Иней

Тишина в гостиной особняка была зыбкой, как лед на первом утреннем ручье. Она не была абсолютной – из дальних комнат доносились приглушенные голоса, скрип половиц, но эти звуки лишь подчеркивали всепоглощающее одиночество, в котором пребывала Лэйн. Воздух холоден и неподвижен, словно сама зима, проникнув сквозь стены векового поместья, застыла в ожидании. Единственным источником тепла был камин, где догорали последние поленья, отбрасывая на стены танцующие тени. Их багровый свет скользил по бледному, почти прозрачному лицу девушки, сидевшей на полу у самого очага. Лэйн похожа на изящную, хрупкую статуэтку, забытую кем-то в промозглой пустоте. Худощавая фигура съежилась, пытаясь сохранить остатки тепла, длинные рукава свитера натянуты на холодные пальцы, которые она бессознательно сжимала. Физическая слабость, следствие не до конца залеченных ран, была тяжелым свинцом в конечностях. Анна была уверена, что выпустила ее здоровой, но Лэйн врала о своём самочувствии. Полгода в стерильной лабораторной клетке, под пристальными взглядами и жужжанием аппаратов, были пыткой для ее духа. Она предпочла тайком носить с собой боль, чем сойти с ума в четырех стенах. Побег через ложь тактика её выживания. Перед ней, на грубом ковре, лежала Книга – цель жизни и источник бед. Кожаный переплет, испещренный таинственными письменами, манил и отталкивал одновременно. Она пришла сюда, в общую гостиную, в надежде найти сосредоточенность, которую теряла в комнате. Но воля была мгновенно парализована грузом воспоминаний. Взгляд, уставленный на угасающее пламя, был обращен внутрь себя, в недавнее прошлое, где она была своей. Где отряд, уже близкие ей люди, прошедшие через огонь и пепел апокалипсиса, принимали ее без тени презрения. Но все перечеркнула битва с Баалом. Теперь их взгляды, некогда теплые, стали колючим инеем, с ней почти не говорили, ее присутствие на общих собраниях вызывало тяжелое, виноватое молчание, перешептывания за спиной, в которых она слышала слова «убийца», «дьявол». И он… Дмитрий. Ее генерал. Ее мужчина. Мысли, непрошеные и болезненные, понеслись вереницей: его теплые руки на ее коже, низкий приятный голос, произносящий ее имя, ночи в тесной комнате, где она, как мотылек на огонь, тянулась к его теплу, целовала, обнимала, находя в его объятиях спасение от кошмаров внешнего мира. Теперь же Генерал смотрел сквозь нее. Изредка бросая сухие, официальные приказы, отгораживался от нее ледяной стеной. Желание броситься к нему, вцепиться в его форму, кричать, рыдать, требуя объяснений, было таким острым, что больно сжимало горло. Но внешне, конечно, Лэйн оставалась невозмутимой, тихой, молчаливой крепостью, за стенами которой бушевала буря. Скрип тяжелой входной двери прозвучал как выстрел, нарушив хрупкое спокойствие. В гостиную ворвалась струя леденящего зимнего воздуха, заставив пламя в камине отчаянно метнуться. Лэйн инстинктивно глубже ушла в свитер, даже не обернувшись. Ее сознание продолжало витать где-то далеко, в дождливых улицах Оксфорда или высоких небоскребах Нью-Йорка – в мире, что остался лишь в памяти. Топот сапог, уверенный и тяжелый, отдался в полых половицах. Потом покашливание, намеренное, чтобы обозначить присутствие. И наконец голос. Голос, который пронзал насквозь, ворошил душу и заставлял сердце биться в ином, забытом ритме. Несколько секунд Лэйн не реагировала, застыв в своей апатии, но когда его рука легла на плечо, голова резко взметнулась. Над ней возвышался Дмитрий. Его суровые черты лица были освещены игрой огненных бликов. В пронзительно-голубых глазах, которых она когда-то тонула, стояла мучительная смесь непонятной заботы и сдерживаемой ярости. Лэйн не произнесла ни слова, лишь изогнула одну бровь в немом вопросе, не в силах оторваться от его взгляда. – Почему на полу? – без злости, лишь с живым интересом. Против собственной воли, со скрипом суставов, Дмитрий опустился перед ней