Кресло для королевы / Chaise a la Reine

По прибытии в столицу Эжен направился не в Морское министерство, расположенное в дворцовом комплексе Имберт, а в резиденцию маркиза де Ла Байль. Он полагал, что должна была существовать веская причина, по которой на письме стояла личная печать маркиза, а не министерская. И это предположение нашло подтверждение — средь бела дня маркиз ожидал его в своем кабинете. Эжен вошел в кабинет, проведённый дворецким, вышедшим специально его встретить, и ощутил, что воздух в комнате тяжел, отчего постарался собраться с духом. Для человека из столь знатной аристократической семьи, как маркиз де Ла Байль, было необычно быть столь преданным служебным обязанностям. Уже само то, что маркиз отложил все прочие дела и ожидал его, было неординарным. — Ваше Превосходительство, надеюсь, вы пребываете в добром здравии? Эжен снял шляпу и раскланялся. Будь это официальная встреча, полагался бы воинский ритуал, но Эжен счёл, что дело частное, учитывая, что маркиз встретил его в домашней одежде, а не в мундире. И даже если дело было не по службе, все же разумно было выказать должное почтение маркизу как старшему в семье. — У меня все благополучно. Нет особых причин для волнений, когда сидишь в столице и перебираешь бумаги. Присаживайтесь, барон Амье. Мне есть что вам сказать. Маркиз де Ла Байль указал на кресло. Эжен сел, как было сказано. Над столом из красного дерева, старым, но искусно сделанным и прекрасно окрашенным, виднелось осунувшееся лицо маркиза. Что же вы собираетесь сказать? Эжен размышлял об этом всю дорогу до столицы, но не мог найти ответа и встретил взгляд маркиза со спокойным выражением. — Барон Амье. —Да, Ваше Превосходительство. —Я вызвал вас, потому что счёл нужным вручить эту повестку лично. Я не желал, чтобы такой достойный дворянин, как вы, был унижен перед каким-нибудь провинциальным судьёй. Маркиз бросил зловещий намёк мрачным тоном и протянул запечатанный конверт. Повестка? Эжен принял конверт из рук маркиза с озадаченным выражением лица. Конверт был роскошен даже снаружи — из тончайшего бархата, переливавшегося зелёным, который мог казаться красным в зависимости от угла обзора, и был искусно вышит золотыми нитями с витиеватым узором из виноградных лоз. Герб, оттиснутый на алой поверхности, изображал трёхглавого орла, сжимающего змею, — символ, который Эжен без труда узнал. Лицо Эжена помрачнело. Становилось ясно, что произошло нечто более серьёзное, чем он предполагал. Трёхглавый орёл был гербом имперской семьи Арди, а орёл, сжимающий змею, мог использоваться только Его Величеством Императором. Таким образом, значение конверта было очевидным. Однако, даже понимая это, Эжен не мог взять в толк, почему это случилось именно с ним. Что же случилось, раз дошло до Императорского Указа? Не кому-то иному, а именно ему лично вручили Указ Императора? Это было совершенно неожиданно. Он никогда не предполагал ничего подобного, даже не ожидал. Эжен был искренне озадачен. Его имя было хорошо известно на море и в некоторых портовых городах Запада, где море и флот имели большое влияние на население. Однако, по правде говоря, его слава ограничивалась лишь западной частью империи и была столь незначительна, что в центре его уже никто не узнавал. Традиционно сильной стороной империи Эстина, граничившей на востоке с воинственным Шааком, была сухопутная армия. В военных кругах империи Эстина обычно думали об армии, и сколь бы велики ни были заслуги флота, их частенько считали несопоставимыми с армейскими. Более того, в то время, когда Эжен достиг пика своей славы в Балумском море, Западная империя вела войну с Восточной. Именно там решалась судьба обоих государств. Так что ситуация становилась ещё более запутанной. Иными словами, пока Император сражался за лучшую житницу континента — равнины Ландриенн, — разгром негодяев из Конфедерации Пяти Наций был не более значим, чем победа над шайкой пиратов — таково было мнение большинства имперцев в отношении прибрежных регионов — и не считалось чем-то важным на фоне сражений двух империй. Эжен