Мятный гитарист

Тот первокурсник, что краснел от случайного взгляда и прятал глаза в пол, был мертв. Убит и похоронен под ворохом смятых простыней, пахнущих потом, сексом и дорогим парфюмом Юнги. На его месте родился новый Чимин — существо с вечным голодом в глазах, с гибким, податливым телом, которое знало, чего хочет, и знало, кто ему это даст. Их ночи давно перестали быть просто сексом. Это был ритуал. Первобытный, животный, лишенный слов и нежности. Нежность была для мальчиков, а Юнги вскрыл в нем зверя, который требовал иного. Он не был жесток — нет. Жестокость бездушна. Грубость Юнги была осмысленной, выверенной. Она была инструментом, которым он разбирал Чимина на части, чтобы потом собрать заново, по своему усмотрению. И Чимин плавился от этого, дрожал от одного предвкушения. Ему нравился скрип кровати под их телами, рваное дыхание, срывающееся с губ Юнги ему в шею. Нравился запах их разгоряченной кожи. Но больше всего он сходил с ума, когда сильные, мозолистые пальцы смыкались на его горле. Не до боли, нет. Ровно настолько, чтобы мир сузился до одной точки, чтобы каждый толчок в его податливое тело отдавался фейерверком в мозгу, чтобы воздух в легких стал драгоценностью. В эти моменты он был никем — просто телом, стонущим под своим хозяином, и это ощущение власти над ним было самым сладким наркотиком. Мин Юнги был его личным сортом бога и дьявола в одном лице. Тот, кто подчинял одним взглядом, одним низким рыком. И Чимин не просто подчинялся — он летел в эту пропасть с радостным криком, расправив крылья. Это была не маленькая слабость. Это был его фундамент, его кислород, единственная истина в мире фальшивых улыбок. Он был сломан. Идеально. Только для него. Густой, многоголосый гул университетского коридора был для Чимина лишь белым шумом. Он стоял у огромного панорамного окна, глядя на суетливый двор, но не видел ничего. Все его мысли были там, в прошедшем вечере, в ощущениях, которые до сих пор фантомной дрожью отзывались под кожей. Он был погружен в эту вязкую, сладкую истому, когда реальность грубо вторглась в его мир. Хлесткий, неприличный звук шлепка разрезал воздух, заставив пару девчонок неподалеку ойкнуть и обернуться. Мир для Чимина не просто замер — он взорвался вспышкой боли и унизительного удовольствия. Огонь мгновенно залил щеки, а по ягодице, там, где остался огненный отпечаток ладони, разлилось горячее, пульсирующее тепло. Он резко развернулся, готовый испепелить наглеца взглядом, но тут же захлебнулся воздухом. Мин Юнги. Он стоял так близко, что Чимин чувствовал жар его тела. На губах играла ленивая, хищная ухмылка собственника, который только что пометил свою вещь. Не давая опомниться, Юнги сделал шаг, одной рукой властно обхватил его за талию, рывком притягивая к себе, и впился в его губы. Это не был нежный поцелуй. Это было утверждение прав — глубокий, собственнический, с легким привкусом кофе и сигарет. — Скучал, милашка? — пророкотал Юнги ему в губы, его голос был низким, интимным, предназначенным только для него. Его свободная рука уже бесстыдно скользила вниз, оглаживая упругую задницу через тонкую ткань брюк, сжимая то самое место, которое все еще горело от удара. — Хен... — все, что смог выдохнуть Чимин, плавясь в его руках, безвольно подаваясь вперед. Он уже забыл, что они стоят посреди гребаного коридора. — Очень... Его губы сами надулись в немой, откровенной мольбе о большем, когда их интимный пузырь