Инициация

День проведения церемонии оказывается поразительно теплым для весны. Солнце палит с безоблачного неба так, будто собирается сжечь всех собравшихся на площади в поместье клана Годжо, и гости в тяжелых многослойных одеждах потеют и изо всех сил делают вид, что им не жарко: среди великих кланов демонстрировать слабость и своим не принято, а уж перед посторонними и вовсе позорно. Самому Сатору жара не мешает, Бесконечность не пропускает и солнечные лучи, если настроить, как следует. Вид чужого тщательно скрываемого неудобства немного развлекает, но в остальном до сих пор собственная церемония инициации вызывает у него только скуку и презрение к присутствующим. Подобных собраний и праздников он видел так много, что давно перестал считать, все равно каждое из них мало отличается от предыдущих. Будь его воля, давно бы перестал на них ходить, но как раз в этом его пожеланиями никто не интересуется, так что приходится относиться к ним как к той ерунде, которую проще сделать, чем спорить. Великие кланы держатся на собственной древней истории, традициях и силе. В первую очередь — на силе. Столько людей, сколько собралось здесь сегодня, Сатору не встречал еще ни на одном собрании. Всем интересно посмотреть на него, и старейшины клана собираются показать его в лучшем виде, целое шоу устроили. Никто из его клана раньше не покидал дома для обучения магии: в этом нет смысла, старые семьи хранят достаточно знаний и начинают заниматься с унаследовавшими технику детьми с раннего возраста. Никому другому бы и не позволили, но Сатору — особенный, ему можно почти все. Одним из немногих условий его поступления в Токио они называют идеально прошедший обряд инициации и произведенное верное впечатление. Раз уж его считают оружием и главной ценностью клана Годжо, ни у кого не должно возникнуть ни малейшего сомнения, что в будущем он возглавит клан. Сатору не возражает: сегодняшняя церемония — не такая уж большая плата за право хоть что-то в жизни сделать так, как хочется ему самому. Директор Киотского магического колледжа, старик Гакугандзи, сидит на возвышении под навесом рядом с главами трех кланов с таким кислым видом, будто считает решение Сатору поступить в Токио желанием досадить лично ему. Не то чтобы он совсем неправ, но главным все равно остается то, что Токийский колледж находился гораздо дальше от поместья. Ему нет нужды подтверждать свои способности и умения, все и так очевидно с самого его рождения. Но это представление для других кланов, очередная демонстрация силы, поэтому оно должно быть зрелищным. Обычно на арену для сражения с проклятием соответствующего уровня выходят в тренировочной форме и только после переодеваются в церемониальные одежды. Для Сатору это не имеет смысла: он не собирается ни позволять коснуться себя, ни тянуть время. Сопровождающая его процессия из членов клана остается за пределами поля. Сатору шагает на огороженную веревками с печатями арену, кланяется главам кланов — ровно настолько низко, как требует этикет, не более того, — и поворачивается к подготовленному для него проклятию первого уровня: сплошные когти, зубы и шерсть, наверняка выбирали покрупнее и поэффектнее. Сатору знает, что в клане хотели подогнать ему особый уровень, но старик Гакугандзи отказал им в этом, считая, что для подобной церемонии и первый уровень — перебор. Вероятно, он судил по своим беспомощным ученикам, Сатору бы легко справился и с особым уровнем. Ему не требуется время на подготовку или оружие. Освобожденное проклятие кидается к нему, но застывает, так и не достигнув цели. На миг кажется, что в круглых желтых глазах твари мелькает страх, а потом ее ломает и сминает сила прямой техники, активированной Сатору. Красный смотрелся бы круче, но он пока получается далеко не всегда — чаще не получается, на самом деле. Учитель настаивал, чтобы он использовал только проверенные приемы, и с этим Сатору тоже согласился, собираясь наверстать упущенное потом, когда уедет в Токио. Кровь проклятия похожа на черную смолу, она разлетается крупными брызгами во все стороны, стекает по барьеру вокруг арены и границам кокона Бесконечности вокруг Сатору. Все-таки хорошо, что он использовал синий, вышло достаточно впечатляюще, а тем, кто пришел сюда поглазеть на него, хватит и этого. Толпа зрителей замирает, но еще раньше, чем уничтоженное проклятие полностью исчезает, разражается аплодисментами и одобрительным гулом. Сатору замечает каждого: с легким удивлением приподнявшего брови Гакугандзи; равнодушного на вид, но на самом деле довольного его выступлением деда, успешно устранившего всех конкурентов и ставшего главой клана Годжо почти