Тайных встреч конец.

Все кончено: меж нами связи нет. В последний раз обняв твои колени, Произносил я горестные пени. Все кончено — я слышу твой ответ. Обманывать себя не стану вновь, Тебя тоской преследовать не буду, Прошедшее, быть может, позабуду — Не для меня сотворена любовь. Ты молода: душа твоя прекрасна, И многими любима будешь ты. – Пушкин.

***

Визит супруг Дмитриевых в Болдино затянулся от одного-двух дней до целой недели. Интересно, почему. Первое время их задержка на родине Пушкина была вполне обоснована. Идея замечательная – осмотреть окрестности, поговорить с местными без намерений записать их речь для газеты... После Татьяна настаивала на том, чтобы муж доделал статьи именно в Болдино. Этим самым, по её мнению, Алексею удастся в полной мере прочувствовать дух деревушки и подготовиться лучше некуда. А что потом? – Ну Лёш... Лёшенька... ещё денёчек, ну я прошу тебя. Алексей смотрит сначала в пол, потом в окно, и обратно на Таню. Вздыхает. – Ладно. Правда, и мне завтра следовало бы отъехать к Диме, обсудить дела касающиеся музея... Но после точно уезжаем. Ты и вещи лучше вечером собери, чтобы не торопиться и не забыть чего-нибудь... И на этом обсуждение закончилось.

***

У Алексея было своё видение Пушкина. У Климова Анатолия тоже было своё, но другое. Однако, о Дантесе он предпочитал говорить более страстно, чем о Пушкине. Он предпочитал предполагать, поэтому Климова бесконечное "а если..." – было тем, что в нём привлекло Таню. Алексей любил думать о том какой была истина и не любил думать о том "а что было бы, если бы произошло именно так, а не вот так...". – Что случилось, то и случилось. – он говорил, и таким образом уворачивался от разговора. А Климов же любил делиться размышлениями. Сначала делился в малых компаниях, потом делился пару раз после бесцеремонных походов к супругам Дмитриевым (походы прекратились как только Анатолий проглядел в Лёше подозрительно суровый к нему настрой). А позже и вовсе с Татьяной наедине. Собирались они вдвоём подальше от цивилизации, где-нибудь у берёз откуда вполне хорошо была видна деревня. Климов обычно там и разгуливал в одиночку, всегда, даже если моросило или шёл страшный ливень. И если в одиночку ему и было холодно, даже в куртке, то с Таней ему было тепло, ему было хорошо. Она его слушала, порой, широко раскрыв рот, он говорил, смотрел на Татьяну, и гордился, вспоминая нежелание Алексея рассуждать, не используя заветное "а если...". И как-то странно быстро их дискуссии о дуэлях, Пушкине и Дантесе перестали существовать. Они просто испарились в пространстве и стали ненужными как для Анатолия, так и для Татьяны. Климов постепенно отдалялся от Великого Писателя, Дмитриева не возражала – хоть её и в каком-то роде соблазнял ход мыслей и его разговорный стиль, но двигаться дальше надо было. В более интересную сторону. И интересное в самом деле наступило. Они теперь не гуляли часами по тропинкам, не пинали ботинками попавшиеся под ноги камни, не поднимали с земли опавшие листья. Теперь они уходили всё дальше от деревни, искали среди деревьев самое большое и скрытое, и тогда вся окружающая со всех сторон лесная флора слышала их тихое бормотание. – Вы не можете остаться ещё на день? – спрашивал Климов, распахивая куртку и приглашая Таню согреться. – Не знаю... – она обнимала Анатолия который следом прикрывал ей спину курткой – Лёша, мягко говоря, злиться начал... Мол, зачем, зачем... – Пожалуйста, ещё день...

