Хороший сын

      В поезде было душно. Все раздражало: старые вагоны со скрипучими дверями, дешевая обивка диванов, протертая чужими затылками до сального блеска, тусклые лампы в мутных абажурах — грязь веков, пыль традиций. Когда-то давно все это имело смысл. Когда-то — когда школа была приличным местом, доступным только для избранных. Сейчас же плебейская радость Гриффиндорцев, доносившаяся из соседнего купе, вызывала чувство брезгливости, как и грохочущая стальными костями колымага, везущая всех без разбора на равных условиях — и настоящих волшебников, и грязнокровок. Всех вместе, как скот.       Идиотские правила, выдуманные идиотами Хогвартса, которые они сами же меняли по сто раз за семестр, бесили. Необходимость тащиться из школы домой по железной дороге, тратя на это целый день каникул, выводила из себя. Обязанность подчиняться кучке профессоров, старым пердунам, возомнившим себя властителями умов, — вот что было горше любой отравы.       Волшебный поезд? Ниточка, соединившая поколения магов? Освященные веками традиции? Ерунда для желторотых малолеток!       Хоть отец и испытывал иногда непонятную ностальгию по былым временам и старым вещам, Драко этого не понимал. От одной мысли, что он вынужден делить пространство с грязнокровными, подкатывала тошнота. Радостный галдеж этого зверинца, их довольные лица, их право, незаконно и незаслуженно дарованное им право, находиться рядом с ним — с Малфоем, — все это заставляло сжать до боли челюсти. Нет на свете тяжелее пытки, чем унижение!       Драко устал. Он закутался в мантию, чтобы волосы не касались пропахшего чужими задницами велюра, и лег поперек дивана, вытянув ноги. Не с таким настроением возвращаются домой на каникулы, но что было делать, мысли о доме были невеселыми.       У него снова ничего не вышло, он опять не оправдал надежды отца, и разговор с ним, очевидно, предстоял тяжелый. Чего стоил один только позорный проигрыш матча в квиддич! Брякнуться на задницу с новенькой метлы прямо посреди поля на виду у всех — такое даже в кошмаре не приснится. И хуже того: на глазах у отца, после всего, что тот для него сделал. Какие уж тут могли быть оправдания — он поймал тогда его взгляд, полный разочарования и досады. Да и отмененные в последний момент экзамены тоже не слишком добавляли оптимизма, и без них школьные успехи были не очень. Ему снова не удалось стать первым на курсе, проклятые гриффиндорцы обошли их по очкам, а грязнокровка умудрилась сделать это даже по оценкам. Гордиться оказалось решительно нечем. А значит, что же… Опять предстояла порка.       И пусть так! Он заслужил. Лучше исполосованная задница, чем тоскливый стыд и разочарование в самом себе. В конце концов, наказание — это искупление, и после него позор неудачи можно будет забыть.       

