Нить

      Отрубить. Сшить. Перевязать. Повторить.       Действия продолжали повторяться по ужасному в своей простоте и бесчувственности алгоритму.       Раз за разом. Раз за разом. Раз за разом.       Немного мучил голод. Но это даже полезно - хотя бы какое-то осознание, что он ещё жив и соображает.       "Я мыслю, следовательно, я существую". Вот чего точно у французов не отнять, так их неуёмной любви к красивым словам.       Отрубить. Сшить. Перевязать. Повторить.       Запах лекарств продолжал дурманить голову. После этой операции уж точно нужно будет выйти на свежий воздух...       А, точно.       Не в эту ночь. Или день. Сложно понять.       Когда за окнами бушует метель, а деревянные ставни дребезжат так, что не поймешь - это дерево скрипит или у больного предсмертный хрип, - настроение ближе к сидению взаперти.       Особенно когда температура явно ниже пятидесяти по Цельсию. Может ближе к сотне, но все ещё в минус.       Отрубить. Сшить. Перевязать. Повторить.       Его уже начинало тошнить от всего этого, ежели быть честным.       Не от подобной работы - хотя и она мало удовольствия приносила.       А от полнейшей беспомощности.       Перед лицом метели. Перед лицом смерти. Перед... многочисленными лицами больных.       Особенно тех, кого не смог спасти.       Лондонцы. Одно это слово вновь зажигало ту искру страха и отвращения, что постоянно тухла и возгоралась вновь.       Ведь он был одним из них. Когда-то.       Он ещё помнил тот день, когда их вышвырнули за пределы Города. Не в прямом смысле конечно - никто бы не стал тратить на них силы. Что своих, что зверья.       Но... Эта безнадежная отчаянная надежда. Надежда на лучшую жизнь. В этой ледяной, душащей своими бесконечными объятиями как у мертвеца, пустыне.       Надежды были такими же пустынными. И все же он поверил в них.       В конце концов, страх из него не вытравили даже в армии.       А теперь... Теперь уже поздно.       Отрубить. Сшить. Перевязать. Повторить.       Лондонцы вернулись ближе к началу Великой бури. Уже сильно урезанным составом, с обмороженными конечностями, голодные и полностью утратившие какую-либо надежду.       И им дали приют. Конечно, где-то на отшибе города, куда тепло от теплопроводов едва доходило, но таки дали.       В момент наивысшей опасности, когда все они стали лишь кусками замерзающего мяса в ледяной пустыне, им дали приют. Конечно, потом им придется за это заплатить.       Если, конечно, они переживут эту Бурю.       Шансы на что снижались с каждой минутой.       Поёжился. Посмотрел на операционный стол.       Надо продолжать. Работа не должна останавливаться.       Может, сегодня кто-то умрет. Но точно не от его безалаберности.       Отрубить. Сшить. Перевязать. Повторить.       И вот новый "пациент" слезает с его операционного стола.       Без руки. Или ноги? Уже сложно понять.       В этой мешанине крови, льда и промороженных конечностей трудно уже определить, где кому какие конечности отморожены.       И человеку ещё повезёт, если отморожена лишь одна конечность.       Не думать об этом. Просто... не думать.       Собрать весь инструмент и отнести в мойку. Да, сейчас она бесполезна - весь водопровод так или иначе сейчас нацелен на поддержание хоть какого-то тепла. Но когда-нибудь потом...       Иду в палату с калеками. Они уже не выйдут отсюда - по крайней мере, пока Буря не окончится. Смотреть на это... Неприятно. Скрашивает горечь лишь осознание, что они хотя бы живы.       Некоторые смотрят в пол, держась за культи. Некоторые уже примеряют новые протезы - инженеры постарались. А некоторые... некоторые бьются в бреду и горячке. Нестерпимая боль от потерей конечностей даже под обезболивающими и спиртом, ослабление иммунитета от морозов и потери крови - и следственно болезни.              Отрубить. Сшить. Перевязать. Повторить.       Качаю головой. Сейчас точно уже это не нужно - все больные лежат и ждут помощи, а обмороженные получили должное и быстрое лечение.       Однако из-за Бури у нас кончаются запасы. И ладно бы еды - её ещё можно хоть как-то сохранить, разделить и так далее. Но вот вода...       Приходится выходить на улицу - а это в Бурю-то, - собирать сколько можно снега и возвращаться, чтоб растопить его в тепле Парового ядра.       Пока что выбегали самые резвые и терпимые к морозу. Но это не продлится долго - они ведь тоже устают. А мне... мне нужно проветрить голову.       Не могу больше находится в этом помещении. Слишком давит.       Слишком много крови и отрубленных конечностей за последние несколько часов я повидал.       Чтоб выйти на улицу, тщательно одеваюсь. Даже того, что на мне сейчас, едва хватает, чтоб сохранять тепло в помещении. А ведь когда-то в таком было не стыдно выйти зимой в Лондоне. Сейчас же это буквально "домашняя одежда". А приходится одевать ещё два-три "слоя" одежды. Лишь бы не замерзнуть.       Отрубить. Сшить. Перевязать. Повторить.       В лицо сразу влетела гора снега. Колючего, холодного и злого.       Не спасал ни шарф, закрывший лицо по нос, ни очки, закрывшие глаза, ни капюшон, закрывший остальную голову.       Адски холодно. Если это ад на земле - надеюсь, в аду под землей будет потеплее.       Ветер выл и сдувал так, что едва удалось закрыть за собой дверь. Нельзя выпускать тепло из Лазарета - больным нужно тепло.       Подойти к куче снега. Зачерпнуть в него ведром. И унести обратно.       Раз за разом. Раз за разом. Раз за разом.       Любое действие... делается тяжело.       Я же не молод. Но зато могу повторять монотонные действия.       Как автоматон.       Вон, кстати, один шагает. Шатается - детали проморожены и скрипят, дым натужно валит из сопла на "спине". Неужто тот самый, из Винтерхоума?       Неважно.       Последнее ведро занесено.       Но я не захожу внутрь.       Уже нет. Не смогу.       Ведь в Лазарете... Я опять буду слышать один и тот же алгоритм. Повторять его про себя, чтоб хотя бы не сойти с ума.       Отрубить. Сшить. Перевязать. Повторить.

