Больные

– Я слышала, ты любишь такое, – бросает она, взмахивая мечом, чтобы окрасить лик Вейлора алыми красками крови. – Я люблю твою жестокость, – Бестия исчезала из его взора, но он успел сказать, готовый едва ли не кричать об этом. Двум больным людям(а людям ли?) неведома романтика. Они не умели и любить, одержимые своей жестокой и беспринципной влюбленностью, доходившей до безумия. Бестиария вечно была бок о бок с Каэлионом, позабыв обо всех делах, лишь бы шататься с его Симфонией везде и всюду, а ХаосЛорд не мог представить и мгновения без ее Пустынника неподалеку. Они опьянены грязью друг друга, что называли меж собой искусством. – Заслужи мой поцелуй, раз уж он нынче, не столь смертелен, для персоны твоей. Он заслуживал. Каждый раз, как выдавался случай, устраивал только для нее целые оркестровые постановки, спускаясь на планеты после разрушительных вступлений Сальваторо. Рыжевласая была методична, быстра, и жестока, но с давних пор уж никого не убивала, оставляя живых ради Каэлиона. Наблюдать любила. В особенности за ним. Не тогда, когда он просто ходил где-то рядом, а тогда, когда он устраивал пир в честь своей Богини, восхваляя меж строк и жестокость Матери Эрозии. – Сорс Регис! Какая встреча! – он смеется, и в этом смехе, безобразно звучном, ей виднелись звезды. – Просила так не называть, mon cher... – она вредничала. Он очарован. Иногда разум ломался. Бестиария редко отлучалась с Пустынником за припасами для ученика, и эти мгновения становились сладкой пыткой. Болью, которую он любил, сгнивая от одержимого желания разорвать те вселенные, в которых только увидели красоту ее кудрей, узрели каждый сантиметр прекрасного тела. Он любил и до смерти ненавидел эти дни. Вейлор хотел к ней всем естеством, а как только Бестиария приходила к Симфонии вновь, от захлебывающихся чувств бросался в разговор. Мужчина умело притворялся, что словно и не так сильно сгорал без ее присутствия. Но Бестия и без того обо всем уже догадалась. Подобная наркотику композиция не заканчивалась даже в покоях. Ее пальцы скользили по простыни, а волосы распластались, лаская взор. Они постоянно сражались за право быть сверху, и как же божественно она двигалась, когда одерживала победы, с достоинством относясь к "проигравшему". – Ты ведь знаешь, что я поддавался? – дразнит, получая сладкую добавку. – Mon chaton, признай поражение, с достоинством... Она была крайне "болтлива" в постели. Особенно когда ее протаскивали, наматывая локоны на кулак. Особенно когда в баре он снова подходил с очередной любезностью. Каэлиона манило к ней, как к дарам своей Богини, и он уже почти был убежден в том, что его Богиня послала ему Бестию в качестве Дара. С ней он порою сомневался, заполучит ли он ее милое сердце своим обаянием, и сомневался не зря – Капитан не так низко пала, чтобы купиться на сладкие речи или обольстительные жесты. Все это было для нее занятной игрой. Занятной, интересной, словно сливки среди будничного молока. Он понимал это без слов, когда непослушная рыжая тянулась за очередным кратким поцелуем, похабно усаживаясь на колени. "Сожри мою проклятую искренность и манию на которую я способен..." "Покажи мне, свое милейшее и безобразное очарование, не оставь ни единого ошметка кожи, в своей агонии чувств..." Их любовь не была любовью. Болезненная увлеченность, возникшая из взаимных интересов, и это обоим нравилось. Именно в тот день, когда она "перебрала", он снова тащил ее на свою Симфонию, выслушивая веселые трели песен на неизвестных языках. Астартес никогда не интересовался их содержанием или смыслом, но понял одно – когда она повторяется, ее губы снова окажутся неподалеку от его лица. В конечном итоге это не повторялось часто. Но Каэлион любил ее компанию. Любил не только за присутствие. Обожал не только за жестокость. Восхвалял не только за ее любезные и искушенные игры. Но и за то, что она разваливалась всякий раз в его покоях, как у себя дома, а на следующий день вела себя так, словно ничего и не произошло. Заводила новые пластинки, играла на струнах прогнившей души, и с прежним блеском в глазах бросала ему вызов. Неоднозначно великолепная в своих порывах женщина. Но он и не был против. Не тогда, когда она восседала на нем. Не тогда, когда Каэлион заправлял ее рыжие локоны за ухо, припав к манящим губам. Да и никогда не будет против, возложа на ее алтари очередных жертв, что сгорели от его экстаза чувств. Он знал, что ей нравятся чужие тела в ее честь. Он знал, что ему нравится ее жестокость.