сразу после его рождения и удерживающего абсолютную власть до сих пор; мальчишку из клана Зенин — кажется, Наоя, Сатору видел его на прошлых собраниях, — который смотрит с восхищением и завистью, пусть и старается этого не показывать. Но в большей части собравшихся угадывается беспокойство и страх. Вообще, им стоило бы не бояться, а быть благодарными ему: он закончил с испытанием быстро, и теперь они смогут уйти с солнцепека на банкет. Сатору снова кланяется главам кланов и выходит с арены, ни на кого не оглядываясь, но все равно, как всегда, продолжая видеть и чувствовать их всех. До открытых ворот к семейному святилищу его провожают многие члены клана, но заходят с ним только мужчины, уже прошедшие обряд. С него снимают хаори с гербами и черные церемониальные одежды, оставляя только в белых нижних. Словно траур перед возрождением к взрослой жизни. Дальше с ним идет только дядя. Должен бы отец, но отец был принят в клан как муж матери, так что ему присутствовать в любом случае не позволено. Дядя — старший сын и мечтает занять место главы клана после смерти деда, но Сатору даже не сомневается, что ничего ему не светит: старый хрыч будет держаться за свою власть до последнего, а потом она перейдет к Сатору. Дядя наверняка тоже это понимает, но не будет пытаться ничего изменить, потому что он слабак. — Раздевайся, — говорит дядя, едва за ними закрывается дверь. Сейчас он действительно может приказывать — и Сатору придется подчиниться. Он снимает оставшееся, бросает неаккуратным комом на пол и отодвигает ногой — маленький знак неподчинения, не решающий ничего, тем более, что посторонних здесь нет и никто не увидит. Дядя хмурится, но так ничего и не говорит: Сатору в принципе редко делают замечания, старательно не обращают внимания на случайные и намеренные проступки, не наказывают, что бы он ни делал. Он бы куда больше удивился, начни дядя сейчас читать ему мораль. Но церемонии все равно никак не избежать, она будет проведена от начала до конца. Немного крови до ритуала, прядь волос после, а проклятая энергия и семя — во время. Сатору даже интересно, что берут в таком случае у женщин рода. Будь у него старшая сестра, наверное, спросил бы. А так и спрашивать бесполезно: он и о том, что представляет собой его собственный обряд, узнал только утром, до этого все держалось в тайне. В зале, где они находятся сейчас, нет окон и почти нет мебели, только стол чуть в стороне. Дядя отходит к нему и возвращается с белой нефритовой чашей и коротким ножом. Рука дяди замирает, так и не коснувшись его, и Сатору с раздражением понимает, что непроизвольно активировал Бесконечность, выдавая свое беспокойство. — Сними защиту, Сатору, — говорит дядя, будто не замечая его промаха, и он подчиняется: медленно деактивирует технику, только теперь чувствуя себя по-настоящему голым. Без Бесконечности воздух в святилище кажется холодным, тело сразу покрывается мурашками, сдержать которые никак не получается. Нож прижимается к запястью, такой острый, что разрезает кожу почти без боли. Кровь крупными каплями падает в чашу, они собираются в лужицы и скоро покрывают дно. Чаша совсем небольшая и наполняется быстро, даже слишком — с каждой каплей все ближе продолжение обряда, которого ему совсем не хочется. А потом дядя снова кладет ладонь на запястье, и его обратная техника сращивает порез так, что не остается и следа. Вероятно, что бы дядя о себе ни думал, выбрали его для проведения этой части церемонии не за старшинство и амбиции, а за технику — ничего выдающегося, серьезные раны он исцелить не сможет, только и возиться с царапинами вроде этой. Сколько Сатору себя помнит, все его случайные травмы сразу исцелялись проклятой энергией, даже если в этом не было никакой необходимости. У совершенного творения не должно быть не то что шрамов, но даже подживающих порезов или синяков, поэтому никто не будет ждать, пока они сойдут сами — так когда-то сказала бабушка, а клан хочет сделать из него совершенство. Как будто со шрамами он перестанет быть собой. Сатору замечает, что губы кривятся в злой ухмылке, и снова натягивает на лицо безразличное выражение, равнодушно смотрит, как у стола дядя переливает его кровь в сосуд, который, как и все прочее, будет навсегда сохранен в святилище. Запечатанный сосуд остается на столе, дядя берет на этот раз черную чашу и снова возвращается к нему. — Выпей. Чтобы зелье подействовало, как надо, чаша должна быть полной, но густой маслянистой жидкости в ней всего на треть: в клане слишком боятся того, что он может сотворить, если потеряет контроль над собой. Когда, назло родакам, он напился в тринадцать лет, это привело к таким