Там, где кончается ночь

Яд в меде Победа над Танакой была сладкой, но, как оказалось, отравленной. Ли понял, что бороться с новой тактикой — тихой, изощренной — нужно его же оружием. И он нашел его. Спустя неделю после разрыва контракта с японцем, Чимин получил по почте, доставленной в нейтральное почтовое отделение, куда он иногда отправлял анонимные отчеты, маленькую коробку. В ней лежала старая, потрепанная фотография. На ней была запечатлена его младшая сестра, Пак Джихё, смеющаяся на выпускном в школе. Фотография была не просто старая. На обороте, красными чернилами, были выведены свежие цифры — номер телефона. И больше ничего. Ледяная волна прокатилась по спине Чимина. Он не контактировал с семьей с тех пор, как погрузился в свою депрессию. Он считал, что, отдалился от них, оберегает их от своей тьмы. И вот эта тьма, в лице его нового врага, настигла их. Он молча положил фотографию перед Юнги за ужином. Тот взглянул, и его лицо стало каменным. Никакой ярости, только смертельный, тихий холод. — Это уже не бизнес, — тихо произнес Юнги, отодвигая тарелку. — Это стало личным. Слишком личным. Чимин чувствовал, как его новая, обретенная уверенность дает трещину. Страх за сестру был диким, иррациональным, затмевающим все — и гнев, и холодную расчетливость. — Я… я должен убедиться, что с ней все в порядке, — его голос дрогнул, выдав ту самую хрупкость, которую он так старался скрыть. — Нет, — ответ Юнги был резким, как удар кнута. — Это именно то, чего он хочет. Вывести тебя на эмоциях. Заставить сделать ошибку. Ты выйдешь на связь — и они отследят звонок, найдут ее. Или выманят тебя в ловушку. — Но я не могу просто ничего не делать! — Чимин вскочил, его кулаки сжались. Старая, знакомая беспомощность снова душила его. Юнги встал и, обхватив его лицо руками, заставил посмотреть на себя. — Ты слушаешь меня, Пак Чимин. Мы не будем ничего не делать. Мы будем действовать умнее. Мы нанесем удар так, чтобы он отпрянул и забыл даже думать о твоей семье. Для этого мне нужна твоя голова, а не твое сердце. Понял? Его взгляд был гипнотическим, полным той самой железной воли, что удерживала его империю на плаву. Чимин, задыхаясь, кивнул. План родился мучительно, в бессонную ночь. Они не могли позволить себе открытую атаку, рискуя жизнью Джихё. Нужно было ударить по тому, что Ли ценил больше денег и даже власти — по его наследию. У Ли был сын. Избалованный, легкомысленный молодой человек по имени Дохён, учившийся за границей и думавший, что война отца его не касается. — Мы не тронем его, — объяснял Чимин Юнги, его голос снова обрел жесткую, аналитическую твердость. Он показывал на экране маршруты и расписания. — Мы его… пригласим в гости. Аккуратно. Без насилия. Пока он будет у нас «гостем», мы предложим Ли сделку. Его сын в обмен на гарантии безопасности моей семьи. И на его уход из портового бизнеса навсегда. Юнги смотрел на него с неподдельным интересом. — Похищение. — Не похищение. Приглашение, от которого невозможно отказаться, — поправил Чимин. — Мы используем его же методы. Он бьет по семье — мы отвечаем тем же, но на уровень выше. Без крови. Пока. Операция была ювелирной. Пока Дохён отдыхал на закрытой вечеринке в Швейцарии, его «случайно» познакомили с очаровательной девушкой, которая на поверку оказалась агентом Юнги. Через несколько дней, под предлогом эксклюзивной приватной вечеринки на яхте, его мягко и незаметно изолировали от его охраны и доставили в безопасное, комфортабельное место за городом. Никакого насилия, только иллюзия выбора. Когда Ли получил видео, где его сын, слегка выпивший, но невредимый, жаловался на скуку и просил папу «разобраться с какими-то недоразумениями», его реакция была мгновенной. Звонок Юнги состоялся через час. — Ты перешел все границы, Мин, — голос Ли в телефонной трубке был хриплым от ярости. — Ты начал, — спокойно парировал Юнги, глядя на Чимина, который слушал по громкой связи, стиснув руки в замок. — Я лишь показываю, как ведется игра на новом уровне. Условия просты: ты отзываешь всех своих людей от семьи Пак Чимина. Навсегда. И ты сворачиваешь свой портовый бизнес в районе Инчхона. Взамен твой наследник вернется домой с легким испугом и поучительной историей. — И если я откажусь? — Тогда твой мальчик узнает о бизнесе отца гораздо больше, чем тебе хотелось бы. И мы отправим его домой… по частям. Начиная с пальцев. Грохот разбитого стекла был ответом. Но через два часа пришло согласие. Ли был стар, и сын был его ахиллесовой пятой. Дохёна отпустили через сутки, слегка ошарашенного, но целого и невредимого. Чимин же, получив подтверждение, что слежка за его сестрой и родителями снята, испытал облегчение, смешанное с новой, гнетущей тяжестью. Он перешел еще одну черту. Он использовал невинного человека как разменную монету. Он стал тем, кого когда-то так боялся — манипулятором, играющим судьбами. В ту ночь Юнги нашел его на том самом балконе пентхауса, откуда был виден почти весь город. Чимин стоял, обхватив себя руками, как будто замерзая. — Я становлюсь тобой, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — Холодным. Расчетливым. Я использовал того парня, как вещь. Юнги прислонился к перилам рядом. — Нет. Ты использовал его, как щит. Чтобы защитить то, что для тебя дорого. Разница — в намерении. Я бы, может, и вправду отправил ему палец для убедительности. Ты же обеспечил ему пятизвездочный отель и отборный виски. Ты не становишься мной, Чимин. Ты становишься собой. Тем, кто способен на жестокую эффективность, не теряя своей сути. В этом твоя сила. Сила, которой я никогда не обладал. Он повернул Чимина к себе. — Ты думаешь, мне нравится то, что я делаю? Это необходимость. И теперь эта необходимость — наша общая. Чтобы выжить в этом мире, нам нужно быть на шаг впереди. На шаг жестче. Ты это сделал. И я так damn горд тобой, что у меня нет слов. Его поцелуй в тот вечер был не спасением, а посвящением. Он был печатью на новом союзе — не просто любовников или партнеров, а соратников, несущих общий груз решений и их последствий. На следующее утро Чимин проснулся с четким пониманием. Его старый мир — мир депрессии, апатии и бегства — умер окончательно. Его новый мир был построен на силе, стратегии и темной преданности одному-единственному человеку. И он принял его. Со всеми его ядами и медами. Потому что альтернатива — быть слабым и беспомощным, позволить страданию коснуться тех, кого он все еще любил, — была для него теперь невыносима. Он встал, подошел к окну и посмотрел на город, который был полем их битвы. Его глаза больше не были пустыми. В них горел холодный, ясный огонь. Огонь того, кто нашел свою истинную стихию. И готов был сжечь в ней любого, кто встанет на его пути.