Kiss time

      1.              «Ты готов?»              Куроо смотрит в телефон, косится на открытую нараспашку дверь перед собой и громко говорит:              – Ты сидишь буквально в соседней комнате, мог бы так спросить.              Несколько секунд ничего не происходит, а потом приходит новое уведомление.              «Мне все лень сегодня»              «Давай закажем завтрак в номер»              Куроо вздыхает и поднимается с постели, откладывая собранные за вчерашний день брошюры. Он уже добавил всякое себе в заметки на телефон и отметил нужные места на карте, куда точно еще надо успеть сходить в их импровизированный отпуск.              Впрочем, самое главное мероприятие запланировано на сегодня – матч команды Бокуто, билеты на который были высланы недавно, но разговоров стояло последние полгода. Они все ждали этого, и если у Бокуто особо проблем не было с приездом из одного штата в другой, то Куроо с Акааши пришлось перелететь полмира до Америки. Поэтому Куроо не собирался прохлаждаться в отеле.              – Ну уж нет, – говорит он, выходя к Акааши, который пластом лежит на своей кровати. – Мы с тобой пойдем и пообедаем как самые настоящие туристы и по пути успеем посмотреть парочку мест.              – Но мы вчера столько посмотрели уже.              – И тебе понравилось! – тут же подхватывает Куроо. – Хватит халтурить, тебе надо набраться сил, чтобы как следует поддержать Бокуто.              – Вот бы кто меня поддержал, – бормочет Акааши, все же начиная двигаться.              Куроо хмыкает и идет собираться к себе. Вчера они действительно много сделали: одна лишь встреча с Бокуто способна выжать все силы, но помимо этого был истоптан Центральный парк и даже исследован Метрополитен-музей. Это очень мало для огромного Нью-Йорка, но для огромного Нью-Йорка и они совсем крошечные. Большим зато предстоит матч. Куроо ни разу еще не бывал на таких масштабных играх в стадионах таких размеров, который их ожидает сегодня. И это правда будоражит.              Правда, он думал, что его эмоции будут разделены и – более того – приумножены, однако Акааши в путешествиях, как оказалось, недалеко ушел от того же Кенмы. И все же – Акааши было легко заинтересовать картинными галереями, чем Куроо и пользуется: бронирует два билета, пока собирает рюкзак, выбирает на карте из двух кафе то, где отзываются о приятном персонале и вкусных напитках. Ограничивается легкой рубашкой и свободными брюками – на улице редкостно печет – и идет торопить Акааши.              Их снова ждет Америка.              -              Когда Куроо подсаживается к столу, он замечает, что Акааши погружен в свою записную книжку. Он и вчера открывал ее время от времени, разжигая внутри Куроо интерес, и сейчас, видимо, решил заняться тем же. Поэтому Куроо долго не терпит, спрашивает:              – Что делаешь?              Акааши, видимо, дописывает свою мысль, потому что молчит какое-то время, а потом отвечает:              – Фиксирую детали и ощущения. Возможно, Удаю понравится, и он может что-то взять на заметку. Либо я сам.              Куроо вскидывается:              – О, ты тоже уже что-то пишешь? Я думал, ты там в качестве редактора.              – Так и есть, – отвечает Акааши, – но мне предложили поработать над сюжетом… кое-чего. Я не стал отказываться.              Он не смотрит на Куроо, оглаживает пальцами края своего блокнота, и Куроо тоже – фиксирует детали и ощущения. Солнце уже поднялось достаточно, чтобы заливать их столик теплым светом, и на секунду Куроо даже хочется котом распластаться на подоконнике рядом. Но к столику несут их завтрак, поэтому приходится отложить эти мысли. Вместо этого Куроо уточняет все, что может выведать от Акааши о его работе – не столько потому, что ему это нужно, сколько чтобы раскачать того и растормошить. Куроо понимает, смена часовых поясов сильно ударила по ним обоим, но поспать Акааши он готов дать только после матча – поэтому сейчас заваливает вопросами и самыми разными комментариями.              Они сейчас не общаются близко и часто, и на матч они приехали вместе, потому что оба – лучшие друзья Бокуто, но это не мешает разговору течь плавно. Им есть что обсудить – за последние пару лет они виделись чуть реже, чем до этого могли – как в то же студенческое время. Так что Куроо ковыряет все, до чего добирается: спрашивает о последних проектах, о поездках, планах и целях. Понимает, что Акааши вовсе не изменился, – и эта мысль помогает вернуть все то, что было забыто и оставлено много лет назад.              -              Еще ничего не началось, но шум в стадионе стоит такой, что страшно представить, что их ждет во время матча. Гул голосов сопровождает Куроо и Акааши, пока они пробираются до своих мест, не оставляет, пока они переговариваются и ищут среди разминающихся Бокуто, все нарастает и нарастает, чем меньше времени остается. А потом все взрывается, стоит всем с площадки уйти и зазвучать музыке. Куроо кричит тоже, и его восторг тонет в чужих голосах, и наконец – игра начинается.              -              Удивительно – какие яркие эмоции можно проживать, даже просто сидя на трибунах. Куроо потеет от волнения и почти рвет на голове волосы. Как и обещалось, матч сводит всех с ума, счет катает на эмоциональных горках, а Бокуто… Бокуто светится и поражает противников каждой своей атакой.              Третий за сет тайм-аут – передышка не только для игроков, но и для зрителей. Куроо валится на стул и вытирает под со лба.              – Я ему зад надеру, – хрипит он и достает бутылку из рюкзака. – Так горжусь придурком родным.              Акааши рядом хмыкает с утверждением, и Куроо поворачивает голову. Улыбка того дрожит волнением и таким же нетерпением, и Куроо запоздало осознает – Акааши ведь тоже играл в волейбол. Когда-то давно, еще в школе, но тоже – играл, и знает, что такое – быть там, внизу.              Куроо предлагает ему воду и откидывается на спину. Сканирует взглядом пространство вокруг: одни переговариваются, другие не отрываются от игроков, есть даже танцующие и машущие плакатами. Американцы их в разы безумнее. Куроо нравится.              Внезапно часть зала топит в аплодисментах и воплях одобрения, и Куроо ищет источник нового праздника. Взгляд прикипает к экрану над площадкой – на нем изображена огромная рамка в виде красного сердца, а в его центре в прямом эфире целуется пара, сидящая тут же, на трибунах. Приторным курсивом светится: «KISS CAM». Куроо усмехается – американцы правда такие безумцы.              После этого все на время гаснет, и камера начинает искать новых жертв. Всего на секунду внутри Куроо что-то дергается волнением: а что делать, если… – как внезапно на экране появляется он сам.              Смотрит куда-то вверх – не куда-то, а ровно на себя, где на лице начинает проступать испуг, мешающийся с тихим ужасом. И только потом он замечает того, кто еще оказался в центре сердца. Голова Акааши опущена – тот смотрит в телефон и даже не осознает масштабов катастрофы, не видит, как Куроо рядом с ним разлагается в панике, не слышит, как за ними люди начинают улюлюкать и подталкивать к действиям.              – Акааши… – хрипит Куроо, не моргая и следя за тем через экран. Вот Акааши вопросительно хмыкает и смотрит на Куроо. Вот хмурится и тоже переводит взгляд в потолок. Находит там себя – с Куроо – и тоже застывает.              Но, в отличие от Куроо, совсем не меняет выражения лица – смотрит все так же спокойно, словно ничего страшного не происходит.              