лопнул от чужих голосов. — О, святые угодники, уберите это отсюда! — Хосок картинно закрыл глаза ладонью, скривившись, будто съел лимон. — Моя психика и так травмирована вашими ночными стонами через стенку! Тэхен рядом с ним просто взорвался хохотом. — Да ладно тебе, Хоби! Посмотри на них. Юнги, ты его сейчас глазами разденешь. Хотя, судя по твоим рукам, не только глазами. Юнги даже не повернулся. Его взгляд был прикован к раскрасневшемуся лицу Чимина, к его припухшим, зацелованным губам. Он медленно наклонился к его уху, опаляя чувствительную кожу горячим дыханием, и произнес достаточно громко, чтобы услышали все: — Я бы с удовольствием впечатал тебя в это стекло прямо сейчас, милый. Чтобы все эти студенты видели, как громко ты умеешь стонать мое имя. М-м? Хочешь, чтобы они посмотрели? Лицо Чимина вспыхнуло таким алым цветом, что казалось, еще секунда, и он потеряет сознание от смеси дикого смущения и животного возбуждения. — ДА ЗАТКНИТЕСЬ ВЫ ОБА! — хором завопили Хосок и Тэхен, спасая остатки своего душевного равновесия. Юнги не сказал ни слова. Он просто схватил Чимина за запястье — хватка была не болезненной, но стальной, не оставляющей шанса на сопротивление, — и потащил демонстративно за собой. Дверь в ближайшую пустую аудиторию открылась и захлопнулась за ними. Оглушительная тишина, прерываемая лишь их сбитым дыханием, и тихий, зловещий щелчок замка. Юнги не стал медлить. Он развернул Чимина и с силой впечатал его в первую же парту, заставив согнуться, упереться ладонями в холодную, исцарапанную поверхность. — Милашка, — его голос был низким, хриплым шепотом, который вибрацией прошелся по всему телу Чимина, — ты сегодня просто невыносимо сексуален. Так и просишь, чтобы тебя наказали. Его рука легла на затылок Чимина, пальцы зарылись в мягкие волосы, заставляя прижаться щекой к дереву. — Ты ведь этого хочешь? — он провел носом по виску младшего, вдыхая его запах. — Хочешь, чтобы папочка взял тебя прямо здесь, на этой парте? Чтобы твои друзья за дверью слышали, как громко ты будешь стонать мое имя? Чтобы они слышали, кому ты принадлежишь на самом деле? Колени Чимина подкосились. Каждое слово било точно в цель, разжигая внутри пожар. Смесь унижения, страха быть пойманным и всепоглощающего животного желания превратилась в гремучий коктейль, от которого темнело в глазах. Юнги был мастером. Он знал каждую его слабую точку, каждую потаенную фантазию и давил на них с садистским наслаждением. В этот момент в дверь с силой заколотили. — МИН ЮНГИ, ТВОЮ МАТЬ! — голос Хосока был искажен яростью. — Я ЗНАЮ, ЧТО ВЫ ТАМ! ВЫКИНЬ СВОИ ГРЯЗНЫЕ МЫСЛИШКИ ИЗ ГОЛОВЫ! У МЕНЯ ЗАВТРА ТУТ ПАРА, Я НЕ ХОЧУ СИДЕТЬ НА ВАШИХ... УЛИКАХ! Следом раздался отчаянный вопль Тэхена: — ЧИМИН-А! ДЕТКА, БЕГИ! ТЫ ЖЕ БЫЛ МОИМ НЕВИННЫМ ОДУВАНЧИКОМ! ЮНГИ, УБЛЮДОК, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ С МОИМ ДРУГОМ?! Стук в дверь стал еще яростнее, но Юнги лишь усмехнулся в самое ухо Чимина, его горячее дыхание заставило того заскулить. Шум за дверью был лучшим афродизиаком. — Вот так, моя милашка, — пророкотал Юнги, его голос был низким и вязким, как раскаленная смола. Он поднес свои пальцы к губам Чимина. — Работай языком. Мы ведь не хотим, чтобы тебе было больно? Чимин послушно облизал его пальцы, издавая утробный, скулящий звук. Он был уже на грани, его тело — натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Юнги рывком стянул с него брюки вместе с