Unmasked

Их отношения начались спонтанно, как это часто бывает у Питера Паркера и Уэйда Уилсона. Оба одиноки, оба ищут утешения, и оба не хотят никаких обязательств. Все началось с пары выпивок, неловких шуток, которые каким-то образом привели к поцелую. А потом и к чему-то большему. Это было удобно. Никаких вопросов, никаких долгих объяснений, никаких утренних завтраков, если только им обоим не хотелось.  — Ничего личного, просто секс, — сказал Уэйд однажды утром, потягивая холодный кофе в квартире Питера. Питер кивнул, соглашаясь. — Конечно. Я понимаю. Но в глубине души, он не понимал. И, возможно, не хотел понимать. Для Питера это началось как способ сбросить напряжение, уйти от постоянного стресса двойной жизни. Уэйд был идеален для этого – он не задавал лишних вопросов, не лез в душу, но при этом был чертовски хорош в постели. Он привносил в их встречи энергию, дерзость и удивительную, порой неожиданную нежность, которая всегда заставала Питера врасплох. Их встречи часто были быстрыми, пылкими и почти яростными в тесной квартирке Питера. Их тела сталкивались с такой силой, что, казалось, должны были оставить вмятины. Уэйд любил дразнить, его губы скользили по шее Питера, оставляя легкие укусы, а руки блуждали по позвоночнику, вызывая мурашки. Питер отвечал ему с такой же страстью, цепляясь за широкие плечи Уэйда, позволяя себе забыть обо всем, кроме ощущения чужого тела, прижатого к своему. Иногда, особенно после особенно тяжелой недели для Питера, Уэйд был удивительно внимателен. Он мог начать с нежных поцелуев, медленно исследуя каждый сантиметр кожи Питера, заставляя его тело дрожать от предвкушения. Уэйд умел читать язык тела Питера лучше, чем кто-либо другой. Он знал, когда нужно быть доминирующим, когда брать инициативу, а когда просто держаться, позволяя Питеру вести, чтобы тот мог выплеснуть все, что накопилось внутри. Уэйд любил шептать грязные слова на ухо Питера, заставляя того краснеть, но при этом поджигая искру желания. Он наслаждался реакцией Питера – его расширяющиеся зрачки, легкий стон, срывающийся с губ. А Питер, в свою очередь, обнаружил, что ему нравится эта новая, раскрепощенная сторона себя. С Уэйдом он мог быть кем угодно, не боясь осуждения. Он мог быть громким, требовательным, даже немного распущенным, и Уэйд принимал это все с явным удовольствием. Уэйд даже приносил иногда забавные штучки – наручники, что-то из кожаного арсенала, но Питер обычно отклонял это с улыбкой, хотя иногда и позволял себе подыграть. Это было их маленькое тайное убежище, где можно было быть собой. Уэйд, со своей стороны, использовал эти встречи как единственную отдушину. Его жизнь была хаосом, а тело — сплошной шрам. Но когда Питер касался его, Уэйд чувствовал себя целым. Питер был единственным, кто смотрел на него, не отводя глаз от изуродованной кожи, не морщась. Он прикасался к Уэйду без малейшего отвращения, его пальцы нежно исследовали каждую впадину, каждый рубец, словно они были частью идеального ландшафта. В глазах Питера не было жалости, только желание, и это было для Уэйда бесценно. Каждое прикосновение Питера, каждый поцелуй, каждый стон заставлял его забыть о боли, об уродстве, о безумии в своей голове. Питер был его якорем, его моментом покоя, хотя он никогда не признался бы в этом вслух. Он запоминал каждую родинку на спине Питера, каждый изгиб его тела. Знал, как заставить Питера стонать от удовольствия, как заставить его дрожать под своими руками. Уэйд находил истинное наслаждение в том, чтобы доставлять Питеру кайф, видеть, как тот извивается в его объятиях, его лицо искажено чистым блаженством. Для Уэйда это было не просто физическое — это было свидетельство того, что он все еще может что-то чувствовать, что он все еще может дать кому-то такую интенсивную радость. Иногда, после всего, они лежали, запыхавшиеся, прижавшись друг к другу. Уэйд обнимал Питера, чувствуя его ровное дыхание. Эти моменты были самыми опасными, потому что именно тогда Уэйд чувствовал, как что-то большее, чем просто похоть, зарождается в его груди. Желание остаться. Желание сказать: — Ты мне нравишься. Больше, чем просто друзья. Больше, чем просто секс. Но он всегда сдерживался. Потому что это было «ничего личного», и он не хотел разрушать то немногое, что у них было. Питер, хотя и пытался убедить себя в обратном, тоже чувствовал это. Тепло чужого тела рядом, чувство защищенности, которое давал Уэйд, даже в их самых диких моментах. Он знал, что должен держаться на расстоянии, но это становилось все труднее. Особенно после того, как Уэйд однажды ночью, полусонно, поцеловал его в макушку и пробормотал что-то о том, как хорошо с ним. Питер притворился спящим, но его сердце бешено колотилось. Месяцы перетекли в год. Их встречи стали реже из-за их напряженных графиков, но когда они все же встречались, искра была такой же яркой, как и всегда. Так они и балансировали на этой тонкой грани между физическим удовлетворением и зарождающимися, но невысказанными чувствами, пока судьба не решила сыграть свою роль. Все изменилось, как всегда, во время битвы. Нью-Йорк снова подвергся нападению, и Человек-Паук оказался в эпицентре событий. Дедпул, как обычно, тоже был там, в своей привычной манере разрушения и хаоса. Они работали вместе, и их динамика была уникальной. Перебранки Дедпула, серьезность Паучка, их не всегда синхронные, но удивительно эффективные боевые стили. И, конечно же, между ними всегда витало необъяснимое, почти тантрическое сексуальное напряжение. Питер часто ловил себя на мысли, что его паучье чутье реагирует на присутствие Дедпула не только как на угрозу или союзника, но и как на источник какого-то странного, почти физического притяжения. Уэйд, в свою очередь, не упускал возможности пофлиртовать, бросить двусмысленные шуточки, от которых Паучок краснел под маской. Это напряжение всегда было частью их отношений, придавая их совместным миссиям привкус запретной интриги. Во время одной особенно жесткой стычки, Паучок получил удар, который отбросил его в сторону, и его маска слетела, обнажив часть его лица. Всего на мгновение, но этого было достаточно. Глаза Дедпула расширились под его собственной маской. Он видел это лицо. Он знал это лицо. Питер, мать его, Паркер. Его Питер. У Дедпула перехватило дыхание, когда Паучок снова натянул маску, не заметив, что его тайна была раскрыта. В этот момент мир Уэйда Уилсона перевернулся с ног на голову. Его лучший приятель, его любовник, его «ничего личного, просто секс» – был Человеком-Пауком. Героем, которым Уэйд восхищался, тем, кто, по его мнению, заслуживал лучшего. Битва продолжалась, но для Дедпула она приобрела совершенно новый смысл. Он сражался с удвоенной яростью, защищая Паучка с ожесточенностью, которую Человек-Паук не мог не заметить. Когда угроза была устранена, и город начал приходить в себя, Дедпул решился подойти к Человеку-Пауку, который осматривал повреждения. — Эй, Паучок, — голос Дедпула был на удивление серьезным. Человек-Паук повернулся. — Дедпул. Что-то случилось? Дедпул медленно снял свою маску. Лицо под ней было изуродовано, но глаза были полны эмоций, которые Питер никогда раньше не видел у него. — Привет, Питер, — сказал Уэйд. Питер замер. Его сердцебиение участилось. Он узнал это лицо, эти глаза. Вся кровь отхлынула от его лица, и он почувствовал, как мир вокруг него начал вращаться. Дедпул. Его Дедпул. — Уэйд? — прошептал Питер, его голос едва слышен. Уэйд кивнул. — Сюрприз, Паучок. Или... Паркер. Молчание повисло между ними, тяжелое, наполненное невысказанными словами, шоком и осознанием. — Мы можем поговорить? — спросил Уэйд, и в его голосе была какая-то хрупкая надежда. Питер медленно, словно во сне, снял свою маску. Его лицо было бледным, но в глазах зажглось то же осознание, та же замешательство и та же новая надежда. — Да, — сказал он. — Мы должны. Молчание после того, как Уэйд и Питер сняли маски, было оглушительным. Оно было наполнено шоком, недоверием и медленно зарождающимся осознанием того, что все, что они думали, было лишь полуправдой. Питер смотрел на Уэйда, на его изуродованное, но до боли знакомое лицо. Этот человек, который только что сражался рядом с ним как Дедпул, этот наемник, балагур и убийца, был тем же самым Уэйдом Уилсоном, который держал его по ночам, который заставлял его чувствовать себя желанным и свободным. Как он мог не узнать его? Как он мог быть таким слепым? Уэйд смотрел на Питера. Его