разрушениям, что слуги до сих пор впадают в ужас, стоит только намекнуть на интерес к попойкам или более серьезным веществам. Алкоголь ему не понравился, та еще дрянь, но дразнить и видеть страх в глазах окружающих было весело. Возможно, если бы не тот случай, ему бы тоже дали полную чашу. Сатору никак не может решить, хотел бы он этого, или нет. Он берет чашу, выпивает залпом, и жидкость вязким холодным комом падает в желудок. На вкус она такая же тошнотворная, как на вид, и Сатору стискивает зубы, чтобы не вырвало. Дядя сам забирает чашу из его непослушных пальцев, снова уходит к столу. На этот раз он возится дольше, а Сатору прислушивается к тому, что меняется в его теле. Даже от такого небольшого количества беспокойство слегка утихает, по телу расходится жар и едва ощутимая дрожь. В бледно-голубой чаше, с которой возвращается дядя, находится краска. На этот раз ему удается сдержаться и не закрыться Бесконечностью, когда дядя макает в нее кисть и выводит на его груди иероглифы и защитные знаки. Кисть снова и снова касается тела, и кожа под ней горит, будто все эти символы въедаются в плоть, становятся его частью. Дядя негромко выпевает заклинания, и от них голова становится все тяжелее; его голос словно вводит в транс — недостаточно глубокий, но вполне приятный. Сатору не хочет думать, ему жарко и тесно в этой комнате, и в своем теле тоже тесно. Он не совсем понимает, что ему нужно, но чего-то совершенно точно не хватает. Древние заклинания обещают, что все это обязательно будет дальше, но даже в таком состоянии Сатору им не верит. Не стоит верить ничьим обещаниям, а тем более тем, для исполнения которых необходимо одурманивать сознание. В последнюю очередь дядя надавливает ему на поясницу, заставляя слегка наклониться, и между ягодиц проникают скользкие пальцы, растягивают и разминают, проталкивают масло глубже. Это слишком унизительно, и Сатору не может расслабиться, продолжает зажиматься, несмотря на то, что выпитое зелье бродит по телу, заставляя возбуждаться даже от твердых холодных пальцев в заднице. Неспособность взять под контроль свое тело тоже кажется ему оскорбительной, а потому злит. Дядя ничего не говорит, просто механически выполняет работу. Ему нет дела до того, что чувствует Сатору сейчас, и будет ли ему хорошо во время обряда. Просто дождется его после и, если понадобится, исправит последствия своей небрежности обратной техникой. — Теперь ты готов к единению с предками, — говорит он наконец, подводит его к следующей двери, за которую с ним не пойдет. Сатору бы подумал, что видит в нем сочувствие, если бы не знал наверняка, что тому все равно. Единение с предками, как же. В том, что это будет именно предок, Сатору не сомневается, но не из настолько далеких, как это пытаются изобразить для ритуала. Возможно, для других после выпитой дряни и произнесенных заклинаний все так и выглядит, но в случае Сатору это не сработает: ничто не сможет помешать шестым глазам все подмечать, никакого зелья не хватит, чтобы полностью подавить его разум. Его предупреждали, что для него обряд будет неприятнее, чем для большей части его сородичей. Но, в любом случае, не он первый. В том, что касается традиций, клан ни для кого не делает исключений. В последней комнате Сатору еще не был, но все равно знает, что увидит: поминальные таблички вдоль всех стен, ниша с запечатанными останками основателя клана, ставшего мстительным духом Сугавары-но Мичидзанэ, большой каменный алтарь в центре. И якобы предок, который должен будет провести обряд. Конечно, он не ошибается: закрытая маска и расшитые золотом одежды не могут скрыть от его глаз проклятую энергию одного из старейшин клана — самого ворчливого и раздражающего. И выбрали его наверняка как раз потому, что никто не будет жалеть, если что-то пойдет не так, и Сатору его убьет — случайно, под действием зелья, или умышленно. Кажется, старый хрен тоже это понимает: его страх похож на тот, что испытывало перед смертью уничтоженное на арене проклятие. Но если что-то пойдет не так, его не отпустят ни в какой колледж, так что «предку» ничего не грозит. Чужой страх кажется мерзким и липким, он настолько сильный, что в первый момент забивает все другие ощущения и приглушает то почти приятное унизительное возбуждение. Сатору привык, что его боятся, но сейчас это мешает, давит на слишком обострившиеся чувства. Происходящее все больше напоминает глупый спектакль, и Сатору почти не вслушивается в то, что говорит трусливый старейшина, пытается убедить себя, будто все это — что-то вроде очередного скучного собрания, которое просто надо перетерпеть. Подчиняясь приказу, он ложится на неожиданно