на корточки, сравняв их рост. Но руку с ее плеча не убрал. Его пальцы, движимые собственной волей, поправили свисающий край ее кофты, едва заметный жест, обнажающий его непрекращающуюся одержимость ее благополучием. Лэйн молчала, пытаясь осмыслить простые слова, которые казались ей частью чужого языка. А когда его ладонь, все еще лежащая на руке, медленно, почти невесомо провела по ней вверх, ее кожа мгновенно покрылась мурашками. Глаза невольно закрылись, предательски выдавая всю ту жажду прикосновений, что она в себе подавляла. Это тепло, единожды родное прикосновение обожгло сильнее любого пламени. От осознания, что это его руки, на душе стало одновременно сладко и пугающе. – Лэйн, – он снова позвал ее, и на этот раз в голосе прозвучала настойчивая требовательность. Она резко открыла глаза, уводя взгляд в узоры на ковре: – Собиралась подложить дров, – прошептала, и слова показались ей чужими. — Задумалась и… села? Ложь. Очередная гладь в стене ее обмана. Дмитрий знал ее, изучил каждую интонацию ее правды, каждый трепет тела, выдававший фальшь. Слышал, как меняется ритм ее дыхания, когда она лжет. – О чем же ты задумалась с такой силой, что забыла о ледяном полу? – взгляд буравил ее. – Ну..о Книге, – опять солгала, ещё тише. И снова Дмитрий знал неправду. Но не подал виду, пусть думает, что он ей верит. Молча, с какой-то яростной грацией, Дмитрий поднялся и направился к поленнице. На её щеках выступил румянец. Он снова был так близко. Так невыносимо близко. Мысли путались, сплетаясь в единый клубок желания и страха. Безумно хотелось встать, подойти сзади, обвить его руками, прижаться щекой к широкой спине, вдохнуть знакомый запах. Но Лэйн оставалась сидеть на полу, рисуя в своем воображении этот запретный сценарий. Сильные, тренированные мышцы спины и плеч играли даже под плотной тканью его формы. Казалось, еще мгновение, и одежда не выдержит этой сдерживаемой мощи. Его большие, умелые руки перебирали поленья одно за другим, движения были точными и эффективными. Картина завораживающая в своей простоте, в этом странном, почти домашнем уюте, который он принес с собой с мороза. Внезапно Дмитрий повернул голову, наверняка почувствовав на себе ее пристальный, жгучий взгляд. – Что уставилась? – вопрос прозвучал не столько грубо, сколько устало. Лэйн, пойманная на месте преступления, сгорая от стыда, отвела взгляд и пробормотала извинение: – Со мной теперь редко кто говорит, – голос почти дрожал. – Поэтому не верится, что это реальность. Особенно если это ты. К которому я так привязалась. Генерал, мужчина, Дмитрий, которого хочется обнять и не отпускать. Сдержать эту бурю эмоций было самым сложным решением, но она сидела, скованная собственным страхом и гордостью. Дмитрий, видя, как она неуверенно поднимается, улавливая скрываемую ею слабость, протянул руку и помог встать. Его пальцы сомкнулись вокруг локтя крепко, но нежно, и это мимолетное соприкосновение вновь озарило ее током памяти. Они сели напротив друг друга в глубокие кожаные кресла, будто два дипломата на переговорах, разделенные не столом, а пропастью молчаливых месяцев. – Ты раньше любила одиночество, Лэйн, – начал он, взгляд пристальный, анализирующий, – Любила оставаться наедине со своими мыслями. Так что же изменилось? Это же то одиночество, которое ты так любила. Дмитрий видел, как она нервничает, как пальцы бесцельно теребят край Книги, как хочется исчезнуть, раствориться в воздухе, лишь бы не встречаться с ним глазами. – За то короткое время отряд стал мне как родной, — выдохнула, глядя куда-то мимо него, в тени за его спиной. – Но сейчас… сейчас мне снова приходится собирать себя по частям. Мне всё также нравится быть одной, но порой, когда ты становишься изгоем, одиночество становится невыносимым. Лэйн знала, что ее презирают, считают дьяволом во плоти. Но она ничего не могла с этим поделать. Что оставалось, кроме как быть одной с этим грузом?