Куроо понятия не имеет, что ему нужно сделать, чтобы это спокойствие не нарушить. Не целовать же Акааши на виду у всех этих людей? Кто вообще придумал такое развлечение? Этот человек явно не был знаком с Акааши, личное пространство которого священно и неприступно.              Куроо глупо улыбается и судорожно машет руками: нет-нет, мы пас, давайте дальше, – но ничего не происходит. Они все так же под взорами сотен людей, оба начинают краснеть: Акааши – совсем немного, а Куроо – пятнами, за которыми скрываются волнение и смущение.              Он бормочет:              – Думаю, если мы ничего не будем делать, им просто станет скучно, и они отстанут.              – Вот как? – спрашивает Акааши тихо.              – Думаю, да, – произносит Куроо с сомнением и косится на Акааши рядом. Тот тоже кидает на него мимолетный взгляд и отворачивается. Да, действительно, если они совсем отдалятся, это поможет. Поэтому Куроо тоже смотрит в противоположную сторону, до него доносятся недовольные возгласы все той же толпы, но он упрямо не обращает на них внимания и сжимает руки. Все правильно – он бы не стал глупить и приносить дискомфорт Акааши из-за какой-то глупой игры.              Почему-то он не чувствует полного удовлетворения от этой мысли.              -              Возвращаются они поздно: матч занимает так много времени, что после него все празднество затягивается. Бокуто остается отмечать с товарищами, а Куроо с Акааши едут в отель. Акааши не то что всю дорогу с Куроо не разговаривает – он и на вечеринке не особо веселится.              Стоит им прийти в номер, Акааши первым уходит в душ, а к моменту возвращения оттуда Куроо – спит у себя.              Что-то неспокойное начинает шевелиться и корчиться внутри Куроо, но он решает оставить эти тревоги до следующего утра – спокойно поговорит и выяснит, что не так, а надо будет – сводит в еще какой-нибудь музей. Все у них будет хорошо.              2.              Просыпается Куроо от звука пришедшего уведомления на телефон. Вскакивает почему-то резко и почти судорожно, словно после какого-то кошмарного сна.              На экране светится сообщение от Акааши, и Куроо мысленно выдыхает, вспоминая вчерашнее: вот и хорошо, что Акааши не молчит – пусть и пишет сообщения, лежа в соседней комнате.              Куроо открывает диалог.              «Ты готов?»              Мельком кидает взгляд на время: действительно, уже давно позднее утро, но, насколько он помнит, они не собиралась куда-то выбираться до обеда – хотели отоспаться после вчерашней вечеринки. Голова, не удивление, совсем не болит, да и в целом нет такого чувства, что Куроо ночью шот за шотом отмечал каждый забитый гол Бокуто. Довольство от этого странное и колющее, непонятное – будто неправдивое.              Куроо поднимается и выходит к Акааши.              – Доброе утро, – говорит, опираясь на дверной косяк. Акааши, как и вчера, лежит на кровати умирающе. – Ты точно хочешь куда-то идти?              Вопрос Акааши воспринимает как какое-то оскорбление, видимо, потому что косится хмуро и с подозрением.              – Я думал, ты меня заставишь? – предполагает он. – Но вообще я бы настоял на завтраке в номер. А потом делай со мной, что хочешь, до матча Бокуто.              – В смысле? – переспрашивает Куроо, потому что он точно знает, что игра была в один день и больше ничего подобного не планировалось.              – Ну, в номер завтрак: позвонить вниз и заказать что-нибудь, можем же позволить себе.              – Нет-нет, я про матч. Он же уже… ну…              Акааши смотрит теперь куда осознаннее и ждет, пока Куроо закончит свое странное предложение. А Куроо не знает, что сказать. Они же вчера ходили на матч, верно? Он помнит мутно, но кажется, что это точно происходило.              – Какое-то мощное дежавю, – бормочет Куроо, – не обращай внимания. Матч, да, он сегодня… И нет, никакого завтрака здесь, собирайся и выходим, я уже все напланировал.              Он произносит все за раз и сбегает в свой номер, чтобы окончательно прийти в себя. Видимо, ему снился невероятно реалистичный сон о сегодняшнем дне – все-таки они так его ждали, столько всего сделали, чтобы в срок прилететь. Конечно, воображение разошлось и отыгралось на Куроо, подарив репетицию целого дня. Осталось лишь надеяться, что она хоть немного правдивая – потому что в таком случае команду Бокуто сегодня ждет победа.              Куроо усмехается этим мыслям, успокаиваясь, и идет умываться. Америка их заждалась.              -              Когда Куроо подсаживается за столик, Акааши оказывается занят своей записной книжкой. Что-то беспокойно щекочет внутри Куроо, когда он на пробу решает спросить:              – Что делаешь?              Свет заливает их столик мягко и тепло, падает косыми лучами и на лицо Куроо, но почему-то от ответа Акааши ему становится очень холодно:              – Фиксирую детали и ощущения. Возможно, Удаю понравится, и он может что-то взять на заметку. Либо я сам.              Куроо думает: ну такого же не бывает. Его мозг не мог предугадать ответ Акааши настолько. Куроо понятия не имел, чем сейчас занимается Акааши на работе. Или все-таки мог? Могут ли совпадения быть такими точными? Может ли чувство дежавю длиться весь день?              – А ты тоже, – говорит Куроо, и в горле его сухо-сухо, – что-то пишешь?              – Пока нет, но мне предложили поработать над сюжетом… кое-чего. Я не стал отказываться.              Куроо тяжело сглатывает и пустым взглядом смотрит, как им на столик ставят завтрак. На вкус еда тоже – пустая, потому что ответ за ответом слова Акааши – точь-в-точь, что были вчера. Вчера ли?              Куроо ведет разговор, запутываясь в своих же репликах, так как не знает, как на все реагировать: насколько сумасшедшим он будет выглядеть, если будет дергаться от каждой фразы Акааши или будет предугадывать еще не озвученные мысли. Будет ли он более сумасшедшим, если выложит все, как есть: Акааши, слушай, кажется, я уже прожил этот день, я знаю, что ты планируешь завести кошку, твоя мама приглашает тебя на свой юбилей, а Бокуто сегодня забьет около тридцати мячей. Не спрашивай, Акааши. Я сам не знаю.              Но становится чуть легче дышать, стоит внезапно соскочить на другую тему, которую они еще не обсуждали.              Все становится чуть более нормальным, и Куроо на пробу решает говорить о чем-то новом: они вспоминают Кенму и в целом тренировочные лагеря, делятся моментами, по которым скучают – не говоря этого, но явно не скрывая в голосах и мягких улыбках. Секундная надежда разрастается во что-то большее, и Куроо берет от этого все – вместо вчерашней галереи выбирает другую и начинает верить: в то, что он может все изменить и что он ужасный паникер с больной фантазией.              -              Когда они пробираются к своим местам, Куроо приглядывается к людям, пытаясь понять, помнит ли он кого-то. Однако все кажется не то чтобы новым – он и в тот раз внимания особо не обращал, чтобы сейчас за кого-то зацепиться. Поэтому сказать точно тяжело, а сам стадион бушует, как и всегда на всех матчах: группы поддержки на разных концах готовятся и разогреваются, болельщики заполняют трибуны, а на площадке уже можно найти главного героя приключений Куроо и Акааши. Наконец, игра начинается.              -              В самый неподходящий момент – когда Куроо (как и все вокруг) стоит на ногах, сжимает кулаки, вот-вот готовый вскинуть их вверх, и когда мяч противников все же падает на поле со стороны команды Бокуто – объявляется третий за сет тайм-аут. Адреналин, скопившийся за это волнительные секунды, не выплескивается, и Куроо валится обратно на стул. Лишь легкая горечь растекается по горлу, хотя ее ничтожно мало по сравнению с счастьем от того, как движется игра – и как показывает себя Бокуто. Куроо выдыхает и усмехается:              – Я не доживу до конца этого матча, – и тянется за бутылкой воды в рюкзак.              