***

      Малфой-мэнор принял его привычно радушно. Ворота усадьбы сомкнули створки за спиной, будто заключили в объятья, деревья на аллее низко поклонились юному хозяину, горгульи под крышей подобострастно оскалили зубастые пасти. Дом тихо радовался его возвращению: половицы знакомо скрипели под ногами, и каменные стены отзывались теплом, стоило приложить к ним ладонь.       — С приездом, сынок! — Мамина ласка растопила Драко сердце. Прижавшись к ее груди, он впервые за долгий день почувствовал себя хорошо, даже груз неудач за спиной стал полегче. — Мы очень тебя ждали, дорогой. Очень!       — И отец? — вздохнул Драко.       — Он любит тебя, — уклончиво ответила мама. — Он безумно тебя любит. И ждет.       — Сейчас? — Время на миг остановилось, и к горлу подкатил горький комок. Драко ясно представил, как отец хмурится, как он дергает раздраженно бровью, и как свистит в его руках тонкая трость и впивается в зад. Он вцепился пальцами в складки на мамином платье, как делал когда-то давно, когда был совсем маленьким. Трусливый, отчаянный жест, недостойный. Детский.       — Нет, мой милый, сегодня папа занят. — Нарцисса снова прижала сына к себе, покрывая его голову поцелуями. — У него много работы. Не сейчас, не сегодня. Не бойся. Я поговорю с ним.       «Не бойся», — сказала она, и от минутной слабости и следа не осталось. «Не бойся», — и щеки вспыхнули огнем. Драко отпрянул.       — Не надо, — твердо попросил он. — Я не боюсь, мама! Я лучше сам.       — Завтра, завтра, — зашептала Нарцисса и взяла его за руку. — Сегодня отдыхать и веселиться!       И она повела сына вглубь дома, туда, где уже ломился от блюд праздничный стол, мимо вышколенных эльфов, пугливо вжимавших в плечи свои крысиные головки. Мимо висящих на стенах портретов с великими предками, под строгими взглядами которых Драко стыдливо поежился… Нет, он примет разговор с отцом достойно, чем бы тот ни закончился. Он — Малфой, черт возьми!       После ужина, отдыха и горячей ванны настроение его улучшилось. В спальне, убранной домовиками, пахло ровно так, как он ожидал — шоколадом, лавандой, чистым шелком новых простыней, пряным дымом волшебного порошка, которым эльфы посыпали стены его комнаты, чтобы те ночью светились огоньками светлячков. Как в детстве.       Шкафы и книжные полки, милые сердцу старые игрушки, папины подарки — дорогие и бесценные. Балдахин над кроватью, знакомый вид из окна — все это согревало душу после долгого дня, полного тоскливых размышлений. Драко едва не расчувствовался. Он не впервые возвращался домой на каникулы, но в этот раз все было иначе: должно быть, он вырос, и теперь привычные вещи казались особенно милыми. И сам себе он тоже казался другим — никогда раньше он не думал о том, что заслуживает наказания. Что оно — справедливо.       Год назад, вернувшись из Хогвартса, он избегал встречи с отцом, зная, что за слабые итоговые оценки его ждет неминуемая порка. Он просил маму заступиться за него, сбегал из дома пораньше — в парк, в поля. Прятался. Напрасно: карающая папина длань быстро его настигла, а трость оставила на заднице прилично красных полос — и было за что. Но тогда это воспринималось как досадная неизбежность, как еще одна гадкая традиция — не более того. Теперь же мысль о том, что он боится встречи с отцом, что ему страшно получить заслуженную порцию синяков, что он позорно испугался расплаты за обычную лень и зазнайство, жалила больнее папиной трости.       Как же вышло, что он боялся отца, которого искренне любил, которым так гордился и которого боготворил? Отца, который носил его на руках, который читал ему книги, учил первым заклинаниям — самым простым и самым надежным. Отца, который всегда был на его стороне. Никому и никогда Драко не простил бы обвинение в трусости! И вот оказалось, что он сам себя в ней обвиняет.       — Пошли прочь! — рявкнул он эльфам и, когда те испарились, с удовольствием растянулся на постели.       Завтра он примет все с честью. Завтра он не струсит. Завтра! А пока пусть родные стены убаюкают его.       