***

Алексей, как было положено, уехал в музей. Татьяна тогда только недавно оправилась от дневного сна – её разбудил не то поцелуй мужа, не то бой настенных часов, точно она не помнит. Накинув халат поверх тонкой ночной сорочки, она вышла к окну и осмотрела местность. Никого. Не заметила она также шагающего по дорожке вглубь деревни супруга, значит, ушёл он, возможно, не так давно. Таня ушла в ванную, умылась позже включила радио и окинула взглядом все те вещи которые ей в течении дня следовало бы собрать перед завтрашним отъездом. Но неплохо было бы сперва, конечно, повидаться с Климовым. Напоследок. Всякий раз когда Дмитриева думала об Анатолие, глаза её сами по себе падали на небольшой, отдалённо схожий с розой цветок, подаренный ей Климовым на их второй встрече (где также присутствовал Алексей). Теперь цветок бережно стоял в стакане с водой на подоконнике, и поэтому, долго не увядал. Таня улыбнулась. Чей-то кулак вдруг появился в окне и легонько постучал пару раз по стеклу. Дмитриева метнулась на место и увидела снаружи Климова, улыбающегося своей фирменной играюще-нежной улыбкой. В руках его был осенний букет – листья, ветки рябины, цветы. Сердце Татьяны забилось от восторга, она тут же открыла ставни и поставила локти на подоконник. – Гулял по Болдино и заметил как Алексей уезжает в город. Куда это он? – Климов вручил девушке букет, наблюдая за тем как она его принимает и с каким благоговением рассматривает. – К Дмитрию, директору музея... А вы проходите. И Анатолий зашёл в дом. Пара любовников встала друг напротив друга: – Таня... – он прикусил губу – Уже завтра? – Завтра... Климов долго смотрел на девушку. Пока не перевёл взгляд на тот самый цветок в стакане: – Вы сохранили цветок? А Таня кивнула, понурив голову. – Ну, ну... – Толя снова расстегнул куртку и распахнул её, такой жест для них двоих стал почти что обыденным. Таня этот жест приняла снова, утонув в тёплых объятиях – Ничего же страшного не происходит. С чего такая грусть? Прижатая лбом к груди Климова Таня покачала головой. Страшное происходило прямо сейчас – тайными свиданиями с Анатолием она пыталась компенсировать недостаток особых чувств и эмоций которых обычно не получала от Алексея. И вот, приходит конец свиданиям, а Дмитриева прибывает всё в той же самой тоске, руками хватаясь за последние минуты этих сладостных моментов. – Таня... – повторил Климов и посмотрел девушке в глаза. Та в ответ тоже подняла взгляд: – Ради бога, не появляйтесь в моей жизни больше никогда. Обещайте – она просила, сжимая в руках рубашку соблазнителя. – Ужасным решением было влиться в ваше общество... Без него я погибну... Это точно. Анатолий же всё понимал. Конечно. Ему изначально не следовало вообще появляться в жизни Дмитриевых. Но как тут устоять перед Татьяной, такой нежной и прекрасной как сорванный цветок на подоконнике... Но увы, и сорванные цветы вянут. И Климов приблизил своё лицо к Таниному. – Таня... – он снова шепчет, на этот раз влюблённо – Какое же красивое у вас имя... Танечка... Танюша... Тем самым он будто бы изводил Дмитриеву. Щёки её внезапно и очень не к стати залились густым румянцем. Таня цыкнула себе под нос и отвернулась, неконтролируемо улыбаясь: – Зачем, ну зачем вы всё это делаете. – Я влюблён, Таня. Как мальчишка, глупо и безобразно. Кроме вас не вижу и не слышу никого. – он прислонил свой лоб к её лбу – Никто нас не видит... Кого бояться? – Нас... нас самих надо бояться – Дмитриева вытянула голову к его ласкам. Глаза её медленно закрылись. Так они и простояли от силы пару минут в позорном молчании. Хотя бремя позора на себе, всё же, больше удерживала Дмитриева. Климов ей сочувствовал, но позора как такового не ощущал особо. Он в целом был лишён этого чувства. Сейчас у него на уме была Таня, Таня, и только Таня. И не важно было чья она женщина, замужняя, незамужняя, Лёшина или нет, сейчас Таня была только в его объятиях. В объятиях Климова Анатолия. – Я вас поцелую? Климов спросил. Если ранее возлюбленные позволяли укутывать друг друга в куртки и обниматься подолгу, то о поцелуях не могло идти и речи. – Меня? – Ну а кого же ещё? – В губы? – В губы. Вы не хотите? И Таня ничего не сказала. Целоваться, да в такой момент, когда неизвестно когда в дом может объявиться Алексей. Но столько ли её волновало само предложение Анатолия о поцелуе, сколько нежданное возвращение мужа? И именно нежданное возвращение. Не муж. А Тане хотелось целоваться. Она осмотрелась и глаза Дмитриевой остановились на двери в небольшую комнатку где обычно хранились книги, бумаги и прочая писательская дребедень. Климов последовал за её взглядом и, немного помолчав, поинтересовался: – Туда? Татьяна снова раскраснелась и спрятала лицо в плече Анатолия. И тот всё снова понял, и снова перестал как либо вмешиваться в эмоциональный шторм своей возлюбленной. И когда шторм стих, Дмитриева снова дала о себе знать своим тихим: – Пойдёмте... Пойдёмте... И уже не понятно было кто кого тогда утащил в комнату – делали они это вдвоём, целуясь и в то же время умудряясь как-то неуклюже и неторопясь шагать до двери. Руки Климова до мурашек приятно заползали под рукава халата в который была одета Таня, пальцами он щупал ей кожу локтей и оглаживал ими почти всю длину её рук. После и шалости прекратились и Анатолий уложил ладони на талию Тане которая уже с ума сходила с такого контакта. Настолько, что и её руки пришли в действие – начали расстёгивать Климову рубашку. Поцелуи их, конечно, не были жадными или вульгарными. Из уст в уста, потом, пара глотков воздуха, и снова губами к губам. Может и мимо – в подбородок или щёки (потому что не видели куда именно). Время от времени они приоткрывали глаза чтобы сквозь веки увидеть друг друга, но тут же закрывали, Таня от стеснения, Климов же, просто потому что целоваться с закрытыми глазами романтичнее. Однако и упускать таким образом возможность лицезреть миловидную и ярко-красную физиономию возлюбленной он считал ой каким преступлением, отчего "романтика закрытых глаз" отводилась на второй план, и веки Анатолия всё же приоткрывались чаще чем Танины. Пара дошла до комнаты. Климов ногой захлопнул дверь, а Дмитриева, следом за ним, уже слабой от ласок рукой, заперла комнату и нырнула с головой в последний раз в эту своеобразную и ни на что не похожую Климову любовь, крепко его обнимая и проигрывая в голове все-все дни с ним проведённые, как бы опять и опять перематывая кассету к началу. В это же время Анатолий успел зацеловать Таню уж где только можно было – губы, щёки, подбородок, даже глаза (или веки), коих он находил самыми привлекательными что было у Дмитриевой. Целовал он и её ладони которые то находились у него на щеках, то на спине, и снова на щеках. Целовал нежно, и везде, где позволяла душа скромной девицы, с увы, нескромными желаниями иных чувств, эмоций, и любви... И вскоре, если не весь дом, то та самая небольшая комнатка, как и лес, стала свидетелем, тихих, еле слышимых: "Я вас люблю... Я люблю вас... Таня... Толя..." Они оба охали, ахали, дышали, целовались, глотали воздух, и снова целовались... и снова... и ещё, ещё, ещё...

***

А через десять минут в дом вернулся Алексей.