Разделяя одиночество на двоих

Годжо тяжело переживает смерть Гето, хуже, чем его преступление и уход из колледжа девять лет назад. Тогда он был непривычно молчаливым, думал и говорил о неожиданно серьезных вещах. Теперь он пытается делать вид, что у него все в порядке, и от этого никому не легче. Он так и не предъявляет тела, но ему все равно верят, настолько по нему заметно, что он и правда это сделал. Первые дни он избегает ее, и для Шоко это самое убедительное доказательство: будь Гето жив, Годжо пришел бы к ней первой. А так он проводит время с учениками, ходит на миссии и притворяется, что для него ничего не изменилось. Избегать ее не сложно, она почти все время в морге — достаточно просто сюда не заглядывать. А вот ей некуда деться, когда спустя почти две недели он приходит и садится на стул у стены. Он молчит и не отвлекает, но работа все равно сразу перестает спориться. Что она должна ему сказать? Что Гето сам выбрал свой путь, а Годжо должен был понимать, что когда-нибудь все именно так и закончится? Что ему стоило отдать труп ей? Она все-таки заканчивает вскрытие, приводит в порядок место, снимает перчатки и моет руки, чувствуя, как от привычных действий постепенно успокаивается. И только потом подходит к по-прежнему сидящему молча Годжо. — Можно? — спрашивает она, не уточняя, что именно. Теперь он почти никогда не отключает Бесконечность, а ей очень не хочется протянуть руки и наткнуться на пустоту вокруг него. Дождавшись кивка, она забирается пальцами в его волосы, поглаживает самыми кончиками кожу головы, перебирает густые пряди. Она всегда думала, что они жестче, но они оказываются мягкими, трогать их приятно. Под ее прикосновениями Годжо опускает плечи, кажется не таким напряженным. А потом наклоняет голову, упираясь лбом ей в живот, кладет тяжелые руки на талию. От его негромкого вздоха по спине проходят мурашки, собираются жарким комом внизу живота. Ей тоже нравился Гето, просто, похоже, она смирилась с его потерей гораздо раньше. Им обоим сейчас пусто и одиноко. Он замечает изменение ее настроения, кажется, едва она сама понимает, чего хочет: притягивает ближе, усаживая к себе на колени, поднимает голову. Губы у него сладкие, как она и думала, и целует он ласково и медленно, скорее отвечая на ее движения, чем проявляя инициативу. Шоко всегда подозревала, что он сможет хорошо угадывать чувства людей, разбираться в них, возможно, лучше, чем они сами — если будет прислушиваться к своему чутью и внимательно смотреть своими удивительными глазами. Но чаще всего он, конечно, этого не делает. В их объятиях нет страсти, хотя Шоко чувствует, что он тоже хочет ее. Возможно, виновато слишком долгое одиночество, простое желание тепла и близости. Они знакомы достаточно давно, чтобы довериться друг другу. Его ладони с нажимом проводят по пояснице, согревают через одежду. — Не здесь, — говорит она. — Пойдем. — Впервые вижу, чтобы ты не захотела что-то делать в морге, — наконец говорит он хоть что-то. Его голос звучит глуше, чем обычно, но, может, ей просто кажется. Она только пожимает плечами. Видимо, и у нее есть какие-то границы: она не против общаться в морге с знакомыми, курить, есть и спать — но не заниматься сексом с Годжо, который совсем недавно где-то похоронил Гето, так и не дав ей на него взглянуть. Идти совсем недалеко, она осталась жить на территории колледжа, просто перебралась в общежитие для сотрудников. — Вот это срач ты тут развела, — заявляет Годжо, едва оказавшись у нее, ухмыляется яркими после поцелуев губами, снова притворяясь более жизнерадостным, чем он есть на самом деле. Как будто она в это поверит. — Наверняка у тебя не лучше. Она помнит, на что была похожа его комната все то время, что они учились в колледже. — Не угадала. У меня раз в неделю убирает клининговая компания — очень полезные ребята, знаешь ли. — Ты уверен, что хочешь сейчас поговорить про клининг? Он негромко смеется, как ни странно — вполне искренне. — Совершенно точно нет. Они раздеваются, складывают вещи, будто делая что-то обыденное, почти скучное. И только потом сходятся возле кровати, изучая друг друга. У нее небольшая грудь, она полностью помещается в огромных ладонях Годжо. У него очень светлая кожа, широкие плечи и длинный ровный член, окруженный аккуратно подбритыми белыми волосами. Он и сам весь длинный и большой. Раздетым она не видела его с тех пор, как он освоил обратную технику, и необходимость в ее, пусть даже редкой, помощи отпала. Раны Гето она исцеляла дольше и чаще. Шоко кладет ладонь на живот Годжо, с удовольствием ощущая, как под ней сокращаются крепкие мышцы. Ей вдруг становится страшно от мысли, что когда-нибудь к ней в морг могут привезти и его труп, холодный и застывший. Наверное, хорошо, что он так и не отдал ей тело Гето. Шоко чувствует его взгляд через бинты, которые он так и не снял, но ей даже нравится, что Годжо смотрит на нее. Пусть между ними и нет большой любви, но ей все равно хочется, чтобы сейчас он думал о ней, а не вспоминал кого-то еще. Ей не нужны призраки еще и в постели. Все-таки он слишком высокий: целоваться стоя оказывается неудобно, лежа на