Пока кипит чайник

      Теплые лучи света, исходящие от кухонной вытяжки освещали небольшое пространство — комнату, около двенадцати квадратных метров. Не то, чтобы она была большой по размеру, тем не менее в ней помещались стол, четыре стула-табуретки, весь необходимый гарнитур: холодильник, раковина из нержавеющей стали и столешница, на которой располагалась газовая плита.       Ещё, как бы странно это ни было, там располагалось окно и, соответственно, подоконник на котором часто оставляли что-то вроде бумажных полотенец, контейнеров для еды, и прочих безделушек, которым не нашли более подходящего места. Вид из окна выходил на остекленный балкон, что давало обзор на местность и окружающую среду. Арсений выходит в лоджию, как всегда, в белых тапочках, чуть прикладывая усилие чтобы открыть вечно заедающую дверь, и когда у него это получается в нос моментально бросается запах чего-то нежного, свежего и будто сладковатого на вкус, как представляется ему. Он опрокидывает взглядом помещение, мысленно анализируя, и натыкается на ярко-зелёное растение в глиняном горшочке, выкрашенным белым цветом с узорами — сердечками. «Мило… — думает Попов и сверлит нечто своим взором, — …Мята что-ли?»       Убедившись в своей гипотезе, Арсений слегка разворачивается из своего прежнего положения, и открывает раздвижные окна, нажав на замок для их разблокировки, помеченный черным цветом.       С улицы доносится шум, который разобрать голубоглазый не старается — знает, что это бесполезная идея — пытаться не имеет никакого смысла, да и в целом, сейчас это не настолько важно. Рядом с домом, с гулом и характерным стуком по рельсам, проезжает трамвай, стабильно каждые пять минут. Между тем, горят фонари, тускло, вовсе неярко освещая внешний мир, который в нынешних реалиях стал совсем небезопасен. Но даже присутствие хоть какого-нибудь света чуточку утешало, если и не помогало вовсе.       Мы же как светлячки — видим луч, некое сияние вдали, и считываем его как надежду, несмотря на то что та, может оказаться пустой, лживой обманкой. Но главное — они не просто слепо летят на любой источник, а реагируют на яркие, определенные точки в темноте. И Арсений думает: он нашел свою.       Ночью хорошо. А спится особенно лучше при приоткрытой форточке — прохладный осенний воздух так и норовит попасть в лёгкие, и от него дышится легче, как будто груз всех тревог и обязанностей падает с плеч, полагаясь не на мужчину, — на кого то другого. Он всё ещё стоит на балконе, неторопливо вдыхая и выдыхая. На удивление, на душе спокойно. Попов привык считать, что Москва — шумный город, который вечно куда-то бежит, и за темпом которого, попросту не успеть. Сейчас он этого не замечал от слова совсем. То, что раньше казалось надоедливым и нарочито неправильным, теперь приняло обратную, антонимичную форму.       Стало тихо. И непонятно: стало тише в голове брюнета или всё-таки в городе? Он наверняка сам знает ответ. Догадывается, но думать об этом, и размышлять, насилуя и так уже потрёпанный работой мозг, не было никаких сил и желания.