Акааши рядом зеркалит его эмоции, пусть и в куда экономичном варианте, однако и его глаза горят восторгом. Или это все отражаются огни с потолков и весь этот свет, который играет то тут, то там. Стадион не скупился на прожекторы, поэтому весь зал тонет в ярком мерцании, а в моменты отдыха и вовсе подключаются разного рода интерактивы вместе с музыкой.              Куроо расслабляется настолько, что в течение пройденного времени даже не задумывается о том, случаются ли еще какие-то совпадения. Он не запоминал со своего непонятного видения, как шел счет и в какой момент их поймала камера. Он надеется, что, как и с ситуацией в кафе – когда он просто сменил тему диалога, – тут они тоже отделаются проскользнувшим через них взором объектива. И на потолке вместо них покажут кого-то другого: ряд повыше, соседей чуть левее, очевидную семейную пару, да даже просто хотя бы влюбленных в друг друга человека.              Куроо сомневается, что Акааши что-либо подобное чувствует к нему.              И ровно на этой мысли – когда Куроо хочет наклониться к Акааши и предложить воду – их волной накрывает шумом: тут и возгласы одобрения, и удивление, даже визг умиления.              Куроо неверяще переводит взгляд на потолок и бормочет:              – Что за бред?..              На экране снова он, и Акааши тоже с любопытством поднимает голову.              – Это все херня какая-то, Акааши, – не выдерживает Куроо и трет лицо ладонями.              Это снова происходит. Весь этот день – это не повторение сна, это не дежавю, не открытые внезапно в Куроо способности к гаданию. Это реальный день, такой же, как и вчера – если это вчера существует.              – Что ты имеешь в виду? – слышит он от Акааши сбоку.              – Это все! – Куроо смотрит на него, поднимая брови, а потом вскидывает руки на экран. – Я до последнего надеялся, что этого не произойдет, но теперь все подтвердилось.              Внезапно все настроение портится, разгоряченное от волнения тело мерзнет в холодном поту, и Куроо чуть ли не в панике смотрит наверх. Толпа вокруг начинает снова гудеть, и на прилетевший вопрос на английском от соседа: «Чувак, ты целовать его будешь или нет?», – Куроо гаркает:              – Нет, конечно!              Это последняя яркая эмоция, которую Куроо испытывает, потому что весь оставшийся матч язык в его рту ощущается вздутым и тяжелым, и каждое очко – Куроо считает все мячи, забитые Бокуто – дрожью отзываются в теле. Чем ближе подходит победа с заветными цифрами – тем сильнее кружится голова. Куроо начинает тошнить, когда Бокуто точно так же, как и в прошлый раз, принимает мяч грудью, а потом поворачивается в их сторону и вскидывает руки (Куроо знает, что потом, на вечеринке, он скажет: «Это я вам посвятил! Видел, да?»).              Еще хуже делает мысль о том, что Акааши рядом молчит все это время и больше не смотрит на Куроо.              -              Куроо не замечает ничего из того, что происходит на празднике в честь победы: он призраком ходит по арендованному залу, на автомате пьет, ищет хоть что-то выбивающееся, то, чего он еще не видел, однако все события смешиваются и размываются единым пятном. К возвращению в отель Куроо ничего и не помнит – но помнит все из первого раза. Это диким образом накладывается друг на друга где-то в голове – и она начинает болеть.              Спать уходит Куроо сразу же, пьяной частью мозга поражаясь фокусам сознания, а другой – пытающейся работать и мыслить адекватно – надеясь на то, что на этом американские горки завершатся и завтра он проснется с жутким похмельем в помятой рубашке.              3.              Куроо открывает глаза, но проснуться заставляет его вовсе не это. Сердце соскальзывает куда-то в живот, а от резкого импульса тревоги все в Куроо вскакивает и трясется.              Он сглатывает и тянется к телефону. Абсолютно живой, в чистой одежде, без боли в голове и желания проспать весь день.              Ему не нужно смотреть на дату, чтобы убедиться, но он все равно смотрит.              Куроо в третий раз оказывается в одном и том же дне – с самого его начала, – и теперь никакие отговорки не спасают ситуацию. Такого просто не бывает. Он не герой какого-то фильма, где сюжет закручивается вокруг временной петли. Не персонаж манги, которому нужно спасти мир. Это не сон и не параллельная реальность.              На удивление, самое правдивое и легкое объяснение приходит в голову спокойно – он сошел с ума.              Это многое объясняет. Поверить в неполадки в себе куда проще, чем принять тот факт, что время заворачивается и прогоняет один и тот же день в заевшей пластинке.              Но больным Куроо себя не чувствует. Он помнит все, что с ним происходило – пусть и как сквозь туман смотрит, – и знает, что все это проживал, по-настоящему и с самыми искренними эмоциями. Это сбивает с толку – если не пугает до ужаса, – и Куроо долго смотрит в потолок, пытаясь понять, что ему вообще нужно делать. Снова прожить этот день? Попробовать что-то поменять? Есть ли вообще в этом смысл? Может, это происходит лишь в его голове?              «Ты готов?» – высвечивается на экране телефона.              Может, это происходит и в голове Акааши?..              Куроо вскакивает с постели и выглядывает в соседнюю комнату. Возможно, вместе они могли бы что-то придумать, и это как минимум успокоит Куроо, одинокого сейчас в своем открытии. Ему нужен человек рядом, пока он окончательно не упал куда-то вниз, погрязший в невозможности происходящего.              – Акааши, скажи, – говорит он, присаживаясь на кровать, – умоляю, скажи, что с тобой это тоже происходит.              Сонное лицо Акааши меняется на удивленное – в сторону растерянности.              – Происходит что? – аккуратно переспрашивает он.              Куроо всматривается в его лицо, пытаясь увидеть хотя бы намек на понимание, уловить отзвук чего-то знакомого ему самому – но ничего не слышит. Он с сожалением кусает губу и чувствует, что все-таки падает.              – Забей, – произносит он, и горло сухо дерет от волнения. – Пошли, что ли, собираться? Сегодня ведь важный день?              Эта глупая попытка в последний раз убедиться делает больно ему самому. В комнате он глубоко и медленно дышит, приходя в себя, а потом окончательно решает: значит, нужно выбираться отсюда. Он пока еще не знает как, но даже отголосок уверенности придает сил, а голова начинает работать быстро и внимательно. Детали, события, пути – он все это собирается запоминать, чтобы выстроить стратегию, потому что что-то ему подсказывает: завтрашний день он увидит еще не скоро.              -              Они заходят в то же кафе, и Куроо с порога чувствует знакомый запах. Мягкий аромат выпечки кружится вокруг них, а чуть резковатый – кофе – дает сразу в голову, освежая и бодря. Куроо движется на автомате к привычному столику, на который уже падают лучи солнца. Все то же самое, без изменений.              Без изменений Акааши заказывает тот же завтрак, заглядывает в сумку, пока Куроо отлучается – а к его возращению что-то пишет в записной книжке.              Куроо вздыхает.              – Что делаешь? – спрашивает он и задумчиво смотрит в окно.              