бельем, оставляя обнаженную, дрожащую задницу на обозрение холодному свету аудитории. Пальцы, щедро смоченные слюной, легко скользнули внутрь. Чимин был готов. Разработанный, горячий, все еще помнящий безжалостный ритм прошлой ночи. Юнги не стал церемониться. Он знал его тело лучше, чем свое собственное. Один умелый изгиб пальцев, точное, сильное нажатие на простату — и Чимина выгнуло дугой, с его губ сорвался сладкий, протяжный стон. — Громче, — прошептал Юнги ему на ухо, тут же наказывая его легким укусом за мочку. — Я хочу, чтобы они слышали, как хорошо их невинному одуванчику. Нравится, когда папочка тебя портит? Он вытащил пальцы, и Чимин жалобно заскулил от потери. Но пустота длилась недолго. Раздался непристойный влажный звук — Юнги сплюнул на свой член, и в следующее мгновение вошел в податливое тело. Одним размашистым, глубоким толчком, выбивая весь воздух из легких Чимина. Тот вцепился в шершавую столешницу до побелевших костяшек, из уголка его рта на пыльное дерево потекла тонкая ниточка слюны. Удовольствие было таким острым, таким всепоглощающим, что граничило с болью. Его стоны больше не были сдержанными. Это были высокие, бесстыдные вопли, которые эхом разносились по пустой аудитории, просачиваясь сквозь щели в двери. С той стороны раздался звук отчаянного удара по двери. — ВЫ ЕБАНУТЫЕ?! ВАС ВЕСЬ ЭТАЖ СЛЫШИТ! ЮНГИ, МАТЬ ТВОЮ, ПРЕКРАТИ! Студенты в коридоре замерли, оборачиваясь на дверь, из-за которой доносились звуки, не оставляющие простора для воображения. — ЧИМИН-А, НУ ХОТЬ ТЫ БУДЬ УМНЕЕ! ПОДУМАЙ О СВОЕЙ РЕПУТАЦИИ! — голос Тэхена срывался от ужаса и бессилия. Но они уже не слышали. Мир сузился до ритмичных, глубоких толчков, до шлепков кожи о кожу, до запаха секса и меловой пыли. Они тонули друг в друге, глухие и слепые ко всему, кроме этого первобытного, грязного безумия. Когда дверь аудитории наконец открылась, они вывалились в гудящий коридор не как люди, а как два зверя, одурманенных собственным запахом. Ноги у Чимина были ватными, он едва стоял, опираясь на Юнги, который вел его с властной, собственнической ухмылкой на лице. Их волосы были всклокочены, губы — припухшие и красные, а в глазах стоял тот особый, пустой и до одури счастливый туман, который бывает только после животного, всепоглощающего секса. Чимин чувствовал это. Горячий, липкий ручеек, медленно ползущий по внутренней стороне бедра. С каждым шагом — унизительное, возбуждающее напоминание о том, что только что произошло, о том, кем он только что был заполнен до краев. Юнги не просто превзошел себя. Он вскрыл его, вывернул наизнанку и собрал заново, оставив внутри свою метку. В этот момент, если бы Юнги приказал ему встать на колени посреди коридора и ждать, Чимин бы безропотно подчинился. Он был не просто лужицей. Он был расплавленным воском, готовым принять любую форму, которую придаст ему его хозяин. А Юнги сходил с ума. Он смотрел на это раскрасневшееся, опустошенное лицо, на приоткрытые, зацелованные губы, на то, как покорно это идеальное тело льнет к нему, и его голод становился только сильнее. Аудитория была лишь закуской. Он хотел его везде. В библиотеке между пыльными стеллажами. В душевой спортзала, под струями холодной воды. На капоте своей машины на пустой парковке. Он хотел слышать его стоны, видеть его слезы удовольствия, чувствовать, как это податливое тело ломается под ним снова и снова. Это была не просто похоть. Это была одержимость, болезнь, наркотик, дозу