Blood, Art & Tears

***

Что будет если это произойдëт?

Улицы промозглые и сырые, воздух оседает плотными комками на плечи и туман создает ощущение размытых бликов на стëклах. Город не гудит и не суетится, он медленно волочит за собой выходные, ставшие разочарованием для многих жителей Крата. Сидя в плену серых бетонных стен многоквартирных домов, они прячутся от непогоды в своëм заспанном, размеренном мире. Фонари едва проглядываются через эту плотную густую завесу. Фары автомобилей рассекают их и тут же угасают вместе с отдаляющимся гулом мотора, провожаемые криками птиц, рассевшихся хаотичной гирляндой на тянущихся вдоль дороги проводах. Зоопарк сегодня почти не принимает посетителей, лишь группу школьников, приехавших на плановую общеобразовательную экскурсию. Суетящиеся преподаватели, поправляющие им шарфы и шапки, бегающие за особенно активными и любознательными ребятами обеспокоенные мамочки и недовольно потягивающие сигареты, стоящие в стороне отцы. Не сильно заинтересованные в этой поездке и не особо располагающие к обсуждению чего-либо по теме экскурсии. Главными темами их отстраннëного диалога были лишь вопросы экономического кризиса, сокращение на рабочих местах и споры о том, куда лучше вложить заработанные средства. Мастерские работали в прежнем режиме, казалось, работа там никогда не прекращалась. Ни днём, ни глубокой ночью. Станки неустанно отчеканивали детали для различных устройств, рабочие усердно трудились сменяя друг друга и периодически ворча о том, что рабочих рук как всегда не хватает, а работы всё не убавляется. Союз Мастерской не переставал презентовать новые революционные проекты. И сейчас, после выхода очередного продукта, ради которого были привлечены влиятельные спонсоры и разработаны инновационные программы для продвижения и реализации, компания была готова выжимать все соки из всех имеющихся в арсенале ресурсов. – Карло! Почему меня снова беспокоят из твоего университета!? У меня нет времени разбираться с твоими выходками! Рука звонко хлопает по краю стола, от чего стеклянный стакан подпрыгивает на месте, а фотография в рамке опрокидывается плашмя на деревянную поверхность. Сидящий напротив него юноша даже бровью не ведёт, ни то что не вздрагивает, опасаясь гнева отца. Он сидит на стуле, положа ногу за ногу и читает новостную ленту, где на страничке университета пишут очередную статью о том, как имитационные станки в инженерном кабинете кто-то поставил стопом в аварийный режим. – У тебя никогда нет на меня времени, придëтся приложить чуть больше сил, чтобы удивить меня. Заевшая пластинка надоедает. Джеппетто опирается на стол, поправляя очки и всматриваясь в сына, будто пытаясь хоть как-то разглядеть в нём хоть намёк на совесть или здравый смысл. – Я стараюсь ради тебя. И ради твоего будущего. Ты можешь хотя бы раз не доставлять проблем своим поведением? Преподаватели уже извелись, на тебя никакой управы не найти. – Зато Пино золотой мальчик, медалист и паинька, мечта, а не сын, спорим, если бы я умер, ты даже не заметил бы этого? Ты ведь вспоминаешь обо мне только тогда, когда тебе начинают надоедать звонками с университета?! Стопка бумаг летит на пол, а стул резким пинком отбрасывают назад. Парень резко вскакивает, сжимая кулаки. Покрасневшие от злости глаза и скопившиеся под тенью ресниц слëзы,создают образ мальчика на портрете, висящего в кабинете Джузеппе Джеппетто. Что-то колет