Он начинает диалог с Акааши, точно зная, о чем он будет, поэтому отвечает почти не размышляя, а удивляться и восхищаться чему-то хотя бы даже на половину не хватает сил. Мысли занимает вся эта ситуация, инструкции к которой просто не существует – ведь и самого случившегося не должно происходить. Куроо остается разве что вспоминать сюжеты фантастических фильмов и брать пример с них: должен ли он что-то исправить или чему-то помешать? Как ему вообще это понять? Он может вечность жить этим одним днем, пока не разберется, а там уже и…              – Куроо, – слышит он голос Акааши, – ты в порядке?              Он переводит взгляд на него, и видит, что Акааши не похож на того себя в те, прошлые, разы: чуть более хмурый и отрешенный. Разговор в целом не клеился, поэтому оба они периодически молчали. Это заставляет Куроо слегка забеспокоиться: Акааши-то ни в чем не виноват, стоило бы поддержать общение нормально. Ругая себя, Куроо слегка улыбается и откидывает беспокойство на более позднее время, а все внимание отдает Акааши. В конце концов, дело действительно не в нем, а разгадку можно поискать и на матче – сдается Куроо, их «важный день» и правда оказался судьбоносным.              -              Куроо отлично помнит их места, поэтому идет уверенно и даже не всматривается в номера. Находит их соседей: мужчина в яркой цветастой футболке с его стороны и молодая брюнетка рядом с Акааши. Он даже здоровается с ними – нервы сдают уже к середине дня, – а потом садится на свое место. Предвкушения больше нет, а разминающиеся игроки не цепляют взгляд: Куроо и так знает, как будет идти игра и кто станет победителем. Поэтому он сосредотачивается на другом – на цели понять, что может стать триггером для закольцевания времени – и ловушки Куроо.              -              От сосредоточенности на игре – излишней и изнуряющей – у Куроо начинает болеть голова. На особо крутых розыгрышах в нем все так же бултыхается волнение и появляется желание вскочить и поддержать игроков, однако сил на это не находится. Куроо анализирует все подробно и на каждое событие смотрит как на повод. Волнуется настолько сильно, что выпивает все свою бутылку воды уже к третьему тайм-ауту за первый сет.              Свисток звучит освобождающе и долгожданно, потому что сразу после него Куроо подрывается, бросает: «Я отлить», – и убегает, пока у него есть пара минут.              Только потом, стоя перед зеркалом в туалете, он понимает, чего он избежал. Он крутит этот момент, случившийся уже дважды, в воспоминаниях: да, на третьем тайм-ауте, после трех пар – его с Акааши должна была поймать камера для поцелуев. Его, с паникой в глазах и абсолютным непониманием, что стоит сделать, и Акааши, по лицу которого невозможно прочитать, что он сам думает об этом.              Возможно, это даже к лучшему, думает Куроо. Вряд ли изменение этой детали сильно повлияет на день – как и смена места прогулки или вариантов разговора между ними.              Акааши должен благодарить Куроо за этот гениальный побег – если бы он только знал. Конечно, нет ничего ужасного в том, чтобы поцеловать Акааши – вопрос был в желаниях как раз Акааши и, конечно, огромной публике и внимании. Возможно, будь это каким-то другим обстоятельством…              Куроо хмурится, смотря на поток воды, льющийся сквозь пальцы.              Не думал он, что спустя так много лет разворошит в себе давно угасшее желание поцеловать Акааши. И все – благодаря глупому интерактиву. Сам Куроо был еще глупее в молодости, но даже он не дошел до того, чтобы как-то хотя бы коснуться Акааши. А тут само время играет с ним в жестокую игру, испытывая и путая.              Но Куроо уже давно взрослый и проблемы решает, подходя к ним осознанно и с расстановкой.              Он ждет еще какое-то время, чтобы точно убедиться, что тайм-аут кончился: все равно ничего не пропустит, – а потом возвращается на трибуны. Игра уже продолжается, а Акааши внимательно следит за ней, а, когда Куроо подсаживается к нему, кидает мимолетный взгляд на него.              – Тебя как будто совсем не интересует матч, – замечает он, вновь отворачиваясь к площадке.              – Вовсе нет, – отрицает Куроо, но как-то слишком вяло, за что сам на себя и злится. – Я в восторге!              Попытка получается совершенно неудачной, потому что Акааши косится на него с подозрением и почти открывает рот для следующего вопроса, как Куроо произносит первым:              – Все нормально. Просто голова болит. День какой-то… длинный выходит.              Он кривится, отводя взгляд, но оправдания, видимо, хватает. Акааши роется в своей сумке и вытаскивает блистер таблеток. Протягивает ему вместе с водой и молча ждет, пока Куроо проглотит обезболивающее. Ему и правда не помешает – в висках начинает стучать от напряжения, а впереди у них еще целый вечер, полный праздничных событий. В которых Куроо придется маневрировать, пытаясь угадать, где он делает неправильный шаг.              Игра продолжается и повторяет все в точности, как и в прошлые разы, и Куроо не находит ничего примечательного. Ничего выбивающегося больше тоже не случается, хотя в каждый перерыв Куроо и косится беспокойно на экран на потолке, сам уже не понимая, чего хочет и чего страшится. Однако больше он себя там не видит, поэтому выдыхает с облегчением от того, что это все кончается.              -              А потом на вечеринке все воспроизводится, как на кассете, которую Куроо уже смотрел раз за разом. Те же лица, те же эмоции, те же песни и тосты. Все движется словно по сценарию: плавно и без заминок – пусть Куроо и кажется, что его самого скоро разорвет на части. Он очень много думает, путается в словах и эмоциях, пытаясь выглядеть естественно. Порой ему кажется: а стоит ли стараться? Если этот день был провальным, все равно никто ничего не вспомнит, а завтра придется проходить через это снова.              Но на лучшее надеяться все же хочется, поэтому Куроо тянет улыбки, активно принимает стаканы и закуски, теряется в общении, и только вернувшись домой расслабляется.              – Как твоя голова?              Куроо поднимает взгляд на Акааши, которого он совсем успел потерять на празднике. Видел, может, пару раз, сидящего за столиком. Они толком даже не общались. За весь день, если сравнивать с предыдущими, – они практически не общались.              Это ковыряет внутри Куроо что-то с неприятным скрежетом, и на долю секунды он даже думает: вот тут я бы сам переиграл этот день. Потому что получилось совсем все неправильным.              – После таблетки стало лучше, спасибо, – улыбается он. – Помог пережить мне этот день.              Улыбку Акааши не возвращает, желает лишь спокойной ночи и исчезает в своей комнате.              Куроо теперь даже надеется: вот бы переиграть этот день.              4.              На этот раз Куроо просыпается нехотя. Безошибочно определяет все то, чего опасался, и садится на кровати.              Он не знает, что ему нужно сделать. Поменять что-то глобально? Сорвать матч, не пойти на него, сыграть там, внизу, с Бокуто? Или увидеть что-то незначительное, что он делает неправильно? Купить другой кофе, встать от Акааши справа в метро, поменяться с ним местами на трибунах? Это все кажется глупым.              Возможно, тут дело даже не в самих событиях. Может быть, ему стоит проследить за своими эмоциями: что если он где-то чувствует что-то негативное и не прорабатывает это? Что если…              Куроо машет головой, прогоняя эти мысли: несколько сеансов у психолога пару лет назад все еще дают о себе знать своими «вы не проживаете эмоции», «их подавление приводит к тревоге, а затем и к депрессии» и многими другими вещами, которые периодически выползают. Вот в таких ситуациях, к примеру.              Но у Куроо больше таких проблем не было, хотя идея о том, чтобы послушать себя, кажется ему разумной.              