Я приму наркотик, чтобы заглушить это. Или пусть меня похоронят заживо.

Первое, что он чувствует, когда приходит в себя, это тяжесть на груди. Что-то сильно давит сверху, не давая возможности сделать вдох. Он пробует еще, но воздух плотный, отдающий петрикором. Значит, где бы он ни был, здесь недавно был дождь. Он старается дышать медленно, открывая глаза, но перед ними только чернильная тьма. Он хочет пошевелиться, но тело сдавлено, а на лице что-то плотное, грубо касающееся его обожженной кожи. Затем приходит боль. Он чувствует, как лицо горит, как руки онемели, а кончики пальцев будто зарыты в снег. От долгого нахождения в неподвижном состоянии все тело ломит. Он снова пытается пошевелиться и согнуть ноги, но они упираются во что-то твердое. Он пытается, ориентируясь на ощущения, ощупать пространство вокруг себя. Он все еще в багажнике? Или его уже перетащили в подвал отца? Но пальцы натыкаются на грубо обработанное дерево вместо шершавого материала багажника. Где он? Он исследует пространство дальше, по бокам, куда могут дотянуться руки, затем медленно выпрямляет ноги до конца, пока они не упрутся. Все это время он старается дышать медленно, не поддаваясь панике, которая уже нарастает в груди. Пока что он делает вывод, что он в каком-то очень ограниченном пространстве из грубого дерева. Он может выпрямить ноги, но не поднять руки. По бокам он зажат настолько, что при вдохе плечи касаются стен. А еще у него что-то надето на голову. Возможно, мешок, из-за чего дышать становится все сложнее. Тот воздух, что все еще кое-как проникает в его легкие, пропитан сырой, влажной землей и размокшим деревом. Внезапно все части этой жуткой головоломки складываются в единое целое. Тьма. Теснота. Сырость. Земля. Он в гробу. Под землей. Его отец похоронил его заживо. Его сердце превращается в яростный, оглушительный барабан, бьющийся о ребра. Шум крови в ушах заполняет тишину плотным, навязчивым шумом. Знание обжигает, пока ужас не обнимает его своими когтистыми лапами. Он в гробу, под землей, и не известно насколько глубоко. Непонятно, как долго он тут, но если воздух еще есть, значит, не так долго. Он жив, но это ненадолго. Он не вернется к Лисам. Он больше никогда не увидит Эндрю. Он умрет здесь, в неизвестной могиле, и никто никогда не найдет его. Он никогда не расскажет свою правду, навсегда оставаясь просто куском лжи и шрамов. Может это и хорошо, что его отец похоронил его заживо? Его тело никогда не будет найдено, а, значит, Лисы никогда не узнают правду. Они будут думать, что он просто ушел, сбежал. Сначала они будут питать надежды на его возвращение, но затем, с каждым годом он будет становиться просто воспоминанием, пока не останется лишь тенью на фотографиях и шепотом в переполненных комнатах. Во всяком случае, мертвым он не сможет подвергнуть Лис опасности. Это успокаивает его. Паника стихает, оставляя после себя лишь пустоту катарсиса в груди. Дыхание выравнивается, сохраняя крошечные частички кислорода. Гроб больше не был тюрьмой — он стал последним убежищем, куда не доберется ни страх, ни боль. Ему больше не надо бежать и бояться. Он останется здесь, в темноте, где никакие демоны не смогут его найти. Где не нужно беспокоиться о прошлом, настоящем и будущем. Его тело разложится, а затем пойдет на корм червям. Он больше не боец, не бегун, не игрок экси и даже не ничто. Он просто тело, готовое покинуть этот мир. В самой глубине его разума, который уже готовится погрузиться в пучину небытия, вспыхивает одна-единственная, последняя мысль. Это было что-то острое и сырое. Это было не о страхе, не о любви, не о невыносимом, жгучем сожалении о словах, которые так и не были сказаны, не о споре, который остался незавершенным, не о вине, которую он унесет в могилу. Это было о радости. О счастье, которое переполняло его на поле. Об удовлетворении, которое он ощущал на командных собраниях. Об умиротворении в тишине крыши. Это не о фейерверках и семи секундах. Это одна-единственная слеза, скатившаяся по его щеке, когда он сделал