в груди, но прежде, чем старик успевает возразить, юноша покидает кабинет, в сердцах хлопнув дверью. Старый мастер садится на своё привычное место, берёт в руки потëртую фотографию, которую вытащил из разбитой ранее фоторамки и вдумчиво бурчит под нос. – Когда-нибудь ты поймëшь... Главное, чтобы не было слишком поздно... Торопливо мчась по коридорам и выйдя через главный холл, он набрасывает пальто и движется в сторону дома, который снял сам за свои накопления, чтобы сбежать подальше от родительского контроля. В отличие от Пи, который предпочел жить подле отца помогать ему с продвижением и развитием бизнеса. Что весьма раздражало. Отец не питал к его брату теплых отцовских чувств, хоть те и были близнецами, а то всё равно искренне любил и старался ради него. – Идиоты. Оба два. Пошли к чëрту. Он ищет в быстром наборе номер лучшего друга чтобы позвать его вечером в паб выпить по стаканчику чего-то необычного. Не смотря на то, что они перепробовала буквально всё меню в этом баре ещё с первых дней его открытия. И ничего необычного он бы там точно не обнаружил. Но Ромео всегда умел показывать какие-то невероятные вещи со смешиванием и употреблением одних и тех же напитков, что казалось, что раз за разом он изобретает что-то новое. – Абонент временно недоступен. Перезвоните позже... Гудки по ту сторону мобильного устройства и безэмоциональный голос автоответчика заставляют Карло окончательно разочароваться в этом дне. Он захватывает по пути банку сидра, пачку снеков и вваливается в своё пустое и тихое пространство квартиры. Он плетется в комнату, по дороге сбрасывая одежду на пол и развалившись на мягкой кровати, тянет руку к выключателю. Щелчок и на окне зажигается гирлянда, сменяющая одни разноцветные огоньки другими. А на стене над кроватью висят множественные фотографии его самого вместе с наставницей и лучшим другом. Иногда с братом и его загадочной подружкой Софией. На душе становится тепло. На лице Карло наконец-то появляется улыбка. – Ладно, не могу я на вас долго злиться. Наверняка этот белобрысый осëл сейчас мнëтся где-то возле наставницы в очередной попытке позвать её на свидание. Боже, если у них всё получится, клянусь, я отдам ему свой любимый кулон. Парень усмехается, собственным мыслям и отворачивается к стене, обнимая подушку. Мелкий дождь прекращает свою симфонию и солнце медленно выскальзывает из-за плотного слоя серых туч. Кое-где проглядываются обрывки голубого неба. Карло жмурится и задëргивает шторы, открывает со звонким щелчком жестяную банку и потягивая яблочный сидр, открывает приложение с афишами разных городских событий, гадая, куда Ромео пригласит Лею Флоренс на свидание в этот раз. На глаза попадается выставка в художественной галерее. Сама выставка носит название «Evil. Nightmare. Death» – Психоделический Art - Bad Trip. На заглавной иллюстрации,, презентующей суть, красная комната со стоящим посередине стулом и растекающейся подле него тëмной жидкости из которой вылетают дегтярные бабочки и садятся на полуразложившийся труп, подвешенный за конечности в правом верхнем углу комнаты. – Фу, ну и дичь. Неужели на такое кто-то ходит смотреть. Психи какие-то. Он быстро пролистывает ленту вниз и натыкается на рекламу перевыпуска его любимой книги. Заинтересованный, он быстро забывает о том, что увидел и погружается в изучение дат выхода издания. День уже не кажется таким уж невыносимым и душным.