Он идет умываться и только потом видит сообщение Акааши на телефоне: «Ты готов?»              Куроо готов.              -              Во время завтрака в нем словно открывается второе дыхание. Куроо есть над чем работать – и это заставляет его двигаться вперед. Если допустить, что дело в чем-то внутреннем, эмоциональном, то он собирается пройти через все с отличным настроением, чтобы не жалеть в конце дня ни о чем, а главное – проснуться затем следующим утром.              Он воспроизводит время в кафе в точности, как в первый раз, потому что тогда ему все понравилось. Акааши рассказывает ему все, чем Куроо интересуется, и общение выходит даже почти естественным, потому что появляются и новые вопросы, и новые шутки – на секунду даже кажется, что солнце светит ярче на этот раз.              Книжка Акааши неизменно рядом, и Куроо рискует спросить дополнительно к тем первым вопросам:              – А про что сюжет обещается, кстати?              Акааши косится на блокнот и пожимает плечом:              – Ничего особенного, на самом деле, обычная романтическая история.              – Правда? – вскидывается Куроо. – Расскажи!              – Я не могу, – все же отказывается Акааши, – могу лишь сказать, что это типичная школьная история. Все мы через это проходили, сам понимаешь.              Куроо понимает. По крайней мере, свою сторону, а на Акааши смотрит, склонив голову и растягивая улыбку:              – Э-эй, а в кого ты был влюблен? Это ведь не информация, о неразглашении которой ты подписал контракт – как со своей мангой.              – А эту информацию я не разглашаю уже по собственной воле, – говорит мягко, но твердо.              Куроо поднимает руки вверх – все ясно, лезть не буду. Хотя интересно, конечно, до зуда в ладонях, даже несмотря на то, сколько воды утекло.              Куроо возвращается мыслями в настоящее – он не рискует больше ни на секунду терять настроение, – и продолжает сыпать вопросами: личными и не очень, – пока не растворяется в этой атмосфере теплого солнечного утра за ароматным кофе.              -              После долгой и довольно тихой прогулки по картинной галерее – где Куроо, уже знакомый с некоторыми экспонатами, мог поумничать и добиться удивленной улыбки Акааши, – стадион кажется муравейником. Люди пробираются к своим местам на трибунах, громко общаются и вовсю готовятся к чему-то грандиозному на площадке. Куроо чуть подталкивает Акааши за спину, ведя его к нужному ряду. И внезапно останавливается.              В теории ему кажется это хорошей идеей. Рабочей. Возможно, он не просто ничего не потеряет от этого, а даже получит.              Дойдя до мест, Куроо первым садится на стул, который по билету принадлежит Акааши, на ходу здороваясь с сидящей рядом девушкой. Тот не препятствует и приземляется рядом, а потом – начинается игра.              -              Пусть эмоций и не через край, как в первый раз, все же что-то заставляет Куроо нервно подпрыгивать на месте. Он старается отключить мозг и радоваться забитым очкам, как и все, но, когда до слуха доносится свисток, приглашающий команд на третий тайм-аут в первом сете, Куроо замирает. Скоро это должно случиться.              Гул вокруг не прекращается, а лишь усиливается, музыка мешается с шумом, а кое-где уже начинают взрываться аплодисменты.              Куроо пьет воду, а когда убирает бутылку и поднимает взгляд – уже видит себя на экране. Рядом Акааши заглядывает в телефон и пока ничего не замечает – этим и пользуется Куроо. Он поворачивается в другую сторону, где молодая брюнетка с улыбкой смотрит на них, и просит:              – Позволите?              Девушка не понимает ничего лишь секунду, а затем пожимает плечами и улыбается шире – это несомненно льстит Куроо и придает уверенности наклониться к ней и прижаться губами к ее.              Люди вокруг начинают хлопать и поддерживать этот небольшой поцелуй, заставляя Куроо покраснеть – в отличие от девушки, которая совершенно спокойно отрывается от него и продолжает широко улыбаться. Она кажется довольно милой, и Куроо даже задумывается, не стоит ли узнать ее номер, однако возвращается на землю и благодарно кивает ей.              Когда он поднимает глаза обратно на экран, он успевает увидеть, что объектив чуть съехал в сторону – видимо, ловя момент поцелуя, – но все равно не сделал Куроо с его соседкой центром внимания. С краю все еще видно лицо Акааши, который опускает взгляд от зрелища и отворачивается – а затем все гаснет и камера идет искать новых жертв.              Куроо тем временем откашливается и садится ровнее на своем месте. Не знает, как и куда сложить свои руки. Смотрит перед собой, ищет Бокуто среди игроков. Пытается сделать все, чтобы выглядеть нормальным.              – Американцы, скажи, – выдыхает он неловко и качает головой.              Акааши ничего ему не отвечает и Куроо надеется, что он просто молча выражает согласие.              А еще он надеется, что ничего не испортил в сегодняшнем дне и – вдруг удача на его стороне – даже исправил что-то. Никакого беспокойства не ощущается, на душе легко и даже матч кажется внезапно интересным. Куроо, видимо, поцелуев в жизни и не хватало в последнее время.              Но проходит какое-то время, и даже начинается второй сет, когда Акааши спрашивает:              – Тебе понравилась эта девушка?              – Ну, она милая, – немного поколебавшись, отвечает Куроо, не переживая, что их японский понятен рядом сидящим, – но я ничего такого не планирую – это просто приятная случайность.              Акааши снова молчит, и Куроо не узнает его таким. Тревога вновь начинает подползать аккуратными шагами, а Акааши снова заговаривает:              – Просто ты и сел рядом с ней, а потом… на экране вроде нас показывали. – Он произносит это смотря прямо и словно даже незаинтересованно. Но такие слова не могут не нести в себе безразличие. Не нести в себе ничего.              – Что ты хочешь сказать?              – Я к тому, что… просто на будущее тебе: кто-либо другой, кто не я, может оскорбиться такому жесту, знаешь.              Куроо смотрит на его профиль, пытаясь понять, насколько правильно он трактует все: это действительно совет от друга или Акааши мог обидеться? Или правильны оба варианта?              Хорошо, возможно, Куроо признает, что в какой-то степени поступил по-свински, но он ведь делал это не потому, что не хотел целовать Акааши. Он скорее не был уверен, хочет ли целовать Акааши его самого. В первую очередь он о приличиях и комфорте и думал.              Слова Акааши, тем не менее, чуть освещают ситуацию с его стороны, и Куроо пораженно опускает взгляд на свои руки.              В погоне за своими эмоциями он совсем не подумал о чужих.              В голове прокручиваются все моменты, которые были пережиты за все эти попытки, – и расстроенный Акааши в каждом из них теряется в толпе людей на яркой и шумной вечеринке.              Это всего лишь гипотеза. Далеко не ответ на все вопросы, но Куроо собирается попробовать ее доказать, потому что выбора-то у него тоже особо нет. А оставлять Акааши подавленным – преступление из особо тяжких – тяжело потом все равно в собственной душе.              -              Куроо день доживает на последних процентах внутренней батареи. Хочется прийти домой и уснуть надолго-надолго. Желательно настолько, чтобы прошли все сегодня и вчера, а к утру ждало только новое завтра. Свежее, обновленное, незнакомое.              Акааши холоден с ним до самого отеля, и Куроо привычно провожает его спину, исчезающую в другой комнате.              