теплый камень и надеется, что все закончится быстро. По углам от алтаря лежат вмурованные в пол цепи, крепкие достаточно, чтобы удержать кого угодно, но они предназначены для других ритуалов, гораздо более неприятных, кровавых и недобровольных. То, что произойдет сейчас, как считается, должно принести удовольствие и воплощению предка, и инициируемому. Какая глупость: им обоим не хочется этого с самого начала. Сатору удивлен, что у старого ворчуна вообще стоит, несмотря на страх. Но, скорее всего, он тоже принял что-нибудь, не полагаясь на случай. Сатору не собирается ничего делать, но от него, похоже, и не ждут: старейшина сам подхватывает его под колени, разводит ноги. Когда он придвигается ближе, хочется закрыться Бесконечностью от прикосновений и не подпускать к себе, но он сдерживает бессмысленное желание. Казавшийся небольшим на вид член распирает непривычно и неприятно, окончательно развеивает одурь, оставшуюся после зелья. Ему даже не больно, тело словно не может напрячься, кажется вялым и безвольным, но почувствовать что-то, кроме отвращения, все равно не выходит. Старейшина пытается казаться уверенным, но руки у него ощутимо дрожат, движения получаются неловкими и дергаными, его страх по-прежнему сложно не замечать. Камень под ними становится еще теплее, пульсирует, понемногу вытягивает проклятую энергию — похоже, в этом и есть смысл ритуала. Проклятой энергии у Сатору предостаточно, ее не жалко; терпения поменьше, но тоже хватит. Если не хватит, восполнит упрямством. Но, вздрагивая от тычков чужого члена в его тело, он никак не может перестать думать о том, какой был смысл растить его совершенным, чтобы теперь так осквернить. С роли мудрого предка старейшина сбивается только единожды, наконец не выдержав немигающего взгляда Сатору. — Закрой глаза, — требует он тем же тоном, каким говорил детям из клана не бегать и вести себя пристойно — не Сатору, конечно, ему он до сегодняшнего дня не смог бы ничего приказать, даже если бы он и в самом деле бегал с другими детьми. Сатору не отвечает и не собирается упрощать ему жизнь, смотрит все так же безразлично. Наконец не выдержав, старейшина сам кладет ладонь на его лицо, накрывая глаза. Но так ему, похоже, неудобно, и спустя несколько неловких рывков, он убирает руку и закрывает глаза сам. Сатору невольно фыркает, еле сдерживается, чтобы не рассмеяться. Теперь старейшина не только боится, но и злится — вроде как на него, но на самом деле на то, что сам он такой жалкий. Из-за этого он вбивается резче, грубо хватает пальцами за бедра, почти натягивая его на себя. Но чужая злость все равно лучше, чем страх. Возится старейшина долго, Сатору успевает подумать, что, наверное, все-таки не стоило его нервировать, может, тогда отделался бы скорее. Когда старик кончает в него, Сатору непроизвольно морщится, хоть и знал, что так и будет. Порадоваться тому, что все закончилось, ему не дают. — Тебе тоже придется пролить семя, — сообщает ему чуть охрипший голос, члена касается чужая рука. Теперь наступает очередь Сатору закрывать глаза и отворачиваться, чтобы не видеть над собой злорадствующей маски, вспоминать то немногое порно, что он успел посмотреть, представлять полюбившихся моделей и не думать, почему у них мозолистые руки старика, вся жизнь которого была связана с тренировками, оружием и изгнанием проклятий. Сатору уверен, что у него самого получилось бы лучше, по крайней мере, точно — привычнее. Но, видимо, и это не разрешено: вряд ли иначе старейшина захотел бы лишний раз его трогать. Он даже как будто старается, но Сатору уже сейчас понимает, что после этого ритуала думать о сексе — о любой близости с другим человеком — ему не захочется еще долго. И ни одно собрание и церемония не вызывали у него еще такой сильной неприязни к собственному клану. Сработали ли усилия старейшины, или остатки зелья, до сих пор бродившего по телу, но ему все-таки удается кончить: тяжело и мучительно, не испытывая никакого удовольствия. Поднявшись с алтаря, он не может заставить себя произнести традиционные слова благодарности «предку» за то, что сделал с ним. Еще одно небольшое отступление от правил, с которым им придется смириться. Его сперма, кровь и следы проклятой энергии останутся в клане — достаточно и этого. Он не чувствует себя взрослым, только грязным и усталым. Теперь остается выйти из этой комнаты — так же ровно, как вошел. Позволить вымыть себя и одеть, отрезать прядь волос. Придется показаться перед собравшимися, делая вид, будто ничего не случилось, что-то отвечать поздравляющим. И тогда уже завтра он сможет уехать в Токио. Остается совсем немного, цена за это почти уплачена.