***

«Что будет если это не произойдет? »

Ромео взволнованно смотрит на часы, сидя на ступеньках возле университета. Под навесом, с которого срываются капли, достаточно уютно находиться, если представить себя маленькой частичкой чего-то большого. Сейчас его мир затянут в перламутровую дымку. День как будто не начался и ещё не закончился — он замер в размеренном, тоскливом ожидании. Университет возвышается за спиной серым исполином, неприступным и молчаливым. Его стены, обычно заполненные шумными голосами, сейчас заглушены и отполированы дождем до зеркального блеска. Мокрые гранитные ступеньки переливаются. Невольно начинаешь чувствоваться себя песчинкой. Взгляд падает на пространство перед университетом. Асфальт, темный и тяжелый, но всё ещё отражает в своих лужах размытое небо. Каждая из них — это искаженный портал, крошечный пейзаж, в котором переворачивается с ног на голову весь этот внушительный мир. В них тонет громада корпусов, и остается лишь дрожащее отражение фонаря, похожее на потерянную звезду. И здесь, на этой грани, рождаются мысли. О том, через что предстоит пройти, о серьезности и тяжести бытия, которое ждет за порогом. И о незначительном — о капельке, скатившейся с ветки одинокого куста у скамейки, о трепете мотылька, спрятавшегося под карнизом, о стуке собственного сердца, такого громкого, если подумать. А сердце его полно ею. Полно пылкими юношескими чувствами, которые не имеют ничего общего со страстью или взрослой похотью. Она чиста, как этот вымытый дождем воздух, и по-настоящему детская. Это не желание обладания, а трепетное, робкое восхищение, как перед чем-то неземным и прекрасным. Это сомнение, похожее на легкий озноб. А внутренний голос упорно повторяет один и тот же вопрос: – Достоин ли ты того сияния, что исходит неё? Не затмит ли твоя обыденность её внутренний свет? Переживания собираются в сгущающийся плотный ком в его голове. Сейчас дождь — не просто стандартное погодное явление. Он — соучастник, символ этой всепоглощающей, немного грустной картины. Он стирает границы, смывает беспокойство, оставляя лишь суть: огромный, пугающий мир и маленькое, но безграничное в своей искренности чувство, потерявшееся у его подножья в ожидании чуда. И словно в ответ на эти сомнения, пространство перед главным выходом здания университета ожило. В его дверях возникло знакомое движение — легкая, стремительная тень, нарушившая монотонный ритм падающих капель. Это была она. Её появление не было внезапностью. Их встречу не нужно было организовывать. Он, слегка замерший, просто стал её конечной точкой. Она подошла близко, слишком близко для условностей «студент-преподаватель», и, смеясь, смахнула ладонью с его плеча намокшую веточку, прилипшую к пальто. Прикосновение было мгновенным, матерински-заботливым и дружески-нежным одновременно — тёплый островок в прохладе дня. Её пальцы, коснувшись ткани, оставили на ней невидимый след, который ощущался и прожигал сильнее любого признания. – Я думала, ты уже ушёл, не дождался. Голос её прозвучал как колокольчик, чистый и звенящий, растворяя всю тяжесть на плечах. — А ты тут стоишь, как одинокий меланхолик. – Я не мог не дождаться. Ответил он, и его собственный голос показался ему странно тихим. Она взяла его под локоть, легким движением включив в свой импульс. – Пойдём, пока ты окончательно не заболел, кроме того,ты наверняка голоден после своих семинаров. Есть идеи, куда забежать? Улыбка расцвела на его лице, словно он только этого и ждал. – На самом деле есть! Недавно открылся французский ресторанчик «La Vie en Rose», у них очень вкусные лавандовые круассаны и бабл-ти! – Интригуешь. Легкая улыбка проскользнула в уголках розовых губ и два силуэта двинулись вперед, под одним зонтом, который казался их личным, шатким небосводом. Дорога в ресторан стала продолжением их недавнего диалога о предстоящей сессии. Она, всё ещё в роли наставницы, но в более дружественном формате, расспрашивала. – Ну как, защитил тот реферат? Я видела, ты в библиотеке пропадал. И он, оживляясь, рассказывал о найденной цитате, которая перевернула всё его эссе с ног на голову, а она слушала, кивая, и в её глазах читалось не то неформальное одобрение, не то искреннее любопытство. А потом она, снимая с себя мантию серьёзности, жаловалась на заседание кафедры, с комичным ужасом описывая, как её коллега-профессор полтора часа говорил о пунктуации в средневековых манускриптах. Они смеялись вместе, и этот смех был их общим языком, понятным только им двоим. И в этом простом обмене историями о рабочем и учебном грани между ними двумя напрочь стирались. Он не был её студентом, сейчас он представлялся всего-лишь обычным молодым человеком, несущим зонт. Она была не его строгим преподавателем, а оставалась девушкой, поправлявшей его сбившийся на ветру шарф. Их связь была сплетённым из доверия, легких прикосновений и взаимного ожидания коконом. Они плавно свернули на главную улицу. Влажный воздух был густым от запаха краски, размокшей старой бумаги и выхлопных газов. Ржавые тумбы афиш, витрины пустующих магазинов пестрели яркими вывесками. Вот пылала афиша, зовущая насладиться драматической постановкой. Остановившись, Лея провела пальцем по изображению, словно касаясь слез на лице замерших в немом молчании людей . Чуть дальше, будто в ответ, призрачно белела афиша японской гравюры: хрупкие цапли, застывшие в тумане, тонкие ветви сакуры. Но главной находкой стала афиша картинной галереи современного искусства. Они замерли перед ней одновременно, словно парализованные отравляющими веществами. Она не сказала ничего, лишь её рука, всё так же лежавшая на его сгибе локтя, слегка сжала его. В этом молчании замерло всё. Первым прервал молчание Ромео. – Пойдëм, тут не на что смотреть. И вот они уже шли дальше, но образ плаката всё ещё парил между ними, невидимый и живой. Разговор о будничном — о завтрашней лекции, о сложном тексте, который он ни как не мог одолеть, — приобрёл новый, глубинный оттенок. И какое-то немое беспокойство повисло в душе. Какая-то тревога нарастала, хотя её и пытались игнорировать, ссылаясь на переутомление и загруженность дня.