Что бы ни требовало починки во времени – вот этот момент, по мнению Куроо, должен быть исправлен во всех рождающихся днях.              5.              Куроо слышит звук уведомления и, не оглядываясь на телефон, говорит громко:              – Мог бы и голосом спросить, я в соседней комнате буквально.              Звук повторяется еще два раза, и Куроо выходит к Акааши.              – Никакого завтрака в номер, – отказывает он, – я нашел отличное кафе, а погода на улице замечательная.              Акааши вздыхает, но не упирается.              Начинается. Новый. День.              -              Куроо всеми силами старается быть естественным. Солнце, жарящее сквозь окно, отвлекает. Отвлекает звук кофемашины. Стук ложек о тарелку тоже – отвлекает. Но Куроо правда старается: заученно повторяет реплика за репликой, клеит улыбки и возвращает каждый взгляд обратно на Акааши, не уплывая куда-то и не закапываясь в собственных мыслях.              Кажется, что за эти несколько дней – за этот один день – все темы для разговоров уже исчерпаны. Куроо знает об Акааши больше, чем мог бы позволить себе узнать, будь день действительно одним.              Очередной вопрос зарождается в голове сам по себе, а потом уже и слетает с языка, что Куроо даже не успевает никак подготовить Акааши:              – Слушай, а как ты относишься к «кисс-каму»?              – Кисс-чему?              – Ну, знаешь, – Куроо неловко чешет щеку, – вот эта штука на стадионах, где камера ловит парочек и требует поцелуев на виду у всех. Просто мы в Америке, а сегодня нас ждет большой стадион, кто знает, что там на уме у них. Просто вот всплыло в голове, видел на парочке матчей, стало интересно.              Куроо понимает, что начинает тараторить, когда ловит взгляд Акааши: настороженный и любопытный. Заставляет себя заткнуться, хотя так и хочется добавить еще несколько ненужных предложений, чтобы окончательно утопить себя.              – Мне такое не очень по душе, – наконец, отвечает Акааши. – Не хочется целоваться с кем-то, кто даже не нравится, не говоря о том, что это еще и на камеру.              Куроо аккуратно вздыхает, но лицо старается держать. Ситуация – скользкая, и любое слово может сыграть против него самого. В целом, он понимает позицию Акааши – что-то такое он от него все это время и ожидал, – однако сделать с этим что-то надо.              – А если чисто гипотетически, в самой сырой теории и где-то в другой вселенной… просто представь, что мы попали на камеру, – говорит Куроо и облизывает губы, – я мог бы тебя… ну?..              – Поцеловать? – просто спрашивает Акааши.              – Нет, ты только скажи, – тут же спохватывается Куроо, – я не буду настаивать, я полностью уважаю твое личное пространство и понимаю все, что ты сказал до этого.              – Все в порядке. Ты мог бы.              Акааши говорит это, пожимает плечами и утыкается в свою чашку с кофе.              – Правда? – Куроо не может ушам своим поверить. – Круто! В смысле… ну, это же просто поцелуй на камеру, да? То есть ничего серьезного, просто случайность, хах. Не переживай, сам бы я точно не полез.       – Да? – через секунду спрашивает Акааши, смотря исподлобья.              – Нет, конечно, ты чего, – тут же отвечает Куроо.              Он произносит это и понимает – резко и кристально ясно, – что хочет ударить себя.              Внезапно, впервые, он чувствует этот момент, когда все идет наперекосяк.              – Хорошо, – кивает Акааши.              Ничего хорошо, осознает Куроо.              -       Шум голосов и удары мячей слышатся как под водой: Куроо кажется, что он потерян где-то на глубине, тонет и тонет, все никак не достигая дна. Лица, все те же, знакомые, издевательски мелькают перед глазами, одна и та же музыка играет, действуя на нервы, люди толпятся и толкают за плечи, и Куроо… устает.              Он просто хочет, чтобы все это уже закончилось.              -              Поэтому он просто решает плыть по течению.              Касается предплечья Акааши, чтобы обратить на себя внимание, а потом указывает кивком на экран. Видит там, как Акааши тоже поднимает голову и чуть вскидывает брови. Слышит тихое:              – Ох. Вот это… совпадение?              Куроо бы в лицо ему рассмеялся: это уже далеко не совпадение и даже не закономерность. Не может быть им, когда все законы посланы к черту, а абсурд переходит все меры.              Вместо этого он поворачивается к Акааши и говорит:              – Ну, ты был вроде не против, – и наклоняется ближе к его лицу.              Решает не дожидаться ответа и вместо этого кладет ладонь на челюсть Акааши и прижимается к его губам. Ждет пару секунд – хотя уже знает, что ничего не спасет этот день, – а потом отодвигается. Акааши мотает головой, аккуратно вырываясь из и без этого несильной – еле ощутимым касанием – хватки, и отводит взгляд. Куроо знает, что люди вокруг кричат и хлопают: возможно, считывают в эмоциях Акааши смущение, – но он ничего не слышит. Ни шума вокруг, ни собственных мыслей.              Когда он смотрит снова на экран, там смеется уже другая пара, и Куроо проклинает эту камеру, этот стадион, этот день за то, что они украли их с Акааши первый поцелуй. Поцелуй, где ему даже не попытались ответить взаимностью.              -              Куроо уходит с вечеринки раньше. Пишет Акааши, что чувствует себя плохо, и просто сбегает.              Да и какая разница?              6.              На следующий день – снова тот же – Куроо выключает телефон и просто выходит из номера, пока Акааши умывается.              Шагает вперед столько, сколько может себе позволить, пока не устает – от жаркого солнца и от жужжания внутри черепа. Столько, пока не перестает понимать, где находится, а главное, как ему добираться обратно.              Возвращаться ему больше не хочется – хочется идти вперед, открывать новое и жить дальше. Радоваться искренне и всему – в первый раз.              Этот день выжженным шрамом начинает болеть на нем. Каждое повторяющееся утро забирает все больше и больше сил – поэтому Куроо просто шагает. Подставляет лицо небу, высоткам Нью-Йоркского чудовища, теряется в толпе и ищет новое.              Он обязательно справится. Ему всего лишь нужно отдохнуть.              7.              День начинается с глубокого вдоха и длинного выдоха. И улыбки. Куроо не помнит, где вчера уснул: он бродил по городу весь день и завершил вечер в каком-то баре, напившись до состояния абсолютной амнезии. Удобно, что его снова перекинуло в мягкую кровать.              Пусть и был в этом один нюанс.              Куроо тогда решил: плевать. Сколько бы ни было у него возможностей – пусть хоть еще пятьдесят таких дней – он будет брать от них все. Какая разница, если каждый из них будет стираться, открывая перед Куроо новую белоснежную страницу? Он может рисовать на них что угодно.              Первым делом он, конечно, хочет извиниться перед Акааши. Конечно, не прямо: тот все равно ничего не помнит и даже не знает, – но с Куроо явно причитается. Поэтому он дожидается момента, когда Акааши проснется:              «Ты готов?», –              и выглядывает в соседнюю комнату.              – Доброе утро, – растягивает губы Куроо и действительно радуется, пусть и не видел Акааши всего день, – не хочешь завтрак в номер?              – Не поверишь, – зевает Акааши. – Только хотел предложить. Доброе утро.              Куроо почти чувствует себя человеком с суперсилами: возможно, есть во всем этом какой-то плюс, – и утоняет, что они будут есть. Оставляет заявку и раздумывает:              – Слушай, я тут заранее подготовил список нескольких мест, куда мы могли бы сходить: галереи всякие и музеи. Но вчера я наткнулся на одно место… – Куроо откашливается, – увидел случайно в интернете. Это не что-то из популярного, но я подумал, что тебе может понравиться. Не против рискнуть?              