***

      Утро выдалось туманным. Белое марево стелилось над аллеей, накрыв газоны, клумбы и стволы вековых тисов. Драко проснулся рано, долго стоял у окна, закутавшись в одеяло, и с тревогой высматривал в ватной пелене знакомую фигуру. В конце концов отец появился: верхом на белом жеребце, прямой и строгий, как всегда, с гордо поднятой головой. Он выплыл из тумана медленно и торжественно, как и подобает чистокровному магу, хозяину поместья. Очевидно, отец прибыл домой ночью и теперь наслаждался неспешной прогулкой верхом.       Он был еще далеко, из окна своей спальни Драко не мог разглядеть его лица — суров ли он, устал ли. Или наоборот — довольная улыбка выдает хорошее настроение. На последнее Драко рассчитывал особенно: вчерашние смелость и решительность сменились робостью. Снова некстати вспомнилась жгучая боль, с которой тонкий ротанг оставлял следы на ягодицах, вспомнилось, как от слез во время порки закладывает нос, как першит в горле, как долго потом болят вздувшиеся отметины… Теперь предстоящее наказание не казалось избавлением, а только пыткой, которую нужно вытерпеть, чтобы заслужить прощение.       «Скорее бы уже», — со злостью подумал он и стал взглядом подгонять отца, и тот, будто почувствовав его просьбу, спешился на аллее, совсем рядом с домом, кинул поводья конюху-эльфу и решительно зашагал ко входу.       Драко поторопился. Он быстро скинул пижаму и переоделся в домашнее, умылся, расчесал волосы и вылетел из спальни. Когда он добежал до холла, солнце уже поднялось, туман над парком стал рассеиваться, огни в доме погасли, коридоры наполнились мягким светом сквозь арочные окна, украшенные цветными витражами. Начался новый день.       Отец был в кабинете. Драко, замешкавшись на минуту на пороге, нервно покусал губу, призвал на помощь всю свою смелость, постучал и, дождавшись ответа, толкнул дверь. Папа встал из-за стола ему навстречу.       — Ты рано, — удивленно сказал он, распахнув объятья. — Так соскучился?       — Соскучился, — прошептал он.       — И я рад тебя видеть, сын. С возвращением!       Упереться лбом ему в грудь, почувствовать, как тот крепко прижимает к себе, как родная рука ложится мягко на макушку, так, что и без слов ясно — любит, скучал, очень ждал. Вот что было нужно. Это придало сил.       — Пап? — смущенно позвал Драко. — Я знаю, что будет. Давай сразу…       Отец хмыкнул и взял его за плечи:       — А ты растешь, Драко. Надо же, сколько сознательности!       — Я знаю, что это неизбежно. И знаю, что справедливо, — уверенно ответил он, в душе надеясь, что такой прямотой сможет заслужить снисхождение. Но в конце его голос все-таки дрогнул: — Чего же тянуть, пап…       Отец нахмурился и кивнул. Он отошел к столу, взмахом палочки призвал листок со школьными оценками сына, пробежал глазами по строчкам, и взгляд его стал жестче.       — Посредственность, Драко. Посредственность — это то, что я искренне ненавижу. — Его голос звучал без прежней теплоты. Строго, серьезно, наставительно. — Другой отец не стал бы ругать сына за успехи, а они у тебя выше среднего. Другой отец был бы, пожалуй, очень рад, что его отпрыск не хуже остальных, а по некоторым дисциплинам даже лучше. Уверен, родители грязнокровок в восторге от одного лишь факта, что их дети учатся в Хогвартсе. Другие, но не я! Знаешь, почему?       Драко догадывался, но, когда сильные пальцы взяли его за подбородок, предпочел не перебивать.       — Думаешь, я строг с тобой из-за прихоти? Считаешь, я требователен, потому что не люблю единственного сына? Или потому, что слепо повинуюсь традициям? Я требую от тебя большего, потому что ты — Малфой! И этой фамилии нам всем нужно соответствовать, даже когда это трудно. Особенно когда трудно! А еще потому, что однажды придут суровые времена, нам предстоит тяжелая борьба, и победить в ней мы сможем только в одном случае — если будем первыми! Всех «посредственных» и тех, кто просто «выше среднего», грядущая буря сметет, как пожухлую листву с земли. Только лучшие устоят перед ней, только самые достойные! Кто же это, если не ты, Драко?       Ответить на это было нечего, да отец и не ждал ответа. Он нетерпеливым взмахом палочки сжег висящий над столом свиток с гербом школы, и вместо него из облака дыма появилась тонкая трость. Ее он взял обеими руками, согнул дугой, проверяя на прочность, и пару раз взмахнул, рассекая воздух. Драко готов был поклясться, что в прошлый раз трость была короче, тоньше и как будто более гибкой. Должно быть, она росла вместе с ним, с тех пор как он стал учиться. Родовая магия — черт ее подери. Семейный артефакт, традиция — одна из тех немногих, что Драко искренне ненавидел.       Тянуть время не было смысла. Драко прикусил предательски задрожавшую губу и ватными пальцами расстегнул штаны.       