***

Чего не будет если это произойдëт?

В углу зала, за столиком, потягивая стакан дорогого сбалансированного по всем своим вкусовым качествам французского бренди, сидел высокий мужчина. С тëмными длинными волосами завивающимися на концах,словно в соответствии Золотому Сечению. Бледной кожей, многочисленными шрамами на лице, орлиным носом и длинными уложенными усами. Небезызвестный художник и владелец той самой галереи, что пестрела афишами по всему города с простым, но узнаваемым повсюду псевдонимом – Арлекино. Человек весьма сомнительной репутации. Он был окружен ореолом незримого напряжения. Пальцы нервно перебирали край стола, сминая в ладони салфетку. В глазах горел странный огонь — словно зажженный изнутри, он выжигал всё лишнее, оставляя лишь сухую, обугленную ясность видения. Сейчас его сознание было сравнимо со сверхчувствительным объективом: сегодня он видел мир с болезненной, пугающей четкостью. Дверь ресторана в очередной раз открылась, задевая колокольчик на входе. И этот объектив медленно, с неумолимостью механизма, сфокусировался на них. Вернее, на ней. Всё остальное для него перестало существовать — шёпот посетителей, мягкий свет ламп, звон посуды на кухне. Она вошла в его поле зрения, и он замер, словно охотник, уловивший след преследуемой добычи. Он не смотрел на неё с вожделением или простым любопытством. Его взгляд был анализом, компульсивным и безжалостным. Он разлагал её на составляющие: линию шеи, изгиб брови, игру света на влажных волосах, тень ресниц на щеке. В его воспаленном сознании она мгновенно превратилась в композицию. Он видел не женщину, а сгусток чистой гармонии, случайно зашедший в эти четыре стены. Её смех, тихий и мелодичный, отзывался в нем не звуком, а мазком ультрамарина на холсте. Её жест, которым она поправила прядь волос, был идеальной, завершенной линией — той, что он искал годами в своих кошмарных и гениальных видениях. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, поднеся стакан к губам и пил её образ со всепоглощающей жадностью. В его голове уже рождался новый цикл работ. Он видел её портрет, написанный в сумеречных тонах, потом — разобранную на геометрические формы в духе раннего кубизма, потом — превращëнную в призрачный образ экспрессиониста. Их тёплый, интимный мирок, их смех и шёпот существовали теперь в одном пространстве с этим жгучим, безмолвным преследованием. Он был тенью, тёмным двойником, человеком, который видел в ней не душу, а лишь совершенную форму, достойную быть запечатлённой в вечности его безумием. И пока они говорили мужду собой, он, не мигая, писал её портрет в уме, одержимый великой и одинокой манией творца. – Добрый день! Каков будет ваш заказ, господа? Молодой официант мягко проскальзывая между столиков, останавливается возле пары, выбравшей уютное место возле окна. Лея открывает перечень блюд. Ее взгляд скользит по меню. – Для меня... что-то легкое. Говорят, у вас лучшие круассаны в городе. В таком случае, я бы с удовольствием попробовала тающий во рту бри и грушу, пожалуй. И чай каркаде со специями тоже был бы весьма кстати. Ромео совсем не смотрит в меню. – Я буду круассан со слабосолëным лососем и сливочным сыром, укропом, каперсами, лимоном и листом салата. И красное вино... сегодня хочется что-то терпкое. Лея тихо смеется. – Всегда так — от булочки из пекарни до круассана