первый настоящий вздох и начал бороться за свою новую жизнь. Первое, что ему нужно сделать, это еще раз ощупать свою темницу. Узко, ни руки, ни ноги не поднять. Значит, стоит надеяться только на силу своего уже израненного, но пока целого туловища. Он упирается ногами в дно своего гроба, напрягая все тело, чтобы усилить толчок, который он наносит плечами и грудью в крышку гроба. Боль сразу затмевает его взгляд, но ничего. Глухой, тупой стук. Гроб был сделан грубо, но прочно. Он повторяет попытку. Ничего. Еще раз. И еще. И снова. Плечи ныли, теперь тяжесть в груди стала тяжелее, но он не сдавался. Он бил и бил туда, где ожидал слабости, пока наконец не услышал долгожданный треск древесины и звук падающей земли. Он ударил еще, и звук стал громче, а земли больше. Он глубоко вдохнул и сделал последний рывок, напрягая все мышцы, который он приобрел под теплом и лаской Лис и нанес заключительный удар. Крышка треснула и на него посыпалась влажная земля. Он почувствовал удушающий вес почвы. Мешок спас его от мгновенного захлебывания, но мокрая земля давила на ткань. Он, наконец-то, смог пошевелить руками, хватаясь обожженными пальцами за дерево, ломая его еще больше, пока от крышки не остались одни щепки, чтобы освободить себя. Затем начал разгребать влажную землю, несмотря на боль, скидывая ее с лица и тела, пробивая себе путь на свободу. Он сохранил свое дыхание медленным, вздыхая только по необходимости, продвигаясь сантиметр за сантиметром, отвоевывая вертикальное пространство. Он извивался всем телом, используя мышцы спины, чтобы двигать плечами и продавливать путь вверх. Через мучительное, тягучее время он почувствовал, что его голова и плечи упираются в более рыхлый, но все еще влажный грунт. Он был у поверхности. Он сделал последний, слепой, отчаянный рывок. И вот оно. Прохлада и воздух. Он вытащил руки и стащил с головы мешок, а затем начал раскапывать влажную землю вокруг себя, пока, наконец-то, не выбрался из своей неудавшейся могилы. Он лежал на краю развороченной могилы, истощенный и окровавленный. Его руки кровоточили сквозь грязь, а влажная, липкая земля была повсюду. Он выжил. Теперь оставалось только встать. Почему его отец не убил его? Почему он не закопал его достаточно глубоко, почему не связал руки, чтобы он точно не выбрался? Он надеялся вернуться за ним и закончить начатое? Он потряс головой, стараясь привести себя в чувства и вдохнуть посильнее, жадно ловя свободный, ночной воздух, несущий отчетливый запах дождя и хвои. Ему нужно выбрать из… А где он? Он поднял голову и осмотрелся, но это был просто лес посреди ничего. Никаких звуков, кроме стрекотания цикад. Никаких следов цивилизации, ни даже света луны. Только абсолютная чернота. Это был слепой, первобытный мрак, от которого не спрячешься. Чувство истощения убаюкивало его, но ему надо вернуться к своим Лисам. У него так много всего, что нужно сказать и рассказать, ему нужно признаться и извиниться. И если они все еще будут хотеть его, он позволит себе остаться и замедлиться. Но сейчас ему нужны все силы, чтобы вернуться. Он медленно поднялся, ощупывая руками ближайшие деревья. Каждый шаг был борьбой со слабостью. В этом лесу не было звуков, кроме шороха его собственного, неестественного тела и цикад. Он начал движение, руководствуясь только гравитацией. Это был не поход, а мучительное скольжение. Он шел, стараясь почувствовать уклон почвы ногами, как учила мать. Стараясь сохранять более-менее прямое направление, чтобы избежать бессмысленного кружения в темноте. Он нащупал ближайший к нему ствол дерева, запомнил его форму и, едва отпустив, потянулся к следующему. Достигнув второго, остановился. Затем, прощупав ногами почву, представил невидимую линию, соединяющую эти два дерева, и выбрал третий ствол как можно дальше по этой линии. Это было мучительно медленно и опасно. Он полз, шаркал, спотыкался, но не позволял себе отклониться от воображаемой линии. Ночь превратилась в нескончаемую пытку монотонностью. Он двигался, как механизм, у которого есть только