Отец взял его за локоть и подвел с столу:       — Я знаю, как это неприятно, сам хорошо это помню. Но предки были мудрее нас, хоть даже я понял это не сразу. И ты поймешь, когда придет время.       — Я понимаю, — выдохнул Драко, спуская брюки до щиколоток.       — Сомневаюсь, — мягко сказал отец. — Но сейчас мне достаточно твоего смирения. Оно залог того, что порка будет не напрасной. Белье тоже вниз, Драко, мне нужно видеть результат. Я должен знать, что повторять не придется…       — Не придется, — сглотнул он, ложась животом на столешницу.       «Инкарцеро» отец никогда не использовал, ему хватало ладони, положенной Драко на спину, между лопаток, чтобы удержать того на месте. Хватило бы и сейчас, но в этот раз Драко сам решил покорно терпеть и не вертеться, лишь бы скорее покончить с поркой. Он так сильно вцепился в край стола пальцами, что заболели ногти, так крепко стиснул зубы, что заскрипело в ушах. Он был полон решимости вынести наказание достойно, он так гордился собой — заранее. Увы… Стоило трости издать первый щелчок, стоило обжигающей боли полоснуть по оголенному телу, как тонкий скулящий вопль сам собой вырвался из горла. И если бы не папина рука, Драко точно рванулся бы, чтобы встать.       Оказалось, расти и взрослеть — совсем не весело. В прошлый раз он визжал, ревел как маленький и вертелся, в прошлый раз и мыслей не было ни о каком смирении, и было как будто не так больно. И стоило ли, в таком случае, настраивать себя на достойное терпение, на мужество, если от них никакого толку? Если слезы все равно ручьями потекли из глаз?       Отец дал ему отдышаться совсем недолго, Драко едва успел смириться с новым «взрослым» уровнем боли, и удары посыпались часто — он теперь не успевал их считать, а только совсем по-детски вилял задом, кусал себя за рукав рубашки и скулил, ерзая животом по столу и дергая ногами.       Трость свистела и била так сильно, будто хотела пробиться сквозь кожу внутрь. Драко терпел что было сил, только бы не сорваться на слезливые мольбы о пощаде, которые отец все равно молча проигнорирует — как всегда. Тот тем временем встал с другой стороны, на спину сыну положил правую руку и послал несколько ударов по бедрам — казалось, что легче, но там они вспыхнули так остро, что терпение кончилось.       — Прости! — заныл Драко. — Прости, прости, прости…       И снова удары легли туда, где и без того нестерпимо пылало тело. Боль накрыла его с головой, вытеснив и стыд, и остатки мужества, и Драко разревелся взахлеб, позорно — как и в прошлый раз, как и в первый раз. Мелькнула одна только мысль: неужели так будет всегда, неужели ему ныть и терпеть унижение до конца учебы? Но и она исчезла под градом боли, только сердце бешено колотилось в груди и дыхание срывалось на протяжное: «Прости-и-и!»       Когда порка кончилась, он уже умывался слезами. В носу противно хлюпало, штаны свалились на пол, и он едва не упал, споткнувшись о них.       Отец отвернулся, дал ему минуту прийти в себя и одеться, но минуты оказалось мало — когда тот обернулся, растворив в воздухе проклятую трость, Драко все еще возился со штанами, не решаясь заправить в них рубашку и утирая ею мокрые глаза. В горле клокотало рыдание, и вид у него, наверное, был совсем недостойный, жалкий. Он ждал, что отец, как в прошлый раз, отошлет его хмуро к себе, не захочет смотреть на сопливую размазню, и, пряча лицо, стыдливо попятился к двери, но тот вдруг подошел, взял за плечо и ласково притянул к себе.       — Как же я это каждый раз ненавижу! — сказал он неожиданно, крепко его обняв. — А ты молодец, держался отлично. Ты так вырос!       — Прости, — снова разревелся Драко ему в грудь. — Прости!       — Ты понял, за что? — спросил отец.       — За то, что подвел тебя! — промычал Драко. — За то, что был тебе плохим сыном. Я обещаю, я буду стараться! Я стану первым, я стану лучше этого, этого… — Ненавистное имя застряло на языке и заставило скривить рот, как от горькой пилюли. — Этого «волшебного мальчика»! Я стану лучше грязнокровок! Я больше не разочарую тебя!       Выплакать все слезы в шелковый папин жилет не удалось, отец отстранил его и строго заглянул в лицо.       — Я никогда, — он начал говорить громко, но вдруг понизил голос и перешел почти на шепот: — Я никогда в тебе не разочаруюсь, Драко! Неужели ты не понял, что ты и есть мой волшебный мальчик? Я хочу, чтобы ты старался, чтобы ты стремился стать в школе лучшим, потому что ты — лучший! Ты должен быть первым, потому что только этого ты и достоин: самого лучшего.       — Я стану лучшим для тебя!       — Не для меня, Драко, нет. Для себя и для них — для всех остальных. — Отец снова его обнял и добавил совсем тихо: — Для меня ты и так самый лучший.       

