — спрашивала она Арсения.       Но тот мотал головой, отвечая, что самое главное у него уже есть. И сжимал Антонову ладонь — от этого жеста внутри все трепетало и грозило разорваться от необъятной любви.       Решение уйти принесло ветром Стрибожьим, и воспринялось оно с легкостью. Напоследок поцеловав матушку и наказав Журавелю присматривать за нею, Антон собрал котомку и отправился с Арсением восвояси. Мир посмотреть, себя показать, дом новый найти, где их обоих принимать будут, как родных…       Счастья только искать не надо было: они с Арсением любили — и этого было более чем достаточно.