хорошо осознавал этот факт, поэтому нынешняя ситуация вызывала недоумение. Честно говоря, он не мог поверить, что Император вообще знает о его существовании. Как бы он ни был ошеломлён, реальность оставалась неизменной, и в его руке по-прежнему находился конверт с императорской печатью. Эжен одолжил у маркиза нож для вскрытия писем, сломал печать и начал читать документ. Смятение и удивление Эжена постепенно улеглись по мере прочтения. Он прочитал письмо дважды, сначала — чтобы ухватить суть, затем — чтобы собраться с мыслями. Он внимательно, вдумчиво изучил всё от начала до конца, затем медленно поднял голову и взглянул на маркиза. — Это повестка, — произнёс он низким голосом. Маркиз испустил тяжкий вздох и кивнул в знак согласия. —Именно так. Повестка. —Это повестка в суд, который будет проводиться в присутствии Его Величества и под его личным председательством? —Так сказано. —… Я не думал, что это будет чем-то хорошим, но всё превосходит мои ожидания. Эжен горько усмехнулся. Как он и предполагал, дело не было связано со служебными обязанностями. У маркиза были веские причины вызвать его частным образом. Маркиз вызвал его в столицу потому, что Эжен должен был предстать перед судом по бракоразводному процессу, который будет вести сам Император. Более того, тот факт, что Император лично указал на необходимость присутствия Эжена, был связан не с тем, что Император знал его, а с тем, что он знал его жену. Его жена обратилась к Его Величеству с прошением о разводе. Что ж, насколько это удивительно, настолько же и вообще возможно, — пробормотал про себя Эжен. Суд по разводу. Это было неожиданно в ином смысле, чем прежде. Моя жена подала на развод? Эжен никогда не думал, что в ней есть такая безрассудная черта. Он всегда считал её робкой и тихой женщиной. Она была аристократкой до кончиков пальцев, как в хорошем, так и в плохом смысле, женщиной, которая неукоснительно следовала рамкам приличия и соблюдала правила аристократического общества. Так зачем же она совершила нечто столь абсурдное? Брак был священен. Он оставался священным, пока его благословлял Бог и гарантировал Великий Кодекс Лекс Ардика, хотя люди часто оскверняли его смысл. По законам нынешней империи можно было изменять, но нельзя было разводиться. Однако, это было не невозможно, просто риск был столь велик, что никто не решался на это. Согласно Великому Кодексу, в случае простых граждан любой, ищущий развода, должен был заручиться поддержкой двух священников, двух судей и двух родственников. Мало того, истец должен был оплатить огромные судебные издержки для проведения процесса, а также представить веские доказательства того, почему брак более не может быть сохранён. Ключевым моментом здесь была так называемая «вина», и если не было оснований для возложения этой самой вины, ходатайство о разводе не могло быть подано. Если же суд не признавал основания законными или достаточными, на истца налагался огромный штраф за нарушение государственного закона. Однако на этом бракоразводный процесс не заканчивался. Если дело доходило до суда и, по счастливой случайности, даже выносилось решение о разводе, проблема всё равно оставалась. В бракоразводном процессе проигравшая сторона признавалась виновной в приведении к разводу и приговаривалась к огромному штрафу. Выигравшая сторона также должна была заплатить огромную сумму за оформление документов о расторжении брака. Если бы нужно было найти слово, наиболее точно уточняющее эпитет «огромный», встречающийся в вышеприведённом описании четыре раза, то это бы было слово «астрономический». Общая стоимость процесса была настолько ужасающей, что любое состояние могло быть растрачено по завершению бракоразводного процесса. Вот почему люди не думали о разводе. Чем богаче был человек, тем хуже обстояли дела, до такой степени, что в аристократических кругах адюльтер был более распространён, чем развод. — Прошу прощения, но я хочу задать лишь один вопрос. Какова же была её причина возложить на меня вину? — спросил Эжен маркиза. Он осмелился спросить маркиза потому, что