которого нужно было постоянно увеличивать. И он не собирался останавливаться. Никогда. Они не пошли на следующую пару. Они не могли. Адреналин все еще бил в висках, а тела гудели от пережитого. Юнги, не выпуская запястья Чимина из своей железной хватки, молча свернул в сторону мужского туалета в самом дальнем и наименее посещаемом крыле здания. Резкий, стерильный запах хлорки ударил в нос. Юнги толкнул Чимина в одну из кабинок и запер за ними дверь. Пространство было до смешного тесным. Их колени соприкасались. — Сними, — приказал Юнги, его голос был тихим, но не оставлял места для возражений. Чимин, дрожащими пальцами, снова расстегнул брюки и стянул их до колен. Он чувствовал себя до неприличия уязвимым, стоя вот так, полуголый, в грязной туалетной кабинке, пока липкая сперма неприятно холодила кожу. Юнги опустился перед ним на колени. Он достал из кармана пачку бумажных салфеток и принялся медленно, почти с ритуальной тщательностью, вытирать бедра Чимина. Его прикосновения были нежными, собственническими. Чимин закусил губу, чтобы не застонать снова. Это унижение, эта забота, переплетенная с полным владением, сводили его с ума. — Вот так, — закончив, Юнги скомкал салфетки и бросил их в унитаз. Он поднял глаза, и в его темном взгляде плескалось что-то пугающее и голодное. — Теперь ты чистый. Он поднялся, загнав Чимина в угол кабинки, и уперся руками в стену по обе стороны от его головы. — Но я хочу, чтобы ты запомнил это ощущение. Ощущение моей спермы на твоей коже, — его голос был тихим, вкрадчивым ядом, проникающим под кожу. — Чтобы каждый раз, когда ты будешь идти по этому коридору, ты вспоминал, как кричал подо мной на парте. Понял, милашка? Чимин смог только судорожно кивнуть, воздух застрял в горле, а перед глазами плыли темные пятна. Он был на грани, сломленный и одновременно возрожденный этим человеком. И тут все изменилось. Жесткость во взгляде Юнги смягчилась, сменившись чем-то темным и тягучим, как патока. Он отпустил его голову, но тут же притянул все его дрожащее тело к себе, заключая в кольцо сильных рук. Его губы накрыли губы Чимина — не требовательно и грубо, как раньше, а медленно, почти лениво. Это был тягучий, глубокий поцелуй, который не брал, а дарил, обещал защиту и покой после только что устроенной бури. Чимин дрожал в его объятиях, как осиновый лист. Предсказать Юнги было невозможно. Секунду назад он был безжалостным хищником, вбивающим свою волю и свое семя, а теперь — держал его так, словно Чимин был самой хрупкой драгоценностью в мире. Эта двойственность сводила с ума, ломала все внутренние барьеры и заставляла цепляться за него, как за единственный спасательный круг в этом безумном океане. Когда Юнги оторвался от его губ, их дыхание было одним на двоих. Он прижался лбом ко лбу Чимина и прошептал в самые губы, так, что каждое слово вибрировало и отдавалось прямо в сердце: — Я люблю тебя, милашка... В эту же секунду дверь кабинки содрогнулась от яростного удара, и из-за нее раздался согласованный, полный отчаяния вопль Хосока и Тэхена: — ИЗВРАЩЕНЦЫ! А у Чимина крутилось лишь одно в голове: «Спасибо тебе Тэ, за знакомство с мятным гитаристом, который разорвал меня на части и собрал заново, уже по своему образу и подобию. Спасибо, что подарил меня ему». Юнги, словно услышав его мысли, сильнее сжал его в объятиях и уткнулся носом в его макушку, вдыхая запах волос. Ему не нужны были слова. Он и так все знал.