Палка о четырех концах

      Ходить вокруг да около у них получалось просто виртуозно на протяжении всего знакомства. Танец или бой с тенью — тут как посмотреть. Половина всего происходящего между ними ощущалось неправильным, каким-то гипертрофированным и вымученным, совсем театральным, но хотя бы искренним. Казалось бы, никто не страдал от того, что Паша в очередной раз отказывал Лёше в помощи — у друга всегда получалось найти выход самому, какой бы плохой ни была ситуация. Да и мир не разваливался от того, что Фомин не помогал Паше, хотя… разве такое бывало? Когда вообще? В последний раз, наверное, когда Паша просил выдать фигуру, которая Лёше ещё должна была стать разменной — да, вот тогда. Ох, и какой же это был скандал! Со вкусом, с обидной, замешанный на ревность. Непонятно только ревность кого к кому, потому что Паша, чёрт возьми, не мог ревновать Фому. У него всё это время была Юля, были эти два дурных ещё считай стажёров, что вообще всегда становилось отдельной темой для разговора. Шибанов и Брагин. Юра и Миша. Парочка неразлучников, которых не спасли бы даже зеркала. И проблема была даже не в том, что они не могли друг без друга, совсем нет. Не дети ведь, чтобы за ручки ходить.       Их главной проблемой было то, что друг без друга они не хотели. Паша не дурак, заметил это сразу же. Юра доверял почти звериному чутью Миши, порой принимая к сведению то, что любой другой бы откинул как несущественное. В свою очередь Шибанов прислушивался ко всем комментариям Юры относительно своей работы, не позволяя даже задуматься о том, что тот может быть не прав, когда дело доходило до логических перипетий. Кто бы мог подумать, но Паша смотрел на них и понимал — завидует. В глубине души, там, где темнотой расползалась злость, где ненависть к самому себе становилась густой нефтью, вот там же и гнездилась клубком эта зависть, иногда высовывая раздвоенный язык.       И если злость глушилась тренировками в зале, ненависть работой и попыткой построить семью, стать «как все», то вот эта зависть перерождалась во что-то ненормальное. Странное. Извращённое. — Пошёл к чёрту, Лёша, — в очередной раз произнёс в запале, когда Фомин помочь с материалами текущего дела. — Мне ещё не хватало бандитам сливать информацию. Вот я прям разбежался. И даже не проси меня об этом больше!       А ведь они только собирались расходиться, когда Фомин-таки набрался решимости и попросил его о помощи. Надо было, наверное, ответить по-другому. Паша ведь заметил, как Лёша застыл. Заметил и то, как сжались ладони в кулаки, стоило произнести это «бандит». Для него ведь это не было просто словом, просто нарицательным и не ассоциировалось даже хотя бы с Бременскими музыкантами, например. Нет. Лёша всегда вдумывался в дефиниции, всегда смотрел на значения так, как никто — и это роднило его с Брагиным. Возможно, поэтому сам Паша невольно проводил параллели между собой и Мишей.       И поэтому же ему хотелось бы, чтобы у них всё было так же. Но почему-то всегда получалось наоборот. — Что же ты, Паша, тогда с бандитом якшаешься? — Лёша всегда переходил на этот холодный, отстранённый тон, когда Семёнов начинал говорить с ним так. Но не мог иначе. Это как будто позволяло ему выстроить дистанцию, отступить, дать себе паузу на выдох. — Я… — едва ли он знал, что на это ответить. Не скажешь же простое «потому что ты мой друг» — нет, это не отражало всего максимума их отношений. Это была не просто дружба. Лучший друг? О, и в эту категорию Паша никогда не смог бы вписать то, что между ними происходит. Вальс. Дуэль? Возможно. Только Семёнов даже случайно не хотел бы никого даже ранить. А тем более Лёшу.       Пожалуй, это просто ещё один повод подумать о собственных словах ночью. Вспомнить, как загорелись глаза Фомина, вспыхнули обидой, как он вздрогнул, будто в презрении к себе, к Паше, к ситуации.       Лёша ненавидел, когда его называли бандитом. Даже если это было так и соответствовало ситуации, он всё равно считал себя выше, чем все остальные. — Что, Паш, сказать нечего? — Лёша очень остро глянул, так, как обычно смотрел на провинившихся подчинённых, но никак не на друга. И комичная обычно чёлка сейчас никак не убавляла эффекта. Сам Фомин ещё совсем молодой, но уже авторитет, немного нескладный и угловатый, выглядел слишком серьезным. Как будто одним разговором собирается… Нет. Об этом даже речи идти не может. Паша не допустит. — Есть, — ему пришлось сглотнуть, чтобы голос не звучал так странно сдавленно. По-человечески это сделать не получилось, и Семёнов благополучно подавился, закашлявшись, а потом внезапно осознал, что Фома уже стоит рядом, придерживая его за руку, и смотрит так обеспокоенно, будто они до этого не ссорились.       Это бьёт лучше любой оплеухи. Приходится на секунду закрыть глаза, чтобы попробовать совладать с собой и перестать ощущать себя идиотом. Полнейшим идиотом. — Извини, Фома.       Тишина. Не слышно и звука со стороны Лёши, но Семёнов по-прежнему чувствует на себе взгляд. Внимательный, изучающий. Фома не верит ему, что ли? — Ничего, Паш. Я понима.. — Я достану тебе то, что хочешь. Но это в последний раз, — перебивает его Паша, не дав договорить, и отстраняется от прикосновения первым. Выдерживать это дольше просто нет сил. Оно кажется обжигающим.       Лёша не отступает, как будто не понимая, что произошло. Но недаром он один из самых молодых смотрящих, пусть и лишь по району, это только начало. И дважды два Фомин складывать умеет. А ещё отступать, когда надо. Вот и сейчас кивает, но больше не лезет.