с каперсами. – В твоём присутствии хочется чего-то особенного. Щеки Леи слегка розовеют. Официант, уловив настроение, кивает и удаляется, оставляя их наедине. Условно наедине. Взгляд Арлекино всё это время продолжал жадно оценивать выбранную жертву, прожигая в спине дыру. Телефон в кармане Ромео вибрирует, он ненадолго отвлекается на смс — сообщение от однокурсника о завтрашнем дедлайне. Лицо его на мгновение омрачается. – Прости, мне нужно отойти на пару минут — решить один назойливый вопрос. Не скучай, я скоро вернусь. Она остаётся одна, наблюдает, как его фигура растворяется в полумраке ресторана, и в этот момент её одиночество прерывает массивная фигура в белом пальто. Дьявольский художник подходит к её столику, и его движение лишено суетливости, оно — часть некоего ритуала. – Простите за вторжение. Но ваше одиночество... оно было слишком совершенным, чтобы оставаться незамеченным. Позвольте предложить вам компанию на эти несколько минут. Не дожидаясь ответа, он занимает место напротив. – Не сочтите за грубость, но я не нуждаюсь в компании. Выражение лица Леи сменяется на серьезное, в голосе сразу прощупывается резкость, уверенность, категоричность. – О, поверьте, я не отниму у вас много времени. Просто не мог пройти мимо.Вы — живое опровержение всех законов композиции. В вас есть... внутренний свет, который ищет любой творец. Я владелец арт пространства неподалёку. В пятницу у меня презентация нового объекта. Было бы... знаково увидеть вас там. Вы стали бы живым воплощением той идеи, которую я пытаюсь поймать уже долгое время. Меня зовут Арлекино, будем знакомы. Он произносит это не как просьбу, а как констатацию факта, как манифест. Его приглашение — не светская любезность, а акт творческой необходимости, высказанный вслух. Рука в белой перчатке протягивает визитку. Лея берёт ее и тут же откладывает в сторону. – Вынуждена вас огорчить, у меня нет времени и на этот день у меня уже были выстроены планы. Безумие точится, крутит циферблат в обратную сторону. Кровавый художник улыбается ей так, словно давится насмешкой. – О, безусловно, это было ожидаемо. Но будьте уверены, моя дорогая леди, что каждый кто получает приглашение на столь значимое событие – обязательно является, не зависимо от своей воли, но по забавному стечению обстоятельств. Лея начинает нервничать, сжимая кулаки. – Не смею вас более задерживать, прекрасного дня. Арлекино встаёт из-за стола, поправляя края пальто, надевает на голову шляпу и удаляется прочь. Создавая ощущение навязчивого миража. – Что это сейчас было? Лея слегка пребывает в некоторой растерянности. Как раз, Ромео успевает вернуться. Он выглядит слегка обеспокоенным, но преободренным. Заметив опустошение в глазах Леи, тот садится за стол и берет её за руку. – Что-то случилось? – Ромео, я... – Ваши круассан брю с грушей, круассан с сыром, сëмгой и каперсами, чай каркаде со специями и бутылка красного вина. Что-то ещё желаете? – Нет, благодарю. Мы остановимся на этом. – Хорошо, зовите если понадоблюсь. Лея смотрит смотрит на принесëнный ей десерт, но ей и кусок в горло не лезет. Как глупо, неужели какой-то странный тип испортит ей аппетит и вечер в компании Ромео? Нет, слишком глупо переживать о таких вещах. Девушка будто просыпается ото сна и смотрит в ярко голубые глаза напротив. – Давай скорее поедим, я дико проголодалась.