Паучок. Его герой. Юноша, с которым он делил свою постель, свои шутки, свои самые сокровенные физические желания. Красивое, молодое лицо, которое он ласкал в темноте, теперь было лицом Человека-Паука. Уэйд почувствовал волну чего-то похожего на стыд, смешанного с невероятной нежностью. Он был Дедпулом, психопатом, а Питер... Питер был чистотой. Как они могли быть вместе? Но они уже были вместе. — Питер… — начал Уэйд, его голос был хриплым. — Я… я не знал. Я клянусь, я понятия не имел. Питер вздрогнул, затем слабо улыбнулся. — Я тоже, Уэйд. Я… я должен был догадаться по голосу. Или по шуткам. Он покачал головой. — Я был так глуп. — Нет, — Уэйд сделал шаг вперед, протягивая руку, но затем опустил ее. Он боялся коснуться его, теперь, когда он знал. — Ты не был глуп. Мы оба были. Или просто… слишком заняты, чтобы видеть очевидное. Напряжение было почти невыносимым. Все их случайные прикосновения, все их интимные моменты, все их невысказанные желания теперь висели в воздухе, обремененные новыми откровениями. — Значит… все это время… — Питер замолчал, не зная, как закончить фразу. — Да, — тихо сказал Уэйд. В его взгляде было столько всего, что Питер не мог до конца прочитать. — Все это время. Слова Уэйда эхом отдавались в тишине. Питер моргнул. Не было признания в любви, но было что-то, что ощущалось не менее важным. Глубокое чувство привязанности, которое они оба старались игнорировать. Внезапно все встало на свои места. Нежность Уэйда, его необычайная внимательность, его желание доставлять Питеру удовольствие. А еще, тот факт, что Питер никогда не проявлял отвращения к его изуродованному телу. Все это было не просто «ничего личного». Это никогда не было просто сексом. — Я… я думаю, мне стоит это переварить, — прошептал Питер. Это было неожиданно, но так верно. Он тоже всегда чувствовал нечто большее. С Уэйдом он чувствовал себя по-настоящему живым, увиденным, даже когда Уэйд был просто Уэйдом. Уэйд медленно приблизился, его глаза были полны вопросов, надежды и страха. — Мы… мы можем поговорить об этом, да? Не здесь. Питер кивнул, чувствуя, как дрожат его колени. Это было больше, чем просто открытие личности. Это было открытие нового уровня их отношений, который ждал своего часа. — Моя квартира, — сказал Питер. — Как обычно. Уэйд улыбнулся, и в этой улыбке было столько боли и столько облегчения, что у Питера перехватило дыхание. — Как обычно. Но… не совсем. Они направились к квартире Питера, каждый неся тяжесть своих новооткрытых тайн, но теперь с легкой, почти пьянящей нотой надежды. Ночь должна была быть долгой. И возможно, после нее, их «ничего личного» превратится во «все личное». Путь до квартиры Питера был пропитан молчанием, но это было совершенно другое молчание, нежели то, что сопровождало их прежние случайные свидания. Оно было наполнено невысказанными вопросами, тревогой и невероятным предвкушением. Воздух между ними был наэлектризован. Как только дверь за ними закрылась, Питер отбросил ключи на столик и повернулся к Уэйду. Свет в гостиной был приглушенным, отбрасывая мягкие тени на измученное лицо Уэйда. Уэйд все еще стоял, держа в руках свою маску, не решаясь подойти ближе. — Уэйд… — начал Питер, его голос был низким, почти хриплым. Он сделал шаг вперед, затем еще один, пока не оказался вплотную к нему. Питер поднял руку и нежно коснулся изуродованной щеки Уэйда. Его пальцы скользнули по рубцам, без малейшего колебания. Он чувствовал тепло кожи Уэйда, ее неровности, и в этот момент ничего из этого не имело значения. Только этот человек, стоящий перед ним, человек, с которым он делил свою самую глубокую физическую близость, и теперь — тайны своих героических альтер-эго. Глаза Уэйда закрылись от прикосновения, словно он всю жизнь ждал этого. Он придвинулся ближе, его рука нашла талию Питера, притягивая его вплотную. — Питер… — выдохнул он, и это слово прозвучало как молитва. Питер не ответил словами, но его действия говорили красноречивее. Он подался вперед и поцеловал Уэйда. Это был не поцелуй «друзей с привилегиями», не страстный, требующий поцелуй, как те, что были раньше. Это был медленный, глубокий, исследующий поцелуй, полный изумления, вопросов и нежности, которая рвалась наружу. Губы