исповедь

те самые наручники, которыми был прикован сам сон ки-хун к одной из кроватей общежития, теперь крепко удерживают на месте запястья ведущего. в принципе, это было необязательно. он не посмел бы двинуться без разрешения. если бы сам ки-хун сказал лежать и не двигаться, он бы перестал дышать. но он попросил сам. сам упал на колени. сам подполз к шкафу и открыл. сам достал наручники, стараясь никак не трогать внутреннюю сторону – ту, которой касались запястья ки-хуна. сам подполз обратно, опустив голову, и протянул стальные браслеты. холодные. его руки тоже холодные. – молю... я больше никогда ни о чём вас не попрошу... пауза. имеет ли он вообще право просить? имеет ли право огорчиться, если ему откажут? имеет ли право дышать с ним одним и тем же воздухом? – но мне страшно. я не доверяю своим рукам. они грязные. они в крови. я могу случайно... правда, случайно... коснуться вас. взгляд ин-хо на ки-хуна это не тот взгляд, которым человек смотрит на другого человека. это взгляд, которым грешник и в то же время единственный апостол смотрит на своего бога. – я не хочу запачкать вас, сонджа-ним. сонджа-ним (кор. 성자님 seong-ja-nim) 1. см. сон ки-хун. и теперь... теперь хван ин-хо, тот самый жестокий беспощадный фронтмен, лежит под двукратным финалистом игр, под тем, кого раньше звал лишь лошадью, которой повезло добежать до финиша. и ведь это не поражение, как можно было бы подумать, если бы хоть кто-то видел их со стороны. нет. эта самая лучшая награда, которую он даже не заслуживает. это внимание божества. грубость сменилась на нежность, на милость. ки-хун медленен, осторожен, его пальцы уже не оставляют синяки, а лишь придерживают дрожащие от аккуратных толчков бёдра, губы мягко целуют кожу, а иногда и язык проходит по старым шрамам. почему-то особенно по тому, что от пули джун-хо... и это больно. легче сначала упасть с высоты, например, стеклянного моста, но чудом выжить, потом попасть на операционный стол... а после того, как тело, естественно, без наркоза, выпотрошат, и оттуда вытащат всё, что ещё можно продать, оказаться в чёрном гробу с розовой ленточкой. а затем в печи. до неё дожить вряд ли выйдет, конечно, но если выйдет, то тогда ко всему вышеперечисленному добавляется ещё и "сгореть заживо". но эта непонятная, настолько непривычная, что будто бы вовсе не знакомая, и точно не заслуженная нежность... она в разы мучительней. ведь физическая боль имеет конец. а вот рана от того факта, что ки-хун, несмотря на все те страдания, причиной которых как раз был ведущий, всё ещё способен быть ласковым с ним... она навсегда. – почему...? почему вы так... ... что он натворил? божество итак смилостивилось, снизошло к грешнику и спустя столько времени, проведённого в одиночестве, позволило почувствовать тепло человеческих прикосновений, а наглец ещё и посмел о чём-то спрашивать да осквернять воздух. что за невиданная дерзость? становится мерзко от самого себя. – прошу, простите! мне очень жаль... я не должен был. я ничего не говорил. забудьте. пожалуйста. просто забудьте... с каждым словом всё становится ещё хуже. лучше бы замолчал. это он и делает, пытаясь отвернуться, лишь бы не смотреть в глаза, лишь бы вдруг не увидеть разочарование в глазах святого... вот бы задушить себя подушкой сейчас. – ин-хо. с того момента, как хван назвал своё настоящее имя, он ещё ни разу не услышал его – все редкие обращения были лишь к уже мёртвому ён-илю да к "господину ведущему". своё собственное имя же на чужих устах ощущается и неправильно, и до боли приятно. раньше он ненавидел имя ён-иля, желая, чтоб хоть раз ки-хун произнёс "ин-хо-сси" с той же нежностью, с какой говорит имя игрока 001. сейчас эта самая нежность, которой полно и в словах, и в прикосновениях, медленно разъедает. он не заслуживает. – ин-хо, посмотри на меня, пожалуйста. но кто он такой, чтоб отказывать самому сон ки-хуну? поэтому он смотрит. – если хочешь, можешь представить, что это всё... для ён-иля. или для кого-то ещё, кто, по-твоему, заслуживает хорошего обращения. помяни чёрта, и он тут как тут. только подумал о ён-иле... но это и неудивительно. ён-иль был другом. а его истинная личность... кто она теперь? кто они друг другу сейчас? – кого хотите вы, сонджа-ним? хван ин-хо? о ён-иля? фронтмена? я стану тем, кем вы захотите, чтоб я был. пожалуйста, только скажите, и я... – я хочу... отдохнуть, честно. я устал. очень. ещё несколько минут назад никто из них не мог подумать, что ки-хун решит открыть душу не ён-илю, близкому другу, что за пару дней стал даже ближе чон-бэ... а ин-хо. ин-хо, которого сам не имеет ни малейшего понятия, как назвать. никто из них не в курсе, кто они друг другу. и ведь ин-хо прекрасно знает, как устал агнец божий. сам видел отчаяние в глазах, сам приказал не позволить ему наложить на себя руки, сам видел этот пустой взгляд... – хочу не думать обо всём этом, что между нами... это слишком сложно. так что будь собой. мы потом уже разберёмся. пока что я хочу просто расслабиться... не то чтобы я заслуживаю. и вдруг происходит невозможное. он перечит святому. – из нас двоих ничего, кроме мучений, не заслуживаю только я. а вот вы... вы заслуживаете весь этот прогнивший мир. вы заслуживаете всего самого прекрасного. я приму всё, что вы дадите мне, но не приму такие слова. если я имею право просить... то не говорите так о себе хотя бы при мне. губы мученика расплываются в горькой улыбке. – так и быть. постараюсь. и исповедь продолжается. и бог, и грешник молчат, не считая редких вопросов о том, как себя чувствует ин-хо, не больно ли ему, приятно ли, да кратких утвердительных ответов. им и не нужны лишние слова – тело, которому наконец позволили расслабиться спустя, по ощущениям, вечность, в чужих руках, говорит само за себя. подаётся навстречу, пытается притянуть к себе... а с губ срываются стыдливые стоны, которые сначала хочется сдержать, но не выходит, ведь святитель просит не делать этого. и он слушается. хван ин-хо не знает, что будет дальше. что будет, когда всё закончится? останется ли его святыня? уйдёт? может, всё-таки воспользуется кинжалом? хван ин-хо знает лишь три вещи. во-первых, как бы ни поступил ки-хун, он примет всё, что ему дадут. во-вторых, если лезвие всё-таки окажется у его горла, он тут же подастся вперёд. в-третьих... пока рядом сонджа-ним, неизвестность не пугает. по крайней мере, не так сильно.