Акааши, все еще сидящий в кровати, пожимает плечами:              – Конечно, мы же договорились, что все туристическое на тебе. Я тебе доверяю.              Слова Акааши теплой волной отзываются внутри Куроо, и он довольно улыбается.              Завтрак, который им приносят, приготовлен по всем американским традициям: яйца, бекон с сосисками, вафли и кофе.              – И тут завтрак в номер превращается, – Куроо прикатывает сервировочную тележку к кровати, – в завтрак в постель.              Акааши фыркает, но не противится и вылезать из-под одеяла тоже не спешит.              – Садись тоже, – кивает он себе в ноги, тут же их подбирая и освобождая место для Куроо.              В целом, Куроо думает, не все так плохо, если что-то пробовать менять. К чему бы это ни привело. Он решает, что сегодня будет наслаждаться обществом Акааши и не допустит ни одной отрицательной эмоции на его лице.              -              Они приезжают в музей Клойстерс, который растянут зеленым парком со средневековым замком. Не настоящим, конечно, а стилизованным под него музеем. Тем не менее, территория музея захватывает дух видами: здесь и каменные построения, арки и колонны, утопающие в цветах – и эти самые цветы. Огромный пласт зелени, скрывающий под собой мощные ступени и загрубелые плиты.              Акааши в восторге.              Он этого не показывает особо, но Куроо впервые видит его таким: оглядывающимся по сторонам, достающим телефон, чтобы фотографировать, всматривающимся в мелочи музейных экспонатов.              Когда с внутренним убранством они заканчивают – что занимает долгие минуты прогулки возле европейских скульптур, картин и гобеленов, – они выходят в парк и спускаются – или скорее поднимаются – к реке. С холма открывается вид на Гудзон. Ветра практически нет, но неподалеку от воды и в тени деревьев чувствуется свежесть – глоток чистого воздуха внутри большого Нью-Йорка.              Куроо уговаривает Акааши пойти вглубь, ближе к берегу, пусть дорог никаких и не наблюдается. Официально об этом не сказано, но протоптанная тропинка за кустами указывает им направление.              По пути Куроо роется в рюкзаке и достает чупа-чупс, на который упал взгляд еще в метро – безделушки и сладости так и манят везде. Но вместе с тем он заранее позаботился и о другом: в руки ложится пачка корма для уток.              Когда они огибают последние кусты, под ногами скатывается несильно крутой обрыв, кое-где переходящий в каменный берег. Акааши тихо выдыхает, и это не остается незамеченным Куроо.              – Красиво?              Акааши соглашается. На взгляд Куроо, здесь нет ничего масштабного – это обычный берег, с другой стороны которого виднеется такая же заросль, река течет спокойно, а вдали неизменно возвышаются многоэтажки. И все же в этом тихом закоулке, где нет ни одного человека, природный островок становится островком спокойствия и может даже… романтики?              Внизу плавают утки. Куроо спускается, найдя наиболее удачное для этого место, и бросает горстями корм. Дикие птицы – видимо, непривыкшие – расплываются в разные стороны, и Куроо пытается подозвать их обратно. Уговоры – ни на английском, ни на японском – не действуют, а Акааши посмеивается над ним, стоя чуть выше. Когда Куроо оборачивается к нему со словами:              – Может, сам попробуешь? – мешая буквы со скрежетом чупа-чупса во рту, – раздается тихий звук затвора. Акааши смотрит на фотографию на телефоне и улыбается гадко.              – Эй, покажи, что получилось, – подрывается Куроо, – у меня там глупое лицо.              Акааши тут же убирает телефон за спину.              – У тебя оно всегда глупое, какая разница? – говорит он, и Куроо почему-то хочется думать, что улыбка больше его не гадкая, а сладкая-сладкая.              Он встает впритык к Акааши и тянется руками назад, за его спину, а тот в ответ отклоняется до тех пор, пока не доходит до точки дальше-никак-падаем. Куроо рефлекторно хватает его и ставит на место, но нападать так больше не рискует.              Они смотрят друг на друга всего секунду – и этого хватает, чтобы Куроо всего обожгло.              Однако на этот раз он не спешит, не тараторит глупости и не теряется. Спокойно отпускает Акааши и делает маленький шаг назад.              – Не самое безопасное место для активностей, – задумчиво говорит он, вытаскивая чупа-чупс изо рта. – Напомни мне потом пообнимать тебя на ровной земле.              Потому что, в конце концов, он ведь решил брать от жизни все, пока эту жизнь заело в одном дне.              – Только после того, как еще и попозируешь глупо на камеру.              Сколько бы Акааши ни притворялся и ни прятал глаза за оправами очков, уши его розовеют. Куроо почти насильно заставляет держать себя в руках и не тянуть эти руки вверх. Их и так все ждет впереди, и на этот раз Куроо собирается все сделать правильно.              -              Они чуть не опаздывают к началу матча. Прогулка с обедом после нее затягиваются: затягивают в себя разговоры обо всем на свете, манят незнакомые улицы и клокочет в груди от новых впечатлений. Только усевшись на свое место Куроо понимает: он совсем не вспоминал о своей проблеме. Сейчас знакомые звуки облепляют со всех сторон, стучат в уши и поднимают что-то внутри – но это не то же беспокойство. Куроо снова чувствует, что готов наслаждаться игрой. Он смотрит вниз, на площадку, и находит в основном составе Бокуто.              В конце концов, думает Куроо, пока в его бесконечности есть два его близких человека, можно и пожить в ней.              -              Уже с самого начала матч обещает быть волнительным и грандиозным. Куроо следит за эмоциями игроков внимательно, так как может себе это позволить. Он знает, в какой момент будут разыгрываться самые мощные атаки, поэтому фиксирует движения, знаки и все переживания.              От этого улыбка не сходит с лица: все-таки профессиональные волейболисты – это совершенно другой уровень, – а еще от того, что таким же увлеченным выглядит Акааши. Куроо периодически кидает на него взгляды, внутренне радуясь тому, что находится здесь с правильным человеком: с таким же спортивным прошлым и с такой же любовью к Бокуто. Впервые места, на которых они сидят, кажутся ему особенными: вот эти два стула, словно предназначенные именно для них среди всей этой толпы болельщиков.              Мысли, глупые и сентиментальные, заполняют голову, и Куроо даже пропускает момент, когда звучит свисток и команды расходятся на третий за сет тайм-аут.              – Как тебе такое начало? – спрашивает Куроо и делает глоток воды из бутылки.              – Безумие, – Акааши качает головой, – это вообще не то, к чему я привык.              – Зато ты на него посмотри, – кивает Куроо на Бокуто, который даже в минуты отдыха и обсуждения стратегий скачет как угорелый, – он на своем месте.              Акааши улыбается – открыто и гордо, – и что-то внутри Куроо рвется от нежности.              – Мы тоже, я думаю, – поворачивается к нему Акааши, – именно мы здесь сейчас сидим и поддерживаем его.              Куроо застывает на месте. Отражение собственных мыслей в словах Акааши греет и почти подбрасывает на месте – ему бы сейчас с Бокуто бегать и прыгать. Однако он лишь улыбается в ответ и открывает рот, чтобы поддержать, но вздрагивает от набирающей громкость волны криков вокруг.              Куроо совсем забывает.              