***

— Юрк, да я его сам достану, правда-правда! — Миша часто так кичился, и ему совсем не нужно было для этого даже веского основания в виде связей и агентуры, достаточно было одного лишь взгляда Брагина. Тот глядел всегда так, что невозможно было не попытаться к его ногам принести всё, что угодно. Если бы посмотрел на кого другого так, то его бы послали, что естественно. Вообще-то, кроме Миши Шибанова этот взгляд так не действовал больше ни на кого.       А был ли кому-то адресован? Нет. Не такой. На других людей Юра всегда смотрел немного свысока, саркастично, с сомнением в каждом сказанном слове того бедолаги, который попадал под прицел. Хотя казалось бы, он всего лишь недавний выпускник, а уже возомнил о себе!       Возомнил. Вот только Миша Шибанов, всегда оказывающийся рядом, так не считал. И не давал считать другим. — Ну вот тебе зуб, ну хочешь? — поворачиваясь к другу спросил Миша, показывая на собственный так, как будто правда готов был бы вырвать его сейчас, лишь бы только доказать Брагину, что он достанет, сделает, прибежит.       Что всё будет в порядке. Нужно только довериться. — Да верю я тебе, Миш, у меня предчувствие дурное, — откинувшийся на спинку стула Юра потёр глаза пальцами. От усталости они уже болели, отдаваясь нехарактерной пульсацией в висках и заставляя морщиться.       Раздался стук. Юра сначала подумал, что это в дверь кабинета, но потом услышал ещё и быстрые шаги с одной части помещения в другую. И обратно. Это заставило приоткрыть один глаз, чтобы посмотреть, что вообще происходит.       На столе перед ним оказался стакан с наполовину выпитой водой, который до этого точно был на столе у Шибанова. Рядом со стаканом две таблетки. И Миша, который смотрел пристально на Юру, как будто ожидая чего, заставляя Брагина вопросительно наклонить голову к правому плечу, нахмурившись от очередного приступа боли. — Пей, ЮрИваныч, пей. А потом ещё в делах пороемся. Есть у меня парочка намёток, но мне твоя трезвая голова нужна, — и Миша ободряюще улыбнулся уголком губ.       Именно эту идеалистическую картину и застал Паша, который быстрым шагом зашёл в помещение кабинета, да так и остановился, когда почувствовал, что прервал какой-то довольно личный момент. Для него, обдумывающего в голове разговор с Фомой и пути, как бы достать ему этого человека из СИЗО, было неочевидно, что в такое время подчинённые ещё могут быть на месте. Но теперь он смотрел на них — Мишу, застывшего рядом со столом, и Юру, который уже потянулся к стакану, а в голове дорисовывалось, обжигая завистью, очевидное: забота, поддержка и доверие такое, которое у Паши было лишь с одним человеком. — Чего вы тут? — решил первым уточнить Семёнов, отмирая и подходя к собственному столу, чтобы достать стопку документов по последнему делу. — Домой пора уже, время всё-таки. — Время. Но мы по делу нашли тут, Павел Андреевич... — Шибанов, хватит. Давай быстро и чётко, — остановил его рассказ Паша, понимая, что это будет надолго, если Миша сейчас пустится в пространные рассуждения. А он точно мог пуститься, это же Шибанов. — Павел Андреевич, разрешите доложить? — а вот это уже Юра. И на его просьбу Паша только и мог, что кивнуть, ожидая получить развёрнутую и краткую выжимку по делу.       