Уэйда были мягкими, но с такой же глубиной отвечали на этот поцелуй, словно он пытался впитать в себя каждый кусочек Питера, каждый бит нового осознания. Руки Уэйда крепко обняли Питера, прижимая его к себе так, будто боялся, что тот исчезнет. Питер отстранился, чтобы перевести дыхание, но остался в объятиях Уэйда, уткнувшись лицом в его шею. Он ощущал запах Уэйда – смесь пота, пороха и чего-то неуловимо своего, что Питер уже успел полюбить. — Как… как мы могли быть такими слепыми? — прошептал он. — Не знаю, Паучок, — голос Уэйда был хриплым, а его дыхание сбилось. — Но я… я рад, что теперь мы видим. Он поцеловал Питера в волосы, затем в лоб, его прикосновения были нежными и ласковыми, полными нового, невысказанного трепета. Питер поднял голову, его глаза встретились с глазами Уэйда. В них читалось столько всего – усталость от битвы, шок от откровений, но также и глубокое, тихое желание, которое теперь было отягощено всей сложностью их двойной жизни. — Я… я хочу… — Питер замялся, но Уэйд понял без слов. — Я знаю, — Уэйд снова поцеловал его, на этот раз с большей уверенностью, но все еще с той же нежностью, которая казалась совершенно новой. Их движение к спальне было почти ритуальным. Каждый шаг был наполнен предвкушением. На этот раз все было по-другому. Каждое снятое полотно одежды, каждый поцелуй, каждая ласка были наполнены новым смыслом. Это было уже не просто удовлетворение физических потребностей. Это было исследование, откровение, танец двух душ, которые наконец-то соприкасались без масок. Питер начал медленно раздеваться, его пальцы слегка дрожали. Уэйд смотрел на него, его взгляд был тяжелым и пристальным, в нем читалось столько восхищения. Затем Питер потянулся к Уэйду. Его пальцы скользнули по напряженным мускулам спины, он видел шрамы, видел последствия всего, через что прошел Уэйд. Но теперь, зная, что это был его Уэйд, его Дедпул, Питер чувствовал только сострадание, глубокое уважение и нежное, почти трепетное желание заботиться. Он осторожно поцеловал один из самых заметных шрамов на груди Уэйда, затем провел языком по неровной коже. Уэйд вздрогнул, его тело напряглось, а затем расслабилось под этим нежным жестом. Мелкие волоски на его коже встали дыбом. — Питер… — его голос дрожал, этот звук был полон уязвимости, которую Питер никогда раньше не слышал. — Тише, — прошептал Питер, поднимая взгляд, его глаза были полны нежности. — Просто… позволь мне. Он целовал каждый шрам, каждую отметину, от шеи до пояса, словно читая историю тела Уэйда своими губами. Каждый поцелуй был обещанием, принятием. Уэйд, дрожа всем телом от этих неожиданных прикосновений, медленно снял остатки своей одежды, затем помог Питеру освободиться от его. Они смотрели друг на друга в приглушенном свете, их тела были такими знакомыми и в то же время такими новыми. Под шрамами Уэйда Питер видел мощные мышцы, которые он знал по прикосновениям Дедпула. Под гладкой кожей Питера Уэйд видел молодое, упругое тело, которое он ласкал как Уэйд, и теперь оно принадлежало Человеку-Пауку. Уэйд осторожно уложил Питера на кровать, нависая над ним. Его глаза внимательно изучали каждый сантиметр тела Питера. Он помнил эти изгибы, эти родинки, но теперь они казались ему еще более прекрасными, еще более драгоценными. Он наклонился и начал целовать Питера, начиная с губ, глубоко и медленно, затем спускаясь к шее, ключицам, чувствительной коже за ухом. Его губы обжигали, а язык нежно дразнил. — Ох, Паучок… такой сладкий, — прошептал Уэйд, его голос был низким и хриплым, пропитанным желанием. — Ты даже не представляешь, как долго я мечтал об этом. Думал, что никогда не смогу поцеловать тебя вот так, зная, кто ты. Он целовал след от венозной сетки на шее Питера. — Твой пульс стучит прямо под моими губами, малыш. Это сводит меня с ума. Хочу, чтобы он бился быстрее, только для меня. Питер выгнулся под ним, его пальцы вцепились в плечи Уэйда. Чувства были ошеломляющими. Это было так знакомо, но в то же время невероятно ново. Ощущение тела Уэйда на своем, его тяжесть, его прикосновения – все это теперь имело совершенно другой, более глубокий оттенок. Он чувствовал, как возбуждение нарастает, смешиваясь с волной нежности и эмоциональной