Любовь сильнее смерти

Илья все стоит, цепляется за перила, и смотрит в воду. Молчит, будто русалки зовут. И все — с одним лицом. Кудри, где-то черные, местами — привычно серые. А глаза в самую душу. Стрелой, и мечом. Яшин кусает губы, жмурится, пытаясь избавиться от наваждения. Не получается. Дурно, пьяно.

***

В очах уже другие картины. Чертов декабрь, и Илья, который бегает по всей квартире, то ли задорно, то ли раздраженный, с чужим паспортом. Все кричит: — Не отдам, напишу своё имя! — И все это слушает Боря, который стучится в дверь уже как час. Илья не весел, на грани слез, но орёт так, что соседи, причём не свои, уже стучат по батареям. Да только ему все ни по чем. Опускается к двери, в той же позе, как и Немцов. Склоняет голову к коленям. И слезы из глаз непроизвольно текут. После чего следует тихое, уже сказанное в сотый раз: — Ты меня любишь? Скажи, ведь правда любишь? — Илья пьян, но учитывая, во сколько Боря вернулся, считает, что имеет полное право на такое. Ответа не дожидается. Точнее слышит, но никак не действует. И только скребет по входной. И в конце концов открывает дверь. В моменте объятие. Такое искреннее, одновременно — картинное до жути. И непонятно, что в конце. В голове звучит привычное «мой мальчик», из-за чего Илья только сильнее пускает слезы на груди Бори. — Мой хороший, ну ты чего? — Риторический вопрос, но какой же точечный. Илья только тянет губы в болезненной улыбке.

***

И вновь оказывается на том мосту. Пальцы обмерзли, а в голове чертов туман. И вдруг — фантомное объятие. То ли голос в голове, на фоне таблеток, то ли натуральное сумасшествие, что Яшин наперекор не хочет принимать. Оборачивается, рядом никто, но ощущение всё то же. Тот же парфюм, тот же голос, и надобно оказаться ближе, да так, чтобы задушили. Илья всхлипывает, пытаясь встать и сделать шаг за тем же мостом. Да только тело не слушается. И коньяк никак не виноват. Его держат. Держат в чертовой Москве, когда в голове мелькает отчетливо нижегородская квартира и такие крепкие, желанные поцелуи, как и сигареты. Лунный свет, что смешался со снегом, и шуточные споры по поводу войны в Чечне.

***

Илья там счастливый. Илья там сжимает в руках Борю и улыбается, даже когда вокруг холодно, явный и полный беспорядок вокруг, а одинокая свеча бьет светом в стеклопакет. И руки, что гладят спину, колени, и в каком-то сонном бреду тянут к себе ближе. А бормотание во сне — вечная классика для него в этом месяце. Пока ноутбук горит — Илья искренне пытается проработать дискурс, а Боря одним своим видом отвлекает. Поэтому и приходится поднимать голову, поджимая губы, и притянуть к себе, устаиваясь под боком: — Ты же сказал, что закончил? — В самое ухо, щекотно, и Яшин рефлекторно жмурится. — Я сказал, что не позволю тебе выйти с «моя дорогая» в прямой эфир. Ты даже не знаешь, с кем болтать будешь! — Яшин хмуро исправляет текст, убирая лишнее. — Илюш, ну я же пытаюсь расположить к себе — на этой ноте Илья затыкает Борю рукой, и откладывает молчаливо ноутбук, цепляясь за плечи, будто прося, чтобы это не повторилось. Знает же, что будет, знает, что опять по квартире станет с паспортом бегать. Но не может не отпустить. Немцов не принадлежит ему. Немцов принадлежит стране.

***

И после смерти, сколько бы Илья ни убивался. Сколько бы ни проливал горьких и пьяных. Но почему-то к нему приходят, в том же облике, с той же улыбкой. Яшин все же ступает за перила. Игнорирует абсолютно всё, разглядывая Кремль с той же мутью, что и Немцов, когда вторая пуля прошла насквозь, во второй раз. А Боря с того света просит вернуться домой и поспать. Но Илья не может. Уже десятый год не может избавиться от присутствия и воспоминаний о глупых танцах на площади, пока какие-то уличные музыканты орали «Тату» во весь голос. Илья решился. Илья думает, что его больше не держат. Внизу лёд. И в моменте все кажется таким близким и простым. Яшин отпускает железо, наверное, вместе с кожей. Прямо-таки рвётся. Пробивает лед, и слышит матёрые ругательства. Будет жить. Даже так. Будет жить, пока за спиной Немцов не перестанет плавать. А он не перестанет. Илья зовёт. Илья дурной, но об этом никто не узнает. Только вытащат, и уже в квартире, на чёртовом балконе с той же исторической пачкой сигарет будет звучать в ухо: — Я хочу запомнить тебя счастливым, мальчик мой. Потому что любовь сильнее смерти. Потому что свобода и борьба сильнее смерти. И тут прорвет. То ли из-за гипотермии, то ли из-за общих ощущений — Илья теперь явно прижмется. Схватиться за призрачное тепло, хоть и закон сохранения энергии действует совсем не так. И обещания такие громкие, что хочется заорать. Сможет, выберется, будет держать рядом с собой. Только теперь без траура, платка, и коньяка. Теперь с уверенным взглядом и мертвыми крыльями за спиной. Только по ночам остается вспоминать и ложиться спать так, будто всё ещё возможно обнять как прежде, уткнувшись куда-то в груди. Да так сильно, чтобы других ни слышать, ни видеть. Ведь для Ильи Боря стал чем-то таким, что принято назвать кармой или, наоборот, зависимостью. И пусть Яшин был зависим, пусть смотрел как на идола, но любил искренне. И даже с чужим эфирным позволением – другого не сможет обрести. Любовь спасёт мир, но любви было недостаточно, чтобы спасти Бориса Немцова. Илья, в конце концов, оказывается в том же храме, куда тот ходил с Зосей. И становится по-настоящему тяжело. Налегают на плечи, обнимают со всех сторон, и хотят дать по башке. А Илья все улыбается, потому что понял в тот вечер: Любовь сильнее смерти. Любовь всегда будет сильнее и крепче всего на свете.