***

Чего не будет, если это не произойдëт?

След круассана на губах, маслянистый и сладковытый, смешался со вкусом прощания. Их прогулка была чудесным финалом уходящего дня. Фонари зажигались один за другим, протягивая им навстречу золотые нити света. Он провожал её, и его тень, длинная и неуверенная, то сливалась с её тенью, то осторожно отдалялась. У подъезда он не стал целовать её, только взял за руку. И его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми. – До завтра. Сказал он, и это «завтра» прозвучало как обещание самой желанной встречи. Но завтра не наступило. Сначала легкое волнение. Его не было на первой паре. К обеду беспокойство перевалило за тысячи атмосфер. Сообщения уходили куда-то бездну «получено, не прочитано», а звонки обрывались в пустоте. Она лихорадочно листала ленты соцсетей — последний пост недельной давности, ни намёка на сегодня, даже на вчера. Один звонок, второй, третий — одногруппники пожимали плечами. Он исчез. Бесследно. Как будто того вечера и не было, как будто его тепло на её ладони — всего лишь игра воображения. Отчаяние, острое и холодное, уже сжимало горло, когда пальцы нащупали в кармане джинсов жёсткий уголок. Не её карман. Его пиджака, который он накинул на неё вечером. Визитка. Белый картон, чёрный шрифт: имя и адрес галереи. Выставка «Evil. Nightmare. Death». Ноги сами понесли её туда. Сердце стучало в такт шагам, выбивая один-единственный вопрос. Галерея встретила её гулкой тишиной и чем-то отдалённо напоминающим запахи скипидара. Намëка на присутствие Арлекино не было. Повсюду были лишь его портреты, пейзажи, натюрморты, абстракция. Десятки, сотни лиц и образов, застывших на холстах. Она не различала композиций, она оглядывалась по сторонам ища то, чего не находила. Остался лишь дальний зал. Минуя людей, постепенно скапливающихся в комнате за дубовыми дверями, она останавливается перед табличкой «Performance Room». Что-то заставляет сердце в её груди сжаться. Она перешагивает порог. В центре зала — одна-единственная, накрытая тканью композиция. Глубокое красное освещение, разливающееся по стенам, поглощающее и пугающее. Стоящий рядом экскурсовод в маске. – Добро пожаловать на презентацию последнего творения великого и несравненного мастера кровавого холста! Ткань сорвана, с шорохом падая на пол, она забирает с собой тишину и в комнате раздаются восхищённые возгласы и только Лея, закрыв рот ладонью, застывает в немом ужасе. Пред ней предстаëт поразительной красоты скульптура молодого парня. Он не был похож на статую. Он был молчаливым вопрошанием, застывшим в вечном миге между небытием. Мальчик сидел, свернувшись тугой ракушкой, спрятав лицо в колени. Вся его поза была криком беззвучного отчаяния, попыткой вернуться туда, где было безопасно и тепло. Он обхватывал себя руками так крепко, будто боялся рассыпаться на части, будто только эти сомкнутые пальцы удерживали его душу внутри хрупкой оболочки. То, что с первого взгляда казалось игрой света,при ближайшем рассмотрении оказывалось чем-то иным. Его поверхность не была гладкой. Она была текстурной, неуловимо знакомой и оттого пугающей. Будто еще хранила память о тепле, о прикосновениях, о жизни. И казалось, что безжизненная по своей сути, статуя будто обещала мягкость, упругость, тонкий пульс, который вот-вот проступит под пальцами, если коснуться. Но прикоснуться никто не решался. Возникала жуткая двойственность: внутри — вечный, окаменевший ребенок, символ незащищенности и тоски. Снаружи — вторая кожа, словно снятая с него самого, ставшая его саваном и его панцирем одновременно. А хуже всего, что в образе статуи отчëтливо считывались все внешние черты Ромео. И его исчезновение было не случайностью. Оно было частью образа, запечатлëнного в этой пугающей композиции. – Ооо, я знал, что ты придëшь, моя дорогая. Что скажешь, весьма неплохо ведь, да? Уже знакомые руки ложатся ей на плечи с силой сжимая их и заставляя Лею поморщиться. Она терпеливо сдерживает себя чтобы не врезать тому, кто стоит за спиной. Его дыхание опаляет её обнаженную, ничем не защищённую шею. Мерзость. – Что тебе нужно? Арлекино не сдерживает улыбку. Ехидно хихикнув ей над ухом, кладëт руку на талию и просит следовать за ней, пока толпа завороженно рассматривает его последнее творение. – Всему своё время, следуй за мной. Тут слишком много лишних глаз и ушей. Да, и раскрывать все свои карты это ведь так глупо, верно? Вторая рука берёт её за подбородок и заставляет вглянуть прямо в глаза. Совершенно безумные и абсолютно бесчеловечные. – Псих. Бросает сквозь зубы Лея, но следует за ним, пока соглашаясь играть по его правилам. Пока нет конкретики. Пока нет уверенности. И пока отсутствуют какие-либо гарантии. – Ты слишком напряжена, моя дорогая. Не волнуйся, больно не будет... Пока что. Эта комната гроб для моего одиночества.