один приказ: по прямой. Дерево за деревом, шаг за шагом. Часы растянулись в вечность. Он падал, поднимался, задыхался от боли, но вспоминал о Лисах, которым должен правду, и снова вставал. И вот, когда боль уже почти затмила сознание, он услышал это. Это был не шум ручья, не шелест листьев, а ровный, низкий, далекий гул. Монотонный, непрерывный звук, который не создается лесом. Звук машин. Это была дорога. Большая, человеческая артерия, которая была его спасением. Он удвоил усилия, двигаясь на звук. Когда ночь, наконец, начала терять свою чернильную плотность, становясь грязно-серой, гул стал громче. А затем он увидел это. Сквозь последние, редкие стволы деревьев, на грани леса, показалась прямая, ровная полоса. А над ней, далеко, но стойко, мерцал тусклый, желтый свет. Тело рухнуло на гравий, как только он пересек невидимую черту леса. Он был на окраине города. Гул машин, который в лесу был далеким ревом, здесь превратился в оглушающий, тревожный хор. Вокруг, вместо деревьев, высились тускло освещенные склады и редкие, неоновые вывески, омытые холодным светом. Это была ночь, но не та абсолютная тьма, из которой он пришел. Ему было нужно найти таксофон. Он позвонит Эндрю, и его, наконец, найдут. Шатаясь, он двинулся вдоль дороги, цепляясь взглядом за каждый угол, за каждую вывеску. Наконец, у стены старой, обшарпанной заправки, под мигающим фонарем, он увидел ее: будку таксофона. Он добрался до нее, прислоняясь к холодному металлу, чтобы порыться в карманах. Ничего. Ни единой монетки, ни даже жалкого четвертака. Он нагнулся и стал лихорадочно шарить разодранными руками по грязному полу, в попытках найти хоть что-то. Пережить отца, выкопать себя и умереть на обоссаной заброшенной заправке от холода и истощения, потому что ты не нашел четвертак на таксофон. Мэри убьет его, если он умрет такой глупой смертью. И о чудо! Видимо, все боги или что за неведомая сила сдает им такие карты, сжалились над ним, и он нащупал почти онемевшими пальцами монетку в самом дальнем углу. Это была мелочь, всего лишь одна монетка, но в ней крылась вся его надежда, маленький ключ от двери, ведущей из этого ада. Каждый сантиметр кожи ныл от ожогов и ран, а мышцы, онемевшие от пребывания под землей, отказывались держать вес. Он был похож на оживший труп, глиняную фигурку, которую вытащили из земли и неуклюже поставили на ноги. Он знал, кому позвонить. Человек, который всегда брал трубку. Человек, который медленно и уверенно становился его домом, в котором не нужно запирать двери и прятаться под кровать. Монетка в его руке казалась непомерно тяжелой, горячей от напряжения. Он поднес четвертак к таксофону. Рука дрожала так сильно, что он едва не выронил его. Наконец, с глухим, обнадеживающим звоном, монетка провалилась. Звук разорвал тишину ночи, отдавался в голове набатом, возлагая на этот момент непомерный груз судьбы. Он набрал номер. Номер, который уже выучил наизусть. Тяжело дыша, он склонился к трубке, его бледное и обожженное лицо, осветил тусклый свет индикатора. В горле стоял ком, слова не хотели рождаться. Он беззвучно молил о том, чтобы звонок дошел. Секунды тянулись, как века, заполненные только невыносимыми гудками. Каждый гудок был ударом в спину, как еще один нож. И вот, когда он уже готов был опустить руки, раздался щелчок. И тишина. Он слышал тяжелое дыхание Эндрю с другой стороны, но тот не сказал ни слова. Так что он собрал последние силы и выдавил жалкое: — Эндрю? С другой стороны раздался странный, почти хриплый вздох, так не похожий на Эндрю. — Нил? Боже, голос Эндрю был таким хриплым, будто последние часы он либо кричал, либо плакал. Нил закрыл глаза, по щеке скатилась одинокая слеза. Он никогда не хотел причинять ему боль. — Это я. — Нил, они сказали, что ты умер. — Я… нет… Эндрю, они похоронили меня заживо. Тишина на другой стороне была оглушительной. Затем Эндрю все-таки нашел слова. — Где ты? — Я… я не знаю. Какой-то город, я думаю. Я только вышел из леса и нашел таксофон на заправке. — Посмотри по сторонам, что ты видишь, может