кровати — гораздо лучше. Простыня в первый момент кажется холодной, а нависающий над ней Годжо — горячий. Из-за этого контраста и пока еще совсем легких прикосновений все ее тело зудит от нетерпения. Она проводит ногтями по его спине, от лопаток до поясницы, чуть усиливая нажим, и Годжо вздрагивает, крепче вжимается в нее твердым членом. — У тебя есть резинки? — спрашивает он, и она коротко мотает головой: — Можешь так. О том, что у нее никогда не будет детей, она знает давно, а Годжо вряд ли может ее чем-то заразить. Дело даже не в обратной технике: Шоко сомневается, что у него вообще кто-то был после Гето. Он целует ее шею и грудь, сдвигается ниже. Когда он подхватывает ее под колени и касается языком там, где давно уже жарко и влажно, она задумывается, а точно ли у него не было никого все это время, но надолго мысли в ее голове не задерживаются. Годжо вылизывает ее размашистыми жадными движениями, как раньше ел мороженое, и от этих воспоминаний смешно, а от ощущений — приятно и слегка щекотно. Шоко запрокидывает голову и стонет, когда язык настойчиво давит на клитор, показывая ему, как ей нравится, как хочется, чтобы он продолжал, пусть он, наверное, и так это знает. После первого оргазма она чувствует себя растерянной и оглушенной, — и продолжает хотеть его даже еще сильнее. Его губы теперь не сладкие: Шоко чувствует на них свой вкус, и это неожиданно заводит. Она дотягивается до его члена, гладит по всей длине, представляя, как будет хорошо ощутить его в себе. — Какая ты, оказывается, нетерпеливая, — усмехается Годжо возле ее уха, трогает языком шею. — И соленая. Вечно он тащит все в рот. Она все-таки смеется от щекотных прикосновений дыхания и волос, тоже несильно кусает его над ключицей, прежде чем направить в себя его член, расслабиться, чтобы впустить, когда он входит одним долгим движением. — Можно я сниму? — спрашивает она, проводя пальцем вдоль кромки повязки, а когда отвлекается и палец соскальзывает по его щеке ниже, он ловит его губами, глубоко вбирает в рот, но почти сразу отпускает. — Если хочешь. Он медленно движется в ней все время, пока она разматывает бинты, и это заставляет торопиться, путаясь в прочной ткани. Его взгляд всегда острый настолько, что его сложно выдерживать, но в этот раз, когда Годжо открывает глаза, она вздрагивает от внезапного восторга. Мышцы внутри судорожно сжимаются вокруг члена, и на лице Годжо появляется такое милое удивленное выражение, что она чувствует к нему почти болезненную нежность. Шоко снова забирается пальцами в его мягкие волосы, целует приоткрытые губы и все-таки обхватывает ногами его бедра, подаваясь навстречу, торопя: — Не осторожничай. Я же не сломаюсь. — Не уверен, — не соглашается Годжо. — Ты такая маленькая. Она пихает его кулаком в плечо, и он смеется, довольный своей выходкой. Несмотря на свои слова, теперь он входит в нее быстрее и резче, целует, глубоко проталкивая язык ей в рот, и все равно — сдерживается. Наверняка они с Гето были грубее друг с другом, думает она, и злится сама на себя: ну вот, все-таки впустила призрака в постель. Возможно, им стоило переспать еще когда Гето просто ушел. А то и раньше, втроем. Но они тогда были сильнейшими, и она даже не пыталась догонять — с самого начала понимала, насколько это бесполезно. Годжо оказывается хорошим любовником, лучше, чем она ожидала. Он не заслуживает того, чтобы с ним она думала о другом. Ей нравится ощущать его в себе и вокруг себя, цепляться за плечи, чувствовать, что они оба живые. Не сразу, но у нее получается. Она отвлекается на ощущения, звуки и запахи, все нарастающее удовольствие — и хочет, чтобы ему тоже было хорошо. Кончая, он зажмуривается, негромко стонет сквозь зубы, и, чувствуя приближение второго оргазма, она сжимается вокруг него, гладит влажную от пота спину, но достигает пика, только когда он снова открывает глаза и смотрит на нее. Ей и правда становится легче. Лежа рядом с ним на разворошенной постели, она какое-то время не думает ни о чем, кроме того, что, если сейчас дотянуться до сигарет и закурить, будет идеально. Но даже тянуться за ними ей лень. Годжо водит пальцем по ее телу, не выглядит ни преувеличенно веселым, ни печальным, просто задумчивым. Ей кажется, что ему тоже лучше, но убеждается она в этом только после того, как спустя еще десять минут — огромное время по меркам Годжо, — тот пытается мимоходом поговорить с ней о работе и своих учениках. Теперь все в самом деле становится на свои места. Шоко рада за него, но обсуждать дела в постели все равно не планирует: целует, заставляя ненадолго замолчать, и забирается верхом. Больше к этому разговору они не возвращаются. — Останешься? — спрашивает она гораздо позже, когда тело кажется тяжелым и расслабленным, и сил ни на что не остается. — Я дождусь, пока ты заснешь, — обещает Годжо. Он всегда куда-то спешит, берет столько миссий, сколько не способен выполнить ни один нормальный человек, а спит слишком мало — Шоко, в целом, и не ждет другого ответа. Но когда под утро она ненадолго выныривает из сна, он все еще рядом, и она, ни о чем не спрашивая, уютнее сворачивается в его объятиях.