И пока Акааши недоуменно оглядывается и видит себя на большом экране посреди сердца, Куроо запасается спокойствием.              К моменту, когда Акааши снова оборачивается на него – непонятно даже, смущается ли он хоть немного, – Куроо уверен в себе и безмятежен.              – Разрешишь?              Акааши несколько секунд смотрит на него молча, и Куроо кажется, что в его глазах – все. То, с какой твердостью он не отводит взгляд, с каким волнением метается от одного зрачка Куроо к другому, как выдыхает осторожно – все это подгоняет и манит.              Становится плевать и на людей вокруг, и на камеру, на весь стадион и сам Нью-Йорк. Медленно, вопреки усиливающемуся шуму и торопящим голосам, Куроо касается ладонью щеки Акааши. И, не почувствовав никакого сопротивления, приближается к его лицу, а потом – встречает его губы на полпути. Акааши тянется сам, и осознание этого окончательно срывает Куроо крышу.              Куроо закрывает глаза и просто целует Акааши, по-настоящему и так, как сделал бы это без толпы вокруг. Как мог бы сделать это сегодня у реки. Как мог бы поцеловать его когда-то еще в школе, будь смелее. Как мог бы целовать его каждый день: и повторяющиеся, и самые обычные. Но у него есть только сейчас, и он мечтает, чтобы Акааши понял: я честен, я абсолютно искренен, я хочу этого, я хочу тебя.              Когда Куроо отрывается от губ и опускает взгляд, то обнаруживает, что ладонь Акааши лежит поверх его.              Он не сдерживается, и выдыхает:              – Наконец-то… – почему-то уверенный, что все идет правильно.              И совсем не ожидает прикушенной улыбки Акааши и мягкий-мягкий взгляд.              Что бы завтра ни случилось, сегодняшним Куроо остается доволен, а там – хоть двадцать еще таких дней.              -              Конечно, еще двадцать таких дней Куроо переживать не хотел бы, пусть в каждом и мог бы целовать Акааши свободно и безнаказанно. Но почему-то именно сегодня кажется особенным, а настроение, наконец, поднимается и держится до самого вечера: праздник снова проносится через Куроо, а не обходит стороной; музыка зовет танцевать, а алкоголь подталкивает веселиться. Они не обсуждают с Акааши случившееся: тут и обсуждать-то нечего, ведь всему есть четкое оправдание и причина. Но это молчание между ними не плохое и даже понимающее. А еще какое-то висящее на краю, словно уже скоро готовится прерваться.              Что еще делает алкоголь – как раз язык и развязывает.              В отель они возвращаются поздно, но не настолько, чтобы рухнуть с порога в постель. Куроо не хочет. Он не хочет, чтобы этот день заканчивался, поэтому растягивает его – выходит в комнату Акааши и говорит:              – Скажи, если бы ты внезапно – всякое же в жизни бывает… если бы ты попал во временную петлю, которая повторяет один и тот же день из раза в раз, что бы ты сделал?              Акааши, стоящий у кровати, вскидывает брови:              – Ого. Наверное, попытался бы понять, в чем причина и, может, выбраться из петли? Откуда такие темы интересные?              – А если ты не можешь понять? – Куроо решает игнорировать последний вопрос, ведь ответить на него он точно не сможет. – И ты пытаешься-пытаешься, к примеру, а потом устаешь. И тебе в целом становится плевать. Нет такого чувства, что… ну, словно в твоих руках оказывается немного власти, потому что ты можешь творить всякое и просыпаться следующим утром полностью очищенным?              – Куроо, – не то фыркает, не то хмыкает Акааши, – ты меня пугаешь. Надеюсь, ты не о каких-то преступных вещах размышляешь?              – Что? Нет! В любом случае, это весь все все равно неправда.              – Ну, если уж неправда, – соглашается Акааши с долей скепсиса и раздумывает, – да, я понимаю, о чем ты. Чувство вседозволенности в какой-то момент начнет прорываться.              – А что бы ты сделал? – спрашивает Куроо. – Если бы понял, что можешь сделать все. Допустим, сегодняшним днем.              Акааши склоняет голову в бок и чуть хмурится.              – Сегодня был довольно хороший день. Замечательный. Я даже не знаю, что могло бы сделать его еще лучше, потому что… я получил все.              Куроо сам не понимает, что движется вглубь комнаты, и осознает это, только когда встает ближе к Акааши.              – А ты? – тихо спрашивает тот, наблюдая за ним.              – Если бы я хотел смелости – если уж говорить о том, что скрывается за вседозволенностью, да? – я очень, очень сильно хотел бы поцеловать тебя снова.              – Ты сейчас решил подвести все к этому через… – Акааши не выглядит удивленным, но Куроо никогда не верит сразу его реакциям, – временную петлю?              – А что? Может, я день за днем проживаю этот день и все пытаюсь подобраться к тебе и придумать достойную причину.              Акааши усмехается, и спокойно дожидается, пока Куроо, медленно ступая, наконец доходит до него.              – Это все довольно быстро и вообще неожиданно, конечно, – все же признает он, отводя взгляд. Куроо понимает: это он топчется уже неделю, просыпаясь с Акааши в одном номере и привыкая к его эмоциям, общению и всему существу. Привыкая и – снова пробуждая все забытое. Для Акааши же сегодняшний день – первый, а сам Куроо – старый друг, которого он месяцами не видел. – Но я бы тоже хотел.              И все вдруг в Куроо падает куда-то вниз, чтобы взлететь обратно. Он сокращает последние сантиметры между ними и встает впритык. Больше ему ничего знать не надо, поэтому он ничего и не спрашивает, не говорит. Обхватывает ладонями лицо Акааши и – целует.              Больше нет ни гула над головой, ни вспышек света и громкой музыки. Тишина комнаты укрывает их легко и нежно, поэтому Куроо четко слышит выдох Акааши, а главное – чувствует. Он не прерывается ни на секунду, утягивая их обоих куда-то глубоко, где волнительно и жарко. И это чувствуется правильнее некуда: мягкость губ Акааши, его руки, которыми он тянется и обнимает в ответ, неспешность в каждом движении. Куроо утопает, погрязает и растворяется.              – Можно я лягу сегодня с тобой? – спрашивает он прямо в губы Акааши. Тот кивает, мажет взглядом по Куроо, и они снова целуются, не в силах оторваться друг от друга.              Кажется, что это длится вечность: сначала вот так, посреди комнаты, затем, когда они, приготовившись ко сну, ложатся в кровать. Куроо прерывается десятки, сотни раз, просто чтобы взглянуть на Акааши, обвести пальцами черты лица, укусить за подбородок, нос, шею – что угодно, чтобы запомнить. Он верит и не верит в завтрашний день. Хочет и не хочет, чтобы он наступал. Поэтому растягивает этот: размазывает поцелуями и растапливает под горячими ладонями.              В какой-то момент не секунды определяют время, а мягкие выдохи Акааши.              Минуты останавливаются, чтобы дать им надышаться друг другом.              Часы… кажется, что проходят часы – так долго Куроо лежит, пытаясь не заснуть. Старается всеми силами держать глаза открытыми, пока в руках – держит Акааши. Но в одно мгновение темнота наступает сама по себе.              1.              Куроо просыпается, впервые за все эти дни лежа не на животе.              Это на его животе лежит что-то.              Он не открывает глаза, но чувствует, как под ними собираются слезы облегчения. До сознания доходят остальные ощущения: на плече – голова, рука – затекла, губы – саднят.              Он не открывает глаза, лишь чуть смещается, чтобы обнять Акааши крепче, и снова пробует уснуть.              Он не открывает глаза, и готовится послать весь день к черту, проспать его всего с Акааши – время ему многое задолжало.