какие-то объявления или что угодно. Нил перевел взгляд на разбитое окно будки и присмотрелся. Вокруг была кромешная тьма, но на фонарном столбе, на ветру колыхалось старая, ободранная ветром, реклама спортзала. Джарреттсвил. Он был в десяти часах пешком от Балтимора. — Я в Джарреттсвиле. Это… — Я уже знаю где это, — прервал его Эндрю. — И я собираюсь забрать тебя. Просто оставайся на месте и постарайся снова не умереть. — Ни за что, это только для тебя, — сказал Нил с улыбкой. — Заткнись, Нил, — голос Эндрю стал мягче. — Просто подожди. Затем звонок закончился. Он прислонился к холодному металлу и стал ждать. Где-то там, вдалеке, город постепенно просыпался и вдыхал запах петрикора, жужжа от сборов на работу и учебу. А здесь, в промежутке между жизнью и смертью, Нил вдыхал запах спасения. Он медленно, мучительно оторвался от телефонного столба и, шатаясь, побрел к заброшенной заправке напротив. Это был остров из бетона и ржавого металла. Навес, под которым раньше стояли колонки, выглядел как скелет какого-то доисторического животного. Стекло в кассе было выбито, а сквозь трещины в асфальте пробивалась жухлая трава. Каждая минута, проведенная здесь, казалась безумием. Ночь была холодна и безразлична. Он присел под навесом. Влажный воздух проникал сквозь его залитую кровью и вымазанную в земле одежду, пробирая до костей, но жар от ожогов не давал ему замерзнуть окончательно. С каждой секундой его слух обострялся. Шум ветра превращался в подозрительный шорох. Скрип старой рекламной вывески казался шагами. Усталость и боль смешивались с растущей паранойей. Он не мог поверить, что выжил. Отец так легко сдался? А Лола, она уж точно не оставила бы его таким, не перерезав даже сухожилия. У него было ощущение, что они не могли так просто сдаться. Они, должно быть, ищут его. Каждый миг тишины был лишь паузой перед тем, как они найдут его. Он опустил голову, тяжело дыша. Его взгляд был прикован к единственной точке — изгибу дороги за темными силуэтами деревьев. Трассе, ведущей в Балтимор. И когда ему наконец показалось, что он не выдержит больше ни секунды этой тягучей тишины, когда пульс заглушил все звуки, он услышал это. Рев двигателя. Фары разорвали темноту, машина приближалась с огромной скоростью, пока не остановилась почти у ног Нила, оставив на асфальте следы. Из машины, какой-то старый, потрепанный седан с разбитым окном, вышел Эндрю. Он выглядел как человек, вернувшийся с охоты. Одежда со вчерашнего дня мятая, местами покрытая кровью. На виске синяк, из-за которого глаз залила кровь. Но взгляд. Это был тот взгляд, который Нил никогда прежде не видел. Это была смесь ярости, облегчения и чего-то более глубокого, но пока что нечитаемого. Эндрю подошел к Нилу и схватил его за толстовку. Его глаза сканировали рваные раны на руках и ожоги, грязь и кровь, покрывающие толстовку, а затем переместились на лицо. Он не взглянул на ожог и порезы. Он смотрел только Нилу в глаза. — Выглядишь так, будто занимался самокопанием, — сказал Эндрю, все еще не отрывая взгляд. Нил закатил глаза. Эндрю больше ничего не сказал, просто дернул его за толстовку в сторону седана. — Поехали. — Откуда машина? — спросил Нил. — Одолжил. А теперь заткнись и садись внутрь. Нил послушался и молча забрался на переднее пассажирское сиденье. Он осмотрел машину: окно разбито, провода торчат. Ну, будем надеяться, что она была не очень нужной, чтобы на нее заявили в розыск. Эндрю сел на место водителя, быстро замыкая контакты. Машина сдвинулась с места и в странной, но почему-то такой опасно-безопасной манере вождения Эндрю, Нил нашел успокоение. Он прислонился к окну и уставился на фонари. В машине было тихо, а у него, наконец-то, было время подумать. Ему придется сказать правду. Не только Лисам. Ему надо узнать, что случилось с отцом и его людьми. И что делать, если они живы? Выяснить, как он попал из багажника машины в Балтиморе в гроб за 30 миль от Балтимора. Но это позже, сейчас у него есть время, чтобы выдохнуть и позволить вождению Эндрю убаюкать его.