маркиз де Ла Байль был его дядей со стороны жены. Именно поэтому маркиз чувствовал ответственность за этот инцидент и передал дело лично. Эжен и его жена Луиза познакомились через маркиза де Ла Байль, и именно маркиз де Ла Байль был свидетелем на их свадьбе. — У неё не было причины возлагать вину на вас, барон Амье. Напротив, она подала на развод по своим собственным основаниям. —… Я не понимаю, что вы хотите сказать. Неужели она сама на себя возвела напраслину? — Да, она сама призналась, что совершила прелюбодеяние. Эжену показалось, что он услышал дурной анекдот. Он не мог понять этого, это было абсурдно. Что значит «прелюбодеяние»? Неужели это и вправду единственная причина? Такого не могло быть. Эжен слишком хорошо знал, что это не может быть настоящей причиной, и потому усомнился в ней. Его жена не была дурочкой. Для дворян адюльтер был так же естественен, как десерт после трапезы, своеобразным обычаем и скрытым ритуалом. Личным грехом, который все совершали, но о котором молчали и не выносили на всеобщее обозрение. От сплетника к сплетнику, из уст в уста. Хотя это и циркулировало в качестве тайных слухов, на поверхность это никогда не всплывало. Так же, как неприлично говорить о дефекации за обеденным столом, так и дворяне считали неприличным раздувать проблемы из чужой интимной личной жизни. Эжен узнал вскоре после женитьбы, что его жена имела связь на стороне. Причина, по которой он не упоминал об этом, хотя и знал, заключалась в том, что это была распространённая практика, а также в том, что он и сам не был безгрешен. Он был моряком, который, выйдя в море, мог не возвращаться в столицу по два-три года. Если только он не был святым с куском дерева ниже пояса, сохранить целомудрие было невозможно, и он не был настолько тираничен, чтобы в одностороннем порядке заставлять жену делать то, чего она не хотела, если она была лишена супружеской жизни в самом прелестном юном возрасте. Поскольку это был брак по необходимости, их супружеские отношения, никогда не выходившие за определённые рамки, не слишком отклонялись от общего уровня других аристократических пар, которые были равнодушны друг к другу, но внешне сохраняли минимальную вежливость. — Так она и сказала. Мне стыдно рассказывать об этом самому, но её любовная связь получила огласку по всей столице. Говорят, слухи распространились не только в дворце Имберт, но и среди простого народа. Нет большего позора, чем этот. Маркиз признался с болью в голосе. Его смущало не то, что его племянница совершила прелюбодеяние, а то, что этот факт стал широко известен. Это означало, что его родственница вела себя неподобающе, напрямую нарушила неписаные правила общества, опозорив себя, вызвав скандал, и, тем самым, нарушила закон аристократического общества, заключающийся в том, чтобы «сделать что-то, но вести себя так, будто ничего не произошло». Маркиз происходил из знатной аристократической семьи и ценил честь больше кого бы то ни было, поэтому ему не оставалось ничего, кроме как стыдиться. Однако Эжен уловил в словах маркиза не столько боль, сколько нечто иное. Факт того, что неверность его жены привлекла всеобщее внимание. Именно это зацепило внимание Эжена. Честно говоря, его жена не была настолько красива, чтобы быть у всех на слуху. Хотя она и была довольно миловидной, этого было недостаточно, чтобы считаться столичной красавицей. Даже если одна из её тёток стала женой маркиза де Ла Байль, её семья была скромного статуса, так что считалась лишь мелким дворянством. Примерно то же было и с его семьёй. В случае Эжена единственное, что он унаследовал от предков, — это титул, у него даже не было собственных владений. Другими словами, он был потомком дворянина, получившего титул и поступившего на военную службу рядовым, а не офицером. И именно во флот, а не в армию, где традиционно гарантировался успех. Его жена не смогла бы попасть во дворец Имберт без покровительства своей тётки, маркизы де Ла Байль. Действия его супруги стали предметом общественного интереса. Это означало, что произошло одно из двух: либо