По всему рассказу выходило, что в последнем деле Шибанов заметил ниточку, которая могла бы привести их куда-нибудь — хотя бы куда-то. В глухарях такое было на вес золота, поэтому обоим досталась похвала, которую Паша подкрепил ещё и парой заданий на завтра, после чего выпроводил двух птенцов.       Оставшись в кабинете один, Паша остановился, чтобы просто осмотреться, и его взгляд случайно упал на зеркало, которое висело на стене около входа. Там отражался он: уставший, с тяжёлым взглядом, абсолютно один. Не командный игрок с потерянным к чёртовой матери доверием и невозможностью построить в этой жизни хоть что-то адекватное. Единственное, за что он мог бы зацепиться: работа. Крепкое, стабильное. Система — то, что никогда не станет работать иначе. Все механизмы изучены и отлажены, все вопросы решаются так, как всегда решались, понятными для Паши путями. Поэтому ему намного проще сейчас остаться на работе и просмотреть очередную стопку документов, разработать пару планов и заодно набросать мысли по закрытию кражи мелкой, про которую краем уха слышал, чем разбираться в собственной жизни. Дома его с котлетами ждёт Юля — уже трижды написала. В кабаке Фома, который тоже написал: просил прощения за то, что сорвался и звал ещё раз всё обсудить после работы.       Паша смотрел на две иконки контактов рядом: одна чуть выше лишь потому, что Фома отправил сообщение не так давно, а Юля раньше — и не понимал, как так вышло. Как вышло, что он вечером не дома с женой, а пытается решить, как же это ему лучше поступить? — Это я снова, я тут... — Миша влетел в кабинет как раз тогда, когда Семёнов вышел на очередной виток самобичевания, — папку забыл... Сейчас заберу и сразу... — Давай уже, — Паша кивнул, задумчиво постукивая пальцами по столу. — И не убегай так быстро. Подойди. Что по нему можешь сказать?       Семёнов развернул к Шибанову портрет, составленный со слов очевидцев недавнего убийства. По чертам не шибко примерный, так что может у Миши что будет на этот счёт?       А оно не просто было, оно на лице загорелось, точно лампочка. — Могу сказать, что это пассажир знакомый, был не так давно у нас в районных базах, я его видел. Могу сейчас найти, дайте только минут семь мне, — попросил, а у самого глаза загорелись, это ведь и видно было. Вот тогда самого Пашу как по голове обухом удалили. Он не был таким, но был похожим: хватался за любую возможность не просто научиться, но сделать всё правильно, сделать быстро и качественно, чтобы приблизиться к разгадке тайны. — Нет, Миш, — оборвал его Паша, берясь за телефон. — Завтра. Мы мёртвым уже ничем не поможем, а вот сами... Иди, отдыхай. А завтра здесь как штык. — Так точно, товарищ майор! — согласился бодро Миша, подхватывая папку, которую забыл, а другой рукой проводя по отросшим кудрям, пытаясь зачесать их назад. Волосы, правда, сразу же приняли изначальный вид, но как будто даже это удовлетворило Шибанова, — Разрешите идти? — Иди уже. И постригись нормально!       Последнее добавлял уже вдогонку, но так, скорее научательным тоном. А потом принялся собираться сам. Пора было сделать выбор. И оставалось только надеяться, что этот выбор будет правильным.

Фома, я буду. Жди, минут сорок. Ты на месте?

Да, Паш. Для тебя — всегда.