***

Эндрю вел машину, пока в его голове паника боролась с принятием. Нил был жив. Прямо здесь, на соседнем сиденье. Изрезан, сожжен, похоронен, но жив. Он крепко держал руль, и сосредоточился на мерцающих желтых огнях шоссе, стараясь, чтобы его руки не дрожали. Нил спал, прислонившись к окну. То, что Нил пережил, было за пределами любого понимания. Эндрю почувствовал, как у него в горле что-то сжимается. Он должен был сосредоточиться на вождении. Его мысли были подобны осколкам. Он снова и снова видел перед глазами пустую парковку стадиона, видел растоптанную сумку, видел, как его руки нашли горло Кевина. Ты всегда собирался его потерять. Ублюдок заслужил свои синяки. Он видел, как ФБР сказало им, что в подвале особняка Натана Веснински не было обнаружено следов Натаниэля. Как они сказали, что он скорее всего мертв. Что отец добрался до него раньше и уже успел избавиться от трупа. Они сказали, что им жаль. Что они соболезнуют. Эндрю чуть не разорвал им глотки. А затем раздался звонок. Голос Нила. На секунду ему показалось, что он снова принимает наркотики. Он бы согласился, чтобы заглушить эту боль, чтобы похоронить ее. Но голос Нила не был дымкой наркотиков. И теперь его личный кошмар, его несбыточная мечта, сидит с ним в одной машине, выглядя так, будто его извлекли из самого невозможного ада. Эндрю чуть не потерял его. Эта простая, ужасающая истина тяжелым камнем лежала в его груди. Он представлял, как они обжигали его, как лезвие проходило по его коже, как земля сыпалась на его лицо, пока он еще… Он резко выдохнул и заставил себя смотреть вперед. Он не мог отвлекаться, не сейчас. Позже. Позже, в комнате с хрустальными фигурками и горячим шоколадом он позволит себе развалиться. Он позволит нежным, терпеливым рукам Би собрать его снова вместе. Но сейчас он должен оставаться сосредоточенным. Каждая миля, каждый проезжающий фонарный столб были победой. Его целью был мотель в Балтиморе, место, где Лисы собирали свои осколки. Это было единственным, что удерживало его от того, чтобы остановиться, взять Нила и спрятать его от всего мира, чтобы больше никто не мог причинить им боль. Запереть замки, закрыть ставни. Безопасный от монстров вакуум. Дом, куда никто не войдет без разрешения и не прикоснется без согласия. Он бросил быстрый взгляд на Нила. Его пальцы были плотно сжаты в кулаки на коленях. На толстовке виднелась грязь и что-то более темное. Он чувствовал вину, как холодный яд. Почему он разорвал сделку? Почему он не понял раньше, что Нил пропал? Он должен был защитить его. Теперь он вез его туда, где Лисы смогли бы свернуться вокруг Нила в кокон тепла и безопасности. Это была его миссия. Он чувствовал запах горелой кожи, влажной земли и крови в салоне, и этот запах въелся в его память. Он не вел машину, нет, он нес драгоценную, только что возвращенную ношу через враждебный мир. Он держался за это ощущение. Это было его единственное искупление. Эндрю почувствовал прилив облегчения, когда показался яркий свет Балтимора. Они почти на месте. Он свернул на парковку мотеля. Вывеска с названием мигала. Он припарковал машину и медленно выключил двигатель. На мгновение воцарилась тишина, более тяжелая и густая, чем шум шоссе. Он повернул голову. Нил не проснулся. Его дыхание было ровным и спокойным. Эндрю сидел, не двигаясь, просто глядя на него. Сейчас он был просто его, спящим и целым. Он хотел протянуть руку и прикоснуться, чтобы убедиться, что это не сон. Но он не хотел его будить. Эндрю открыл дверь и вышел, обошел машину. Его движения были точными и тихими, как у личного телохранителя самого драгоценного бриллианта на Земле. Он аккуратно постучал в окно у головы Нила и тот проснулся, подскочив. В его глазах мелькнула паника, а затем сразу же узнавание. Эндрю открыл для Нила дверь. Он выбрался из машины и они вместе пошли к мотелю. Они не нуждались в прикосновениях, даже если, казалось, оба жаждали этого. Не сейчас. Фигура Нила была неровной, скособоченной, но сильной. Выжившей. Эндрю последовал за ним. Он будет идти позади. Он будет прикрывать его спину. Он будет рядом, когда Нил встретится с Лисами. Он будет его якорем, пока Нил снова не научиться плавать. Он довез его. Теперь он должен был его уберечь.