Отрубить. Сшить. Перевязать. Повторить.      

            Отрубить. Сшить. Перевязать. Повторить.

Отрубить. Сшить. Перевязать. Повторить.            

      Иногда ему казалось, что эта нить сжимает ему горло.       А тут... тут его ждал лишь гул ветра.       И абсолютная тишина.       Как... хорошо...       Вот бы... отдохнуть...

/ / /

      Доктора тоже праздновали знаменательное окончание Великой Бури. Вместе с уже не столь многочисленными пациентами.       Многие пришли сюда во время Великой Бури. Страшное бедствие не оставило в спокойствии никого в Городе. Дома, итак утеплённые всем, чем возможно, стоящие возле Генератора и паровых центров и отапливаемые изнутри горящим углем и деревом, не спасали от лютой стужи и завывающего ветра. Люди толпами бежали в лазареты, надеясь найти у врачей спасение и шанс на выживание.       И находили. Приходилось ютиться чуть ли не на головах, сидеть на полу и занимать столы - койки выделялись только для тяжело больных. Зато в тепле работающих паровых ядер и таких толп можно было чуть согреться и переждать бурю. А кто-то даже носил все это время выпивку из паба, лишь бы согреться и забыть про страшного «зверя» за окнами.       Увы, не все доктора пережили эту ночь. Самый старый из них – англичанин с яркими немецкими чертами, – в один момент вышел на улицу набрать снега для растопки его на чистую воду. Снег дошел. Доктор нет.       Его нашли утром после злополучной ночи. Он сидел возле порога выделенного ему в распоряжение лазарета, будто случайно уснул из-за бесконечной усталости. Иневая корка покрыла все тело неудачливого и старого врача и не спешила сходить – все же даже после потепления температура оставалась отрицательной.       Тело доктора не стали оставлять на власть науки или перерабатывать в компост. Капитан весьма яро отзывался о подобных порывах. Вместо этого доктора похоронили на местном кладбище среди таких же не переживших злополучную Бурю.

/ / /

      Заведующий Лазаретом прошёл мимо палат, в коих находились больные. Большинство из них отлеживались и проходили курсы лечения. Некоторые помогали таким же больным бедолагам.       Бури не избежал никто. И последствия были... Ужасны. Многочисленные болезни, легкие обморожения, несколько смертей... Что удивило самого Заведующего - не так чтоб шибко много.       Что же... Стоило признать, Капитан действительно постарался - Город выстоял.       И, как бы не было печально это признавать, Капитан оказался таким же человеком. Его смерть была чуть ли не главной новостью всего Нью-Лондона.       Печально. И от того, что такой... Славный Капитан покинул Город, так и от того, что теперь на его место придется назначить нового Капитана.       И как он будет относиться к калекам и больным - так же великодушно, или гораздо более холодно и строго, не ясно.       Но пока что этого ещё можно было избежать. Ведь тут собрались не люди. Не женщины и мужчины. Не старики и дети. Не охотники и садоводы, шахтеры и инженеры, духовники и стражи порядка. А больные.       Больные, требующие к себе ухода и заботы.       Но были и те, кто готовился. К чему? К Излечению.       Калеки, что буквально чудом пережили Великую Бурю, обретали новый смысл жизни. И находили свои протезы... Довольно удобными для определенных действий.       Проходя мимо палаты, в которой буквально в эту ночь, Ночь Бури, старый доктор ампутировал обмороженные и омертвелые конечности, Заведующий осторожно провёл рукой по простой деревянной табличке, на которой висела бумага с надписью, посвященной этому доктору:

Элиот Гилберт Эддис

Вылечить болезнь важнее подавления симптомов.

      - Доброго сна, Доктор, - прошептал Заведующий. - Ваша болезнь излечена.       Тряхнув кудрявой головой, мужчина пошёл дальше.       Ибо Город... Целый Город... Нуждается в лечении...       Раз за разом. Раз за разом. Раз за разом.