***

      В своей спальне Драко стянул штаны и, постанывая, устало рухнул ничком на кровать. Та услужливо приняла удобную форму: выгнулась под животом, поддержала ноги, мягкими валиками подкатилась под бока. Отец сам заколдовал ее когда-то давно — на будущее.       Драко проглотил последние слезы и потрогал пальцами выпоротые места — рубцы надулись, зад горел тупой болью. Никакая магия тут не помогла бы, после наказания тростью даже обычный лед не работал. «Мудрость предков», черт ее возьми, — артефакт! До вечера больно будет даже вставать, а день-два придется ходить прихрамывая, будто с привязанной к копчику гирей. Потом синяки побледнеют и сидеть за общим столом получится почти не морщась. Почти.       Каникулы начинались привычно — со страданий по бедному заду. Это было досадно, и очень хотелось хоть на что-то отвлечься. Скорей бы пришла мама! Драко покрутил головой в поисках волшебной палочки — в надежде попрактиковаться в легкой магии — и вдруг увидел на прикроватном столике незнакомую книгу. Двигаться было больно, он нашел наконец положение, в котором задница беспокоила меньше всего, но любопытство победило: он потянулся и схватил ее.       Тяжелый фолиант в кожаной обложке был богато украшен золотом и камнями, а тиснение торжественно объявило, что в руках у Драко «История Великого Дома Малфоев». Конечно, он видел ее и раньше — и много раз. Это была летопись их семьи, родословная знатной фамилии с перечислением всех выдающихся предков, портреты которых украшали стены в гостиной, и тех, чьих портретов там не было. Начиная от основателя, Арманда Малфоя, и заканчивая отцом. Их бравые подвиги, ум, таланты, чистота крови — вот что было там.       Драко открыл книгу наугад: толстые страницы с живыми портретами родственников перелистнулись почти до конца. С разворота на него смотрел гордо и достойно папа. Во фраке со стоячим воротом, в накинутой на плечи мантии, с тростью в руках, он глядел на сына строго и требовательно, совсем как полчаса назад в своем кабинете, но внезапно взгляд его смягчился. Отец дернул бровью, привычно поднял выше подбородок и вдруг, лукаво подмигнув, указал глазами на край листа — дальше, — будто предлагая перевернуть страницу. Это было странно, Драко прекрасно помнил, что Люциус Малфой — единственный ныне живущий лорд Малфой-мэнора, но повиновался. И не зря.       На развороте, где были пока указаны лишь дата рождения, полное имя и день зачисления в школу волшебников, из книги на него уставился он сам — Драко Люциус Малфой. В форме Хогвартса, со змеистым серым галстуком на груди и слегка недовольным и чуточку дерзким взглядом, это определенно был он — будущий лорд Малфой. А под портретом изящным и решительным папиным почерком значилось:       «Честь. Отвага. Достоинство».