***

Нил стоял в дверном проеме, и свет мотельной комнаты на мгновение ослепил его, превратив мебель в темные силуэты. Его тело было не его собственным. Оно было чужим, собранным из боли, огня и холодной земли. Каждый нерв в нем звенел от напряжения, но за спиной он чувствовал твердое присутствие Эндрю. Он сделал шаг вперед. Комната была крошечной, одна двуспальная кровать, телевизор на стене и ванная комната. Нил обернулся: — Нет Лис? Эндрю подтолкнул его дальше в комнату. — Не сейчас. — Почему? — Они спят, идиот. И боятся меня. Нил нахмурился. Но не стал сопротивляться, проходя дальше в комнату. Сейчас он мечтал лишь о сне в кровати. Он уже почти лег, когда крепкая рука остановила его. Нил надулся, оборачиваясь. — Почему? — Я не сплю с зомби. В ванну. — Как я должен принять ванну со своими ранами? — нахмурив брови спросил Нил. Он мог бы извернуться, он его пальцы почти онемели от боли и холода. Эндрю закатил глаза. — Очевидно, что я помогу тебе, тупица. Иди в ванну. Теперь настала очередь Нила закатывать глаза. Он прошел мимо такой желанной кровати и зашел в маленькую ванну. Не смотря на размер номера, здесь была ванная, а не душевая кабина. Свет исходил от одного-единственного потолочного светильника в матовом плафоне. Плитка была тусклой. Сантехника стандартная, и, на удивление, не ржавая. Это была ванная комната, которая не предлагала побег, но давала необходимую передышку. Эндрю зашел следом, запирая дверь. В руках у него был дополнительный комплект одежды. Что-то серое и бело-оранжевое. Лицо непроницаемое, но он снял повязки, обнажив шрамы. Запах в помещении был тяжелым, земляным и металлическим: густой и влажный от сырой земли, смешанный с едким запахом крови и пота. Нил обернулся к нему. Впервые со вчерашнего вечера они стояли так близко. Он хотел поцеловать его, запустить пальцы в мягкие волосы и прижать к себе. Ощутить тепло живого тела так близко, когда за его разум все еще цепляются воспоминания о тяжести земли над крышкой гроба. Но сейчас это было лишнее. Его тело казалось неестественно тяжелым и неподвижным под слоем засохшей грязи. Грязь была всюду: в волосах, на лице, в толстых корках, забившись в каждую рваную, открытую рану на его руках. Это было зрелище измождения, а не красоты. Движения Эндрю были почти клиническими. Он помог снять когда-то оранжевую толстовку, теперь заляпанную грязью и кровью. Затем помог вылезти из джинсов, обуви и нижнего белья. В этом не было ничего сексуального, только акт доверия и заботы. Эндрю отвернулся, чтобы включить воду. Вода потекла с утомленным гулом. Затем обернулся к нему и протянул руку. Нил медленно обхватил ее, ожидая, чтобы отпустить, если Эндрю скажет нет. Но нет не последовало. Когда Нил опустился в теплую воду, из его груди вырвался глухой звук облегчения, смешанного с болью, который тут же утонул в шуме льющейся воды. Вода вокруг него мгновенно потемнела, превратившись в густую коричневую взвесь. Эндрю не обращал на это внимание, начиная мыть ему голову. Прикосновение теплых знакомых рук к его волосам заставило Нила закрыть глаза от наслаждения. После волос Эндрю перешел к его телу. Все еще сохраняя клинический взгляд. Никаких блужданий руками, никаких лишних прикосновений, даже если они были желанны. Это