жена, ослеплённая страстью, полностью потеряла рассудок, либо любовником жены был человек высочайшего происхождения. — Должно быть, у неё были неприятности. Её Высочество Великая Герцогиня, несомненно, не осталась в стороне. Возникли ли проблемы с местом проведения суда? — спросил Эжен, сглотнув тихий стон, после того как собрался с мыслями. Маркиз был чрезвычайно удивлён услышанным. Он не ожидал, что Эжен сможет угадать истинную личность любовника, услышав лишь часть истории. — Откуда вы узнали? Вы тоже слышали слухи? — Нет, я догадался, увидев повестку. Бракоразводные процессы действительно проводятся в особых судах, но редко когда Его Величество лично является судьёй. Я подумал, не замешаны ли здесь родственники Императора. На вопрос маркиза Эжен ответил так. Услышав его ответ, маркиз был поражён, но, оглядываясь назад, сама логическая цепочка не была столь уж сложна. Относительная лёгкость умозаключения во многом объяснялась малочисленностью императорской родни из-за инцидента, произошедшего три года назад. Особый суд в присутствии Императора редко собирался, если дело не касалось императорской семьи, и среди родственников Императора был лишь один человек, который мог иметь отношение к этому инциденту и находился в положении, реально влияющем на действия Императора. Принц Меррик, Герцог Фернан. Сын Великой Герцогини Алиеноры, единственной оставшейся в живых взрослой представительницы императорской семьи, двоюродный брат нынешнего Императора, шестой в линии наследования трона и единственный достаточно взрослый среди всех возможных претендентов. Говоря прямо, не было другого мужчины, который мог бы быть любовником его жены. Более того, Принц Меррик слыл ловеласом, и даже Эжен, равнодушный к столичным делам, слышал о нём и его похождениях. Такое поведение было обычным для высокопоставленных и богатых дворян, но в случае Принца Меррика оно усугублялось, благодаря мощной защите его матери, Великой Герцогини Алиеноры. — Разве же она могла поступить иначе? Он её единственный сын, и она поздно родила его, потому и безумно его лелеет. Лицо маркиза исказилось от горечи. Так-то оно так, но угрозу это ничуть не уменьшало. Великая Герцогиня Алиенора была от природы высокомерна и заимела ещё большее влияние, став единственной выжившей взрослой представительницей императорской фамилии после катастрофы трёхлетней давности. А Принц Меррик был её единственным ребёнком. Она была печально известна тем, что исключительно баловала своё ненаглядное чадо, и было довольно очевидно, как она поведёт себя в данном случае. — Раз уж речь зашла об этом, позвольте мне кое-что сказать. Маркиз де Ла Байль заговорил нехотя, помолчав мгновение. Создавалось впечатление, что ему неприятно даже поднимать эту тему, словно готовится сообщить дурную весть. — Да, пожалуйста, продолжайте. — Вчера Её Высочество Великая Герцогиня лично посетила это место. Как вы, наверное, догадались, она была здесь, чтобы высказать своё мнение по этому делу. …Она сказала, что не желает, чтобы это затягивалось. Ей неприятно слышать, как имя Принца Меррика разносится у всех на устах. Говорят, что ребёнка нельзя продавать, но именно такой и была принцесса. Выслушав слова маркиза, Эжен криво усмехнулся. Не было никакой возможности для него сказать, что благородная принцесса оставила прямой наказ, словно была всемогуща. Если хочешь всё уладить, у тебя нет иного выбора, кроме как всё уладить. — Я понимаю. Я тоже не хочу, чтобы это получило излишнюю огласку. Мы будем сотрудничать, чтобы обеспечить скорейшее завершение процесса. Он был всего лишь командующим флотом. Будучи вице-адмиралом, а не полным адмиралом, было невозможно бороться против одного из самых влиятельных людей империи. Если бы он любил свою жену до безумия, всё могло бы сложиться иначе, но поскольку брак был безжизненным, он лишь поражался тому, как она умудрилась устроить столь грандиозный скандал, и не чувствовал ни гнева, ни обиды. Быть рогоносцем в глазах общества не имело для него большого значения, поскольку он мало интересовался славой в столице.