близости. Он сжал бедра Уэйда ногами, приглашая его углубить поцелуй, усилить прикосновения. — Ты так чертовски хорош, Питер, — прорычал Уэйд, спускаясь ниже, к животу Питера, его язык провел влажную дорожку. — Каждое прикосновение к тебе, каждый твой стон… это лучше любого боевика, любой кровавой бани. Твоя кожа такая мягкая, а запах… м-м-м, просто сводит с ума. Его губы задержались на внутренней стороне бедра Питера, вызывая у того судорожный вздох. — Хочешь, чтобы я показал тебе, насколько сильно я тебя хочу? Хочешь почувствовать меня всего внутри себя, Паучок? Уэйд нежно раздвинул колени Питера, его рука скользнула между бедер, медленно и уверенно. Его пальцы играли с чувствительной плотью, вызывая у Питера глубокий, прерывистый стон. — Видишь, какой ты мокрый для меня, малыш? Готов принять меня. Он наклонился и поцеловал Питера в губы, вкладывая в этот поцелуй всю свою страсть и нежность. Язык Уэйда проник в рот Питера, исследуя его с такой же тщательностью, с какой его пальцы подготавливали его тело. Медленно, с осторожностью, которую Питер никогда не видел в Дедпуле, Уэйд подготовил его, используя привычные ласки, но с большей нежностью, с более глубоким эмоциональным вовлечением. Каждый жест был полон уважения и желания. Он смотрел в глаза Питеру, ища подтверждения, разрешения, и Питер давал его безмолвно, его глаза были полны желания и полного доверия. Затем Уэйд занял свое место. Медленно, дюйм за дюймом, он начал входить в Питера, позволяя ему привыкнуть к ощущению. Питер издал резкий вздох, его тело напряглось, но затем он расслабился, обхватив Уэйда ногами и притягивая его ближе. — Вот так, Паучок… глубоко, малыш, — прошептал Уэйд, наклоняясь, чтобы поцеловать Питера в губы, пока их тела двигались в унисон. — Чувствуешь, как ты меня заводишь? Как я растворяюсь в тебе? Ты такой нежный, такой горячий… Просто скажи мое имя, Питер. Скажи его, когда я буду наполнять тебя до краев. Уэйд начал двигаться, сначала медленно, затем набирая темп. Каждый толчок был глубоким и мощным, заставляя кровать скрипеть в такт их движениям. Питер стонал, его голова запрокинулась назад, а пальцы сжимали плечи Уэйда. Он чувствовал, как Уэйд заполняет его, как их тела идеально подходят друг другу, и это ощущение было ошеломляющим. — Ох, Питер, ты такой хороший мальчик, — хрипел Уэйд, ускоряя ритм. — Отдайся мне полностью. Позволь мне заставить тебя забыть обо всем, кроме меня. Чувствуй это… чувствуй, как я тебя трахаю, как я забираю у тебя каждый гребаный стон. Я хочу слышать, как ты кричишь мое имя, как будто это единственное, что имеет значение. Он наклонился, чтобы снова поцеловать Питера, глубоко и влажно, их языки сплелись в танце желания. Питер чувствовал, как нарастает волна оргазма, как она охватывает его с головы до ног, и он закричал имя Уэйда, его пальцы впились в спину любовника, оставляя красные следы. — Уэйд! Уэйд, да! Он кончил, его тело выгнулось дугой, а судорожные спазмы прокатились по его нервам. Уэйд последовал за ним, его тело напряглось, его собственный стон сорвался с губ, когда он достиг кульминации, чувствуя, как Питер сжимается вокруг него, наполняя его до отказа. Когда все закончилось, они лежали, крепко обнявшись. Дыхание обоих было прерывистым и рваным. Уэйд крепко держал Питера, его подбородок лежал на макушке Питера, его рука нежно гладила его спину, а пальцы перебирали влажные волосы. — Ну как, Паучок? Понравилось? — пробормотал Уэйд, голос его был хриплым, но с привычной ноткой игривости, хотя в нем чувствовалась и глубокая нежность. — Это… это было… — Питер не мог подобрать слов, его голос был охрипшим от стонов, а на лице играла слабая улыбка. Он повернул голову и поцеловал Уэйда в изрытую шрамами шею. — Это было… чертовски хорошо, Уэйд. И намного лучше, чем… чем обычно. — Ты чертовски прав, — Уэйд усмехнулся, прижимая Питера ближе. — Намного лучше, малыш. Потому что теперь я знаю, что это ты, под всей этой красно-синей паутиной. Они лежали в тишине, прислушиваясь к биению своих сердец, к шелесту простыней. Больше не было «ничего личного». Теперь все было личным, настолько, насколько это вообще возможно. И это было страшно, но невероятно прекрасно, потому что это было их.