был акт возвращения — восстановления человеческого облика, совершенный бережными руками без единого лишнего слова. Запах в ванной сменился. Вместо сырой земли и крови, он стал цветочным, как гель для душа, смешиваясь с персиковым запахом шампуня. Когда вода, наконец, стала чистой, Эндрю выключил кран и схватил с раковины пушистое полотенце. Оно было не из отеля, а то, что Нил видел в раздевалке Лис. Он помог Нилу выбраться и быстрыми, но нежными похлопывающими движениями вытер его: сначала спину, затем грудь, живот и ноги. Работа с руками была самой осторожной: он оборачивал полотенце вокруг обожженных предплечий и кистей, позволяя ткани впитать влагу. Затем одежда. Теперь Нил мог видеть, что это серые спортивные штаны и бело-оранжевая толстовка, которую Дэн заставляла Лис носить на игры. Конкретно это толстовка была с оранжевым номером три на спине. От этого она почему-то ощущалась мягче и теплее. Ванная комната осталась позади, ее влажный, теперь сладкий воздух сменился сухой, теплой тишиной номера. Он шел медленно, тело все еще одеревенелое от пережитого, но теперь облаченное в мягкую одежду с запахом никотина, дышать стало легче. В комнате царил полумрак — единственный прикроватный светильник давал желтый, рассеянный свет, который смягчал резкие тени. Эндрю усадил его на кровать, спиной к изголовью. На прикроватной тумбочке лежала аптечка первой необходимости: пластыри, марлевые салфетки, бинты. Баночка антисептика и какая-то заживляющая мазь, явно видавшая лучшие времена. Эндрю сел рядом, начав с лица. Холодный антисептик коснулся пореза на щеке, но Нил не дрогнул. Он привык к резкому запаху спирта, смешанного с кровью. Это напоминало ему о Мэри. В полумраке комнаты глаза Эндрю казались почти золотыми. Нил закрыл глаза, впитывая теплое дыхание на лице. Затем аккуратные, почти нежные, руки переместились к ранам на кистях и предплечьях. Они требовали большего внимания. На них проступали следы от наручников, рваные порезы от Лолы, и зловещие волдыри от прикуривателя. Нил сжал зубы, он не издал не звука, пока антисептик касался многочисленных повреждений. Эндрю работал методично, нанося мазь толстым слоем на ожоги. Его взгляд был сосредоточен на руках Нила, но он ни разу не отпрянул. После всего — бинты. В полумраке они быстро укрыли измученную кожу, создав резкий контраст с плотью. Завязав последний узел, Эндрю не отпустил его руки. Он просто держал их, затем поднял взгляд. Это было доказательство того, что кто-то увидел боль Нила и решил ее облегчить. Покончив с перевязкой, Нил забрался на одну из сторон кровати, оставив Эндрю другую. Матрас принял его вес с глухим, мягким вздохом. Они не касались, не совсем. Между ними оставалось значительное, негласно очерченное пространство. Но когда попытка Нила натянуть одеяло провалилась, Эндрю помог ему без лишних слов. Поза Эндрю была жесткой и прямой, как у солдата, руки лежали неподвижно по бокам. Он был так же измучен, но насторожен, все тело было настроено на защиту. Тишину комнаты нарушало только ровное, глубокое дыхание одного и прерывистое, осторожное дыхание другого. Затем, тихо, почти незаметно, рука Эндрю забралась под подушку Нила. И с привычным ощущением оружия под головой, Нил погрузился в глубокий сон.

