Связанные

После возвращения спустя три месяца отсутствия Вэй Усянь изменился: стал серьезнее и мрачнее, в походке появилось что-то угрожающее. Возможно, дело было в черных одеждах и флейте, звучавшей завораживающе и резко, в том, какой силой он теперь пользовался. Цзян Чэн бы не удивился, если он и правда все это время пробыл на Могильных холмах. Вэй Усянь стал другим — и Цзян Чэна тянуло к нему со страшной силой. Возможно, и в нем самом что-то поменялось. До этого он никогда бы не подумал, что может захотеть делить ложе с мужчиной — тем более, с Вэй Усянем, — вбиваться в него жадно и торопливо или выгибаться под его напором на каждом постоялом дворе, если им удавалось остановиться на ночлег под крышей, дрочить на коротких стоянках, едва скрывшись от солдат и союзников за ближайшими кустами, целовать, вжиматься всем телом — и только тогда чувствовать себя по-настоящему целым и живым. Летние ночи в Юньмэне темные и душные, наполненные звуками от реки и шорохами леса. В такие ночи даже в тонких нижних одеждах жарко настолько, что не хочется лишний раз шевелиться. Цзян Чэн так и не перебрался в покои главы ордена — не может, пока не готов принять того, что родителей больше нет, и он уже занял место отца, — да и бывают они в Пристани Лотоса так редко и недолго, что нет особой разницы. В его комнате узкая кровать и слишком тонкие двери, их могут услышать слуги, проходящие от кухни к центральным павильонам. Но сейчас для Цзян Чэна ничего из этого не имеет значения: он берет Вэй Усяня сзади, наматывает на кулак длинные волосы и тянет, заставляя запрокинуть голову — и тот стонет, подается ему навстречу, требует, чтобы он не медлил, не останавливался. Цзян Чэн гладит влажную от пота спину Вэй Усяня и чувствует, как откуда-то из глубины поднимается нежность к нему и жадность, и ненасытное желание. Цзян Чэн точно помнит, что раньше он был горячим, как печка, в жару с ним рядом невозможно было находиться. А после возвращения все чаще холодный, дотронешься — и невольно вздрогнешь. Согревается только во время соития. — Ты как лягушка, знаешь? Становишься теплым, только если тебя сунуть за пазуху, — смеется Цзян Чэн, и Вэй Усянь сжимается вокруг него изо всех сил, сдавленно фыркает в скомканное одеяло, куда Цзян Чэн его уткнул. — Кто бы говорил. И что это ты там за пазуху совать собрался? Сплетаясь с ним руками и ногами, вжимаясь глубоко, до упора, Цзян Чэн и сам согревается, оттаивает душой. В нижнем даньтяне, там, где теперь не свое, а созданное саньжень Баошань, золотое ядро, пульсирует и ноет, жар от него растекается по меридианам. Цзян Чэну кажется, что он сгорит, если хотя бы ненадолго выпустит Вэй Усяня из объятий. Иногда он думает, не может ли дело быть именно в новом ядре. Но нигде в старых книгах не упоминается о таком, а спрашивать целителей он не собирается, не желая случайно раскрыть тайну. Но он и не чувствует себя больным из-за своей одержимости, даже наоборот. — Скажи, что больше никуда не уйдешь так надолго, — требует он, вбиваясь сильно и быстро, чувствуя, как подходит к краю. — Куда я от тебя денусь? — Вэй Усянь смеется дерганно и громко, стонет и комкает простыни сильными пальцами. — Все равно скажи! — Не уйду. Цзян Чэн проливает семя в Вэй Усяня, чувствуя восторг и счастье — как и всегда, сколько бы раз это ни происходило, — и даже потом не хочет выходить из горячей влажной плоти, сжимающей его так хорошо и приятно, боится утратить это ощущение единения. Конечно, ему все-таки приходится это сделать, и Вэй Усянь тут же изворачивается под ним, оказываясь лицом к лицу, обхватывает руками и ногами, не желая отпускать. В нем Цзян Чэн тоже видит одержимость, равную его собственной. А раз это взаимно, значит, наверняка — правильно. — Мы связаны, — говорит Вэй Усянь, и все существо Цзян Чэна отзывается, соглашаясь с ним. — Навсегда. Цзян Чэн прижимается к губам Вэй Усяня поцелуем, и тело поет от наполняющей их обоих энергии.