***

      Антон просыпается из-за холода в постели. Точнее, из-за сквозняка тянувшего от лоджии до их с Арсением комнаты, и сухого ощущения, что возлюбленный не обнимает, не лежит рядом. Шастун очень чувствителен к таким изменениям — порой ничего не значащим, но одновременно значащим слишком много: так, что наедине с человеком начинаешь понимать его без единого слова — слышать его мысли, потому что они звучат слишком громко — явно громче, чем когда зеленоглазый слушает музыку, пока ведёт машину. И эта тишина становится липкой, давящей, неприятной для обоих.       Шастун сонно оглядывается вокруг и наконец решает встать, что выходит, конечно же, криво, поскольку мышцы успели расслабиться за время проведенное в постели. Когда он доходит до нужного места, то осторожно отодвигает входную дверь в сторону, видя партнера, и думает, может ли нарушить его тишину. — Арс? — Попов слышит голос любимого, и как ни странно, неожиданность ситуации ни капли не пугает его. Наоборот — он оборачивается, и видит выражение лица Антона: такое нежное, котячье. Он смотрит взволнованно. Настолько, что в глазах отражается какое-то необыкновенное сочувствие, и это так… Интересно?       Брюнет не впервые замечает за ним такое — невероятную способность излучать, передавать и принимать эмоции. В этом плане Шастун являлся абсолютным гением. Арсений аккуратно касается талии младшего, обвивая его фигуру обеими руками и затягивая в своеобразные обнимашки, при этом, до сих пор смотря в зелёные как ёлочка, глаза. — А ты чего не спишь, Антош? — они легонько покачивались из стороны в сторону, имитируя убаюкивающие движения. — Не могу без тебя. — честно признался тот, смущённо пряча взгляд где-то в полу, — Арс, а… Всё хорошо? — он вновь посмотрел на мужчину, уже не отводя взгляд. Признаться честно, Арсений ему нравился любой. А сейчас, когда он такой домашний, тихий, он нравился ещё больше, ещё сильнее, как будто вот-вот и он потеряет сознание, от того, как ему полюбились все эти родинки, россыпью раскиданные по телу; голубые, практически синие, как два океана, глаза; нос кнопкой и улыбка, от которой на щеках оставались две аккуртаные вмятинки. — Всё прекрасно, не переживай, — успокаивает его Арс, двигаясь правой рукой от талии парня к волнистым русым волосам, зарываясь в них рукой. Знает, зараза, все эрогенные точки. Антону в целом симпатизировали прикосновения — особенно, когда тебя касается такой мужчина, отказать которому просто невозможно, да и честно — не хочется — но все соприкосновения с головой и ушами приносили какое-то необъяснимое, тянущее глубоко в животе и распространяющееся кучей мурашек по спине, чувство. — Ар-р-рс, — почти мурлычет тот, на секунду прикрыв глаза, пока Попов неспеша массажирует кожу головы, касается её кончиками пальцев. Он внимательно вспоминает о чем думал, и спрашивает младшего, убирая руку с макушки, указывая жестом на куст в разукрашенном горшке: — Сам сделал, да? — Шастун сладко улыбается в ответ, прямо как чеширский кот, а затем кивает, и добавляет: — Хотел чтоб у нас мята дома была, — всматривается в свою работу и возвращается к прошлой теме диалога, — А ты чего не спишь? — Ты, дурашка, — звонко рассмеялся он, — сейчас только восемь вечера! Ты так внезапно уснул, пришлось остаться с тобой. — говорит брюнет, взглядом напоминая Антону о том, в какой позе тот уснул — схватившись за голубоглазого, как за спасательный круг. И не то, что двинуться, но и вздохнуть лишний раз представлялось сверхзадачей. — Так говоришь, словно тебе не понравилось — нарочно передразнивает русый, и встав на цыпочки, касается влажных, жарких губ, сминая их в мокром поцелуе. Старший держит его, крепко сжав в своих руках, не давая упасть. Залезает под слишком большую коричневую оверсайз футболку, которая в обычном состоянии спадает с одного Антонового плеча, трогает прохладный торс своими вечно тёплыми ладонями. И до сих пор зеленоглазый его целует, обвивая шею руками и полностью полагаясь на мужчину. Спустя некоторое время Арсений понемногу отстраняется, сохраняя зрительный контакт. Видит его щенячий взор, говорящий сам за себя — он хочет больше, дольше, но пока что нельзя. Шастун явно не готов. — А я и не говорю что мне не понравилось… — загадочно тянет он, — Пойдем чай пить? Он видит смущение парня: — Думаешь чай это именно то, что мне нужно? — вопросительно пялится на него студент. — Думаю — жизненно необходимо — смеётся в пол тона и одновременно проводит рукой по щеке, убирая прядь волос с его лица.

***

             Тёплый свет кухни мягко отражается на скатерти и кружках с горячим чаем. За окном тихо гудит город, но внутри — их маленькая вселенная: аромат свежей мяты, тихие смешки, почти неслышные прикосновения и взгляды, которые говорят больше слов.       И Арсений думает, что, может быть, счастье — это не то, что случается, а то, что просто есть. Когда рядом тот, чьи пальцы пахнут мятой, и в груди больше не звенит пустота.