***

Он проснулся внезапно. Не постепенно, поддаваясь свету, а резким, физическим рывком. Первое, что Эндрю ощутил — холод простыни рядом с собой, там, где час назад лежало знакомое, теплое тело. Глаза мгновенно сфокусировались на пустом пространстве. Он приподнялся на локте. Комната была залита серым, ранним светом из-за неплотно задернутых штор. Этот свет был слишком спокойным для паники, бурлившей в его голове и сердце. Дыхание застряло в горле. Это была не просто тревога, а первобытный, животный ужас. Тело среагировало быстрее головы. Паника хлынула холодной волной: от желудка к горлу, заставляя мышцы живота сжаться. Нил исчез. Нет, Нила снова забрали. Вчерашний кошмар, который он думал, что оставил за пределами их комнаты, вернулся с удвоенной силой. Ванна, чистая одежда — все это было лишь временной иллюзией. Затем он услышал звук воды в ванной. Он резко отбросил одеяло, вскочив на ноги. Кровь застучала в висках громким, настойчивым ритмом. Он сделал шаг к двери ванной, его босые ступни глухо стукнули по дешевому ковру. В эту секунду он почувствовал себя совершенно обнаженным и беззащитным. Единственная задача, которую он себе поставил, сохранить Нила в безопасности, внезапно оказалась проваленной. Он бесшумно распахнул дверь ванной, готовый увидеть самое худшее. Внешний мир сжался до этого маленького, кафельного пространства. Но вместо крови или пустоты, он увидел Нила: он стоял у раковины, склонившись над ней. Он все еще был одет в одежду Эндрю. Такой же мягкий и уютный, с теперь уже мягкими пушистыми рыжими волосами, лишь его скованные движения напоминали человека, который пережил пытки меньше суток назад. В руке Нил держал зубную щетку. — Ты издеваешься надо мной? — пытаясь подавить панику спрашивает Эндрю. Нил сплюнул пасту в раковину и обернулся. Да, все еще такой милый и домашний. И абсолютный идиот. — Я здесь, — говорит Нил. — Я никуда не пойду. — Ага, и почистить зубы в я не знаю сколько часов было необходимостью? — Прости, что напугал тебя. — Ой, ну и нахуй Нила и его возможность читать Эндрю, как букварь. — Ты был мертв, Нил. А потом оказалось, что тебя реально похоронили. Заживо. — Они должны были поговорить об этом и нет времени лучше, чем сейчас. — Но я не умер. Я выбрался, — парирует Нил, когда Эндрю подходит ближе. — Почти. Почти выбрался. Почти умер, — отвечает Эндрю. — ФБР рассказало нам, что, когда они прибыли в дом твоего отца, тебя там уже не было. Они сказали, что отец добрался до тебя раньше. Нил поднимает брови: — ФБР было в доме моего отца? — Да, они устроили рейд по анонимной наводке. Твой отец и несколько его людей погибли. Нил выдыхает. Все напряжение в его теле тает, как у марионетки, которой подрезали ниточки. — Так что, теперь за тобой никто не гонится, не сын серийного убийцы. — добавляет Эндрю, но Нил, кажется, в такой эйфории, что не обращает внимание на прозвище. — А теперь расскажи мне, как ты выбрался. Нил смотрит ему в глаза. Океан встречается с лесом. — Я разбил крышку гроба, а затем выполз наружу. По деревьям дошел до заправки и позвонил тебе. Эндрю поджимает губы. — Я ненавижу тебя. — Конечно, — улыбается Нил, как идиот, которым он и является. Эндрю поднимает руку, замирая перед перевязанным ожогом. Нил наклоняет голову и опирается щекой на ладонь, а затем целует ее. Его глаза блестят, как будто Эндрю это единственное, что он хочет. Никто никогда не хотел его. Все проходили мимо, отворачивались и отталкивали. А потом появился этот лживый лжец, который лжет. С кровью на руках и жаждой бега в глазах. Он указал на Эндрю и сказал Он, хочу только его. Эндрю поднимает другую руку, чтобы провести по его волосам, заставляя Нила вздохнуть. — Сто двадцать пять, Нил. Нил лишь ухмыляется. Черт, Эндрю убьет за эту ухмылку. Он знает, что есть только одна единственная возможность стереть ее. Он чувствует теплое дыхание Нила на своем лице от того, как близко они стоят. Следующее, что Эндрю осознает, это он прижимает Нила к стене и целует. Он вкладывает в этот поцелуй всю свою боль, всю свою заботу, всю свою любовь. Перевязанные руки запутываются в его волосах. Эти руки никогда не тянут, эти зубы никогда не кусают, этот рот никогда не говорит запретные слова. — Я никуда не пойду, — говорит Нил, когда они расходятся, чтобы вдохнуть настолько бесполезный сейчас воздух. — Ты останешься. — Кивает Эндрю, притягивая его ближе.