Не добро и не зло

      Свет резал глаза — грязно-жёлтый, мигающий, как умирающая неоновая вывеска. Лампы гудели, и их электрический треск ввинчивался в рёв толпы, низкий и вязкий, словно рой потревоженных ос.       Воздух здесь был густым, почти осязаемым. Он лип к коже, пропитанный потом, железом крови, перегаром дешёвого виски и застарелым сигаретным дымом. Пахло сыростью и чем-то кислым, будто кто-то разлил прокисшее пиво на бетонный пол.       Чонгук стоял в центре клетки. Пот ручьями стекал по вискам, щипал глаза, смешиваясь с кровью из рассечённой брови. Грудная клетка ходила ходуном, жадно втягивая спёртый воздух, словно он только что вынырнул из ледяной воды.       Напротив тяжело хрипел его противник — гора мышц с татуировкой змеи, обвивающей бычью шею. Два метра живого веса, кулаки как кувалды, глаза мутные от адреналина и дешевой химии. Чонгук не спрашивал, под чем он. Не его дело. Он просто стянул пропитанную потом футболку и швырнул её в угол.       Толпа взревела, когда громила рванулся вперёд, как танк, целясь кулаком в голову.              Чонгук ушёл в сторону — движение было резким, на грани рефлексов, — и тут же ответил коротким жёстким хуком под ребра.       Отдача от удара прошила руку тяжелой, тупой вибрацией до самого плеча. Громила охнул, но по инерции попер дальше. Его кулак всё-таки зацепил Чонгука, врезавшись в бок. Боль вспыхнула мгновенно, вышибая воздух, но Чонгук лишь стиснул зубы, подавляя желание зашипеть.       Он двигался как хищник — мягко, выжидающе. Тело работало на автомате, память мышц была надежнее мыслей. Тёмные, цепкие глаза следили за каждым микродвижением врага: вот он переносит вес, вот сжимает пальцы, вот выдыхает с хрипом перед атакой.       Чонгук намеренно опустил руку, открываясь. Удар в скулу он принял вскользь, лишь чтобы сбить ритм противника. Кровь горячая и соленая, хлынула из разбитой губы, заливая подбородок.       Это был сигнал. Толпа бесновалась, кто-то швырнул пустую бутылку, и она разлетелась звонкими брызгами о прутья клетки. Чонгук шагнул внутрь обороны громилы. Дистанция сократилась до нуля. Локоть взлетел вверх, врезаясь точно в челюсть. Хруст.       Громила пошатнулся, изо рта брызнула кровавая слюна. Он попытался выпрямиться, но Чонгук не дал ему ни секунды. Колено с размаху влетело в живот, выбивая остатки воздуха. Громила согнулся пополам. Финальный удар — кулаком в висок — поставил точку. Тело рухнуло на бетон с глухим, влажным шлепком, словно мешок с сырым песком.       Толпа взорвалась. Крик, свист, топот — всё слилось в одну давящую какофонию. Но Чонгук уже не слышал их отчетливо. Звон в ушах — высокий, тонкий, как скрежет металла по стеклу — отрезал его от реальности.       Он стоял над поверженным, тяжело дыша. Кулаки всё ещё были сжаты, пальцы мелко дрожали. Тело требовало продолжать бой, хотя разум понимал: всё кончено. Кто-то бросил под ноги смятую пачку сигарет. Чонгук дернулся, вжавшись спиной в холодную сетку.       Вспышка. Песок. Жара. Крики. Сердце забилось где-то в горле. Картинка перед глазами поплыла, подменяя сырой подвал выжженной пустыней.       — Победитель! — хриплый голос ведущего прорвался сквозь звон.       Чонгук моргнул, с силой, до боли сжимая веки. Не там. Здесь. Он вытер кровь с лица тыльной стороной ладони. Ему сунули пачку мятых купюр — влажных, теплых от чужих рук. Он взял их, не считая. Деньги не имели значения. Боль имела. Она заземляла.       Он двинулся к выходу, расталкивая плечами липкую толпу. Чужие взгляды цеплялись за него, как паутина. Кто-то хлопнул по плечу — Чонгук едва сдержался, чтобы не ударить в ответ.       Дверь, ведущая на улицу, была спасением. Он вывалился в переулок, и холодный воздух ударил в лицо.       Здесь пахло мокрым асфальтом, бензином и гниющими отбросами. Дождь лил стеной, смывая грязь подпольного клуба. Чонгук натянул капюшон, пытаясь унять дрожь. Это был не холод. Это была тьма, которая всегда приходила после боя. Та самая смола, что липла к ребрам, мешая дышать.       Он сделал шаг, ботинки хлюпнули по луже. Ему нужно было домой. В свою нору, где можно запереть дверь и не видеть никого.       Впереди, в тени кирпичной стены, мелькнул силуэт. Чонгук напрягся, инстинкты снова взвыли сиреной. Кто-то стоял у него на пути.       Человек шагнул из тени. Черное пальто, черный зонт, скрывающий лицо.       — Ты всё ещё дерёшься так, будто от этого что-то зависит? — голос был тихим, но Чонгук услышал его отчетливее, чем рев толпы минуту назад.